Вкус ужаса: Коллекция страха. Книга III

— Эй, Блестка, как жизнь?

— Привет, Кристос.

Она попыталась его обойти, но он не пропустил. Индейцы всегда держались в школе обособленно, если не играли за спортивную команду или что-то вроде того. За все три года в старшей школе Блестка ни словом с ними не перебросилась и не понимала, с чего вдруг такая перемена отношения. Ей не нравилось, что Кристос мешает пройти, ей не нравилось, что со стороны она кажется дурой, которая не может справиться с ситуацией. Но он не пропускал.

— Слушай… Ты глотаешь музыку, так ведь?

— Это не твое собачье дело!

Она попыталась протиснуться мимо, но он быстро загнал ее в угол и заговорил, быстро и твердо. Даже музыка внезапно поблекла, хотя и не стихла совсем. Кристос как-то помешал восприятию.

— Слушай, это реально дерьмовое дело. — Он оглянулся по сторонам, словно опасаясь незваных слушателей. — У меня есть кузен, Мигель, он работает в ресторане «Танцующий Орел» в Касабланке, знаешь?

Блестка ничего не сказала, даже не кивнула, и он продолжил:

— Мигель не устает говорить своему боссу о женщине, которая заказывала музыку. Эта женщина, англичанка, похоже, выглядела как его ожившая мечта. Работала с какой-то рок-группой, вроде искала им место для концерта. Она дала ему таблетки, которые позволили ему слушать музыку группы у себя в голове. Об этой группе никто ничего не слышал, какие-то «Стардасты и Спейсдримы»…

— Хватит…

— А через пару дней он начал прыгать и танцевать, в упор не видя и не замечая ничего, кроме музыки, которую слышал только он. И начал искать в пустыне эту сучку, эту Никки…

Блестка схватила его за воротник:

— А ну стоп. Никки?

— Никки. Мигель постоянно говорил о женщине по имени Никки. А потом ушел совсем, искать эту группу, и о нем уже две недели ничего не слышно, а теперь ты ведешь себя точно так…

— Заткнись!

Блестка оттолкнула его и, плача, побежала по коридору. Опомнилась она только на полпути к дому.

Музыка вернулась, набрала полную громкость, как только Блестка вышла из дверей школы, и теперь осталась лишь мелодия, дорога перед глазами и изображение на внутренней стороне век. Блестка немного потренировалась и поняла, что может регулировать уровень звука, стоит ей только подумать об этом. В ее голову словно вмонтировали сенсорный пульт управления музыкальным центром, который они с Мари видели в супермаркете несколько недель назад. Ей стало интересно, есть ли у громкости верхний предел, и она продолжала накручивать звук, даже когда из левого уха потекла кровь. К тому времени как под ногами захрустел гравий дорожки к дому, футболка с надписью «Твоя мать сука» пропиталась кровью. И стала выглядеть еще круче. Блестка заткнула ухо обрывком туалетной бумаги, чтобы не пачкать подушку, и рухнула в постель.

Очнулась она много часов спустя, снаружи было темно, но на востоке небо уже понемногу светлело. Блестка отправилась в ванную, набрала стакан воды и разом проглотила оставшиеся капсулы. Музыка внезапно прекратилась, и на секунду ей показалось, что она сейчас выберется из собственной кожи, как бабочка из кокона. Но поначалу не поняла, что с этим нужно делать.

А потом подошла к окну и посмотрела на горизонт, туда, где заканчивался город и в небо над пустыней поднимались горы Сандия. Она знала, что это невозможно, и все равно видела Ника, стоящего у подножия горной гряды. Он скрестил руки на груди и улыбался, словно ждал, когда она подойдет. На западе громыхала гроза, которая часа через два могла добраться до Альбукерке. Возможно, подумала Блестка, в пустыню удастся проскочить до дождя.

Она поспешно влезла в грязные джинсы, натянула футболку с «Соке Dares». В таком прикиде она самой себе казалась маленькой и беспомощной, но в том-то было и дело: такую неприметную мелочь никто в мире не станет запоминать, останавливать или приставать. Да и кто посмеет причинить ей вред, когда ее защищает Ник?

Тихонько приоткрыв дверь спальни, она на цыпочках спустилась по лестнице в холл. Впрочем, мать храпела так громко, что с тем же успехом Блестка могла бы топать, как слон. На всякий случай она заглянула в комнату матери — ни намека на присутствие Родстера — и только потом вышла через гостиную.

Ее всегда удивляло, насколько тихо становилось вокруг за несколько часов до рассвета. Сейчас, когда музыка перестала звучать, тишина казалась особенной. Хотя, может, действительно только казалась. Блестка чувствовала в ушах какую-то вибрацию — помимо звука собственной крови. Так, наверное, змеи ощущают вибрации дороги, на которую собираются выползти.

Ну, хоть из уха больше не течет, — подумала она, подходя к двери. И тут почувствовала что-то влажное между ног. Черт, вот только месячных мне сейчас не хватало, толку-то с ними выходить. Добежав до туалета, она быстро подмылась, вставила тампон и поменяла трусики, а затем снова бросилась к двери.

Небо было черным, звезды рассыпались по нему, как цветные цукаты, конфетти или что-то такое. Мама Мари обычно украшала такими шоколадные торты на их дни рождения. Блестка на секунду вспомнила о Мари, но воспоминание было туманным, вроде старой мечты о подруге, с которой можно поделиться сокровенным. А потом луна скрылась за облаком, первым из надвигающегося грозового фронта. За дорогой все еще сияла в лунном свете пустыня, похожая на черное полотно с блестящими серебром кляксами полыни.

Несколько минут — и Блестка оказалась там, в темноте и одиночестве, далеко от дороги. Обходя холмики, которые могли оказаться гнездами пауков или муравьев, она зашагала к горам.

А что случится, — думала она, — если я уйду и никогда не вернусь? Она представила себе, как умрет в этих горах. И что? Неплохой способ со всем покончить. В прошлом году девчонка из десятого класса наглоталась успокоительного, которое пила ее мать, и заработала передоз. Блестка вспомнила выпускника, который несколько лет назад повесился в раздевалке в шкафу. Ходили, правда, слухи, что это было не самоубийство: просто не рассчитал, заигравшись. Несколько ребят из футбольной команды говорили, что рядом с телом нашли гей-порно, но какая уже была разница? Смерть есть смерть. Хотя лучше, конечно, умереть под звездным небом, заснуть и не проснуться, почувствовав напоследок тепло первых солнечных лучей.

Она все шагала к горам на севере. В отдалении виднелась Индиан-Скул-роад, полоса асфальта извивалась и исчезала в горах, закрывших горизонт. На шоссе 40 вдали мелькнула двойная полоска фар. Кто-то уезжал из штата. Зачарованная земля, мать ее, — подумала она. В школу ей сегодня явно ни к чему.

Возможно, я останусь тут часов до десяти, а потом просто пойду домой. Мать к тому времени наверняка будет на работе. И все получится просто здорово. Мать уходила обычно в восемь утра и возвращалась в половине девятого, вечером, поэтому она наверняка решит, что Блестка отбыла свое в школе. Из школы не станут звонить насчет прогула раньше 9:15 утра, так что она сможет стереть сообщение с автоответчика, а потом написать записку, вроде как от матери. Или что-то типа того. Позже она что-нибудь придумает, как и бывало обычно. Если оно будет, это «позже».

Внезапно музыка снова заиграла в ее голове, и в тот же миг она увидела Ника, который стоял почти рядом, на груде камней, и улыбался так, словно ждал ее тут все это время. Ей очень хотелось побежать к нему, но это было бы не круто. Пришлось просто улыбнуться в ответ.

— Я по тебе скучала, — сказала она.

Не круто, зато честно. И обняла.

Он прижался к ней, обмяк и спросил, словно издалека:

— Ты приняла все капсулы сразу?

Он, похоже, совсем не злился, и голосу него был мягкий и тихий; Блестка чувствовала, как этот голос рождается в глубине его груди. Ник был одет в свободные брюки и футболку с надписью «Старлетки и Спейсбои — Тур Тысячелетия». Надпись была нарисована на боку автобуса, решетку радиатора художник превратил в зубастый рот.

Блестка кивнула, прижимаясь к его груди, и он рассмеялся:

— Не беспокойся, все так делают.

Часть ее сознания, какой-то дальний уголок, который еще сохранил способность мыслить, сумел даже разозлиться на такой ответ (он что, со всеми так же поступает?), но злость быстро пропала от вопля сотни разных голосов. Она только крепче сцепила руки.

— Пойдем, — все также весело сказал Ник. — Пора знакомиться с группой!

Он осторожно высвободился из ее рук и развернул Блестку лицом к горам. А потом взял под руку и повел.

Автобус у подножия скал словно материализовался из воздуха: раз — и на месте, где ничего не было, уже едет навстречу он, темный и гладкий. Слева небо прошила молния, раскат грома заглушил рев автобусного мотора. Сам автобус двигался к ним из темноты, его фары слепили, как глаза древнего чудовища, а решетка радиатора выглядела точно так, как у Ника на футболке.

Это был один из тех больших пассажирских автобусов, которыми пользуются «Грейхаунд», вот только ветровое стекло и окна были не затонированы, как обычно, а полностью закрашены черным. Музыка ревела из невидимых динамиков, настолько громкая, что сложно было разобрать мелодию, но ритм совпадал с тем, что играло в голове Блестки. Мысль о том, что с автобусом что-то очень не так, была далекой и смутной, словно поднималась из колодца в тысячу миль, и у Блестки не было времени думать. Автобус вырулил прямо к ней, пришлось отпрыгнуть с дороги, и перед ее носом с шипением открылась боковая дверь.

Блестку тут же окутало облако странного запаха: чуть-чуть похожего на травку, причем неплохую — не то мексиканское дерьмо, которое местная шпана продавала в школе по четвертаку за косяк. Пахло настоящей травой с Ямайки, которую Блестке удалось попробовать пару раз с ребятами из колледжа и от которой она поймала все глюки, что довели Боба Марли до рака мозга. Она глубоко втянула воздух, наслаждаясь тяжелым запахом и тем, как трава щекочет мозг.

Ник первым вошел в автобус, картинно поклонился и протянул ей руку — как джентльмен, но при этом с ехидной улыбкой.

Блестка впервые заметила, как выглядят его зубы — острые и тонкие, — и удивилась, что не почувствовала этого, когда Ник ласкал ее соски и клитор. При виде этих зубов ей на миг захотелось сломя голову бежать прочь, но она подавила это желание и замерла, не вполне понимая, что с ней происходит.

А потом вдруг вспомнила сон, который снился ей несколько месяцев назад: сон о волшебном автобусе в пустыне, который заберет ее от всего — от матери, школы, парней, которые вечно пялятся на ее грудь и никогда не смотрят в глаза. И вот этот автобус возник передней наяву. Внутри ждала травка — классная, заводящая одним своим запахом, — внутри был Ник, который выглядел как ее ожившая мечта, и он протягивал ей руку, другой держась за перила. Он приглашал ее в мир, где больше не будет никаких проблем.

Блестка зашла за ним в автобус. Дверь закрылась, и Ник внезапно растворился в темноте салона. Она почти не видела водителя, который улыбался ей поверх белой полоски воротника над курткой, приветствуя стандартным жестом «добро пожаловать на борт». Автобус дернулся и двинулся.

Вонь травы была настолько густой и ядреной, что Блестка спотыкалась, пытаясь двигаться по проходу. Ник куда-то исчез, не только из виду — его вообще не было, она стояла в этом проходе одна. Виднелись только нечеткие размытые очертания сидений, и появился новый запах, на который она изо всех сил пыталась не обращать внимания.

И вдруг Ник снова оказался перед ней, аккуратно, но твердо взял за руку (почти как Род, — подумала она) и медленно повел дальше по проходу. Автобус казался длиной мили в две, наверное, густой наркотический дым давал о себе знать. Блестка подумала о том, что же тут на самом деле курят и как оно будет чувствоваться напрямую, а не в виде дыма. Ник, казалось, прочитал ее мысли, потому что подмигнул, прижал палец к губам и улыбнулся, поигрывая бровями. Очень похоже на старого комика, который всегда выступал с усами, густыми бровями и сигарой в старых черно-белых фильмах.

Музыка стала еще громче, тяжелая и мрачная, немного похожая на треки «Баухауса» или Мэрилина Мэнсона. Басы грохотали так, что пол уходил из-под ног, вот только шли они не из вмонтированных под потолком динамиков, а словно из самой Блестки. Ей, однако, было не до музыки.

Тот, другой запах, который она так старалась игнорировать и который почти терялся за вонью марихуаны, был мерзким и жутким, он пробирал до самого нутра, и желудок сжимался. Блестку тошнило. Он, похоже, шел от кресел, точнее, от силуэтов в этих креслах. Поначалу ей казалось, что люди просто заснули, но картина начала прорисовываться. Сиденья были чем-то испачканы, и люди на них странно оплывали, словно не сидели, а были… приклеены.

Ей удалось сфокусировать взгляд на сиденьях, и вдруг она поняла, что видит на самом деле: кресла были зубами, а между ними застряли тела на разных стадиях разложения. Глаза приспособились к темноте, дымовая завеса рассеялась, и силуэты приобрели знакомые очертания. Один из них выглядел как Род, а напротив него сидели Кристос и другой индеец. И сидели они не прямо, их словно… искорежило, не оставив ни одной целой кости. Желудок подскочил к горлу, Блестка почувствовала, как изнутри поднимается крик, но не смогла издать ни звука, потому что Ник положил руку ей на плечо и медленно развернул к себе.

Свет в его глазах очаровал ее, заставил замереть, и она услышала тихий голос, который почему-то перекрывал рев музыки.

— Ты моя старлетка, а я твой спейсбой.

Что-то мягко сломалось у нее внутри, и не осталось ничего, кроме Ника и музыки, прекрасной, громкой, ревущей музыки.

Блестка улыбнулась ему и закрыла глаза. Она любила его всем сердцем. Но не хотела видеть, как челюсти Ника сомкнутся на ее черепе.

АРДАТ МАЙХАР

Худший способ умереть

Быть констеблем в таком прыще на дороге, как городок Хакберри в штате Техас, — скучно. Пьяные, любители поколотить жен, детишки, которые воруют арбузы, — вот и весь цвет местного криминального общества. Грабителям нечего ловить посреди лесов восточного Техаса в те времена, когда Депрессия сожрала единственного местного миллионера. Старый Базз Гарли все равно был дерьмом, в долг не давал, а у остальных денег хватало разве что на банку с табаком. От его банкротства никто ничего не потерял.

А вот Пиндары — чем они зарабатывали и как выживали, не знал никто. В городе с населением в двести человек все друг друга знают, и только семейка Пиндар оставалась загадкой с тех пор, как дед их старика перебрался сюда несколько поколений назад. Никто не знал, откуда у них взялись деньги на покупку фермы, но денег хватило даже на то, чтобы вдова железной рукой управляла сыновьями и невестками лет примерно пятьдесят. Гоняла она их, как мулов, и ни разу не слышала «нет». Старухе хватило пороху даже на то, чтобы управлять внуками.

Деньги Пиндаров, были они у них или нет, сводили сума старых сплетников возле парикмахерской. Их сыновья продолжали трепаться о деньгах, когда я был маленьким, но ни одна догадка или слух не подтвердились, так что и правнукам тех старых ослов хватит тем для трепа — если город к тому времени не вымрет от голода. На ферме остались четверо Пиндаров, но двое переехали на север сразу после смерти бабули и возвращаться не собирались. Нам же достались Деннис Пиндар и его женушка Глэдис, и уж она, поверьте мне, была той еще грымзой.

Каждую среду, после проповеди в нашей баптистской церкви, то есть после единственного выхода в «свет» со своей фермы, она выбивала из бедняги Денниса все дерьмо. Что ее так доставало в проповеди, я не знаю. Да и никто не знает, потому что Пиндары появлялись только по средам и не разговаривали даже со священником, который, глядя им в глаза, открыто говорил, что неплохо бы пожертвовать десятину на церковные нужды. Ну и, естественно, ни цента от них не дожидался.

В мире мало вещей, я думаю, способных разозлить людей больше, чем то, чего они не могут иметь, и то, чего они не могут понять. То немногое, что Пиндары покупали в Хакберри, они оплачивали старыми, мятыми и затхлыми долларовыми бумажками. Никто из них не был замечен ни на какой работе, кроме как на самой их ферме, причем урожай они никогда не продавали, так что происхождение мятых бумажек оставалось тайной для горожан. Ходил слушок о сундуке с деньгами, спрятанном на той ферме, но никто и никогда не пробирался дальше крыльца, а чаще всего и дальше калитки, так что о том, где спрятан сундук, оставалось, опять же, только гадать. Если этот сундук вообще существовал, в чем я сомневаюсь.

Когда я был ребенком, сплетни у парикмахерской и на крыльце по вечерам меня мало интересовали. Зато стоило мне дожить до двадцати шести, и меня тут же назначили констеблем, так что сбор слухов начал входить в мои непосредственные обязанности. Дело в том, что, когда округу понадобилось посадить в Хакберри констебля, одного на двадцать миль окружающих ферм и лесов, три старика во главе нашего города решили, что чужак на такой должности им не нужен, а чужаками были все, кого они не знали лично.

Мне же хватало лет, силы, роста и веса, но не хватило мозгов вовремя понять, насколько скучной окажется работенка. В то время я занимался колкой дров в обмен на кукурузу и другие продукты, которыми мне могли заплатить. Другой работы в округе просто не было. Я даже думал податься в город побольше, вроде Тайлера или даже Далласа, поэтому с радостью ухватился за возможность зарабатывать пятнадцать долларов в месяц. Да и начало службы вышло нескучным благодаря Глэдис Пиндар.

Вы не забывайте, на дворе был 1933 год. В глубинке не было нынешнего освещения, телефонов и прочих чудес техники. Так что, когда поздней ночью в среду маленький Анида Ралстон заколотил кулаками в мамину дверь, вытаращив глаза и заходясь криком, что миз Пиндар вот-вот убьет своего мужа, если никто не помешает, я только обрадовался возможности принести пользу. Прихватив старика «Кольта» 45 калибра, я помчался за парнишкой через лес, ручей и поле прямо к ферме Пиндаров. Бежать было недалеко, но раньше я никогда там не бывал, потому что мама терпеть не могла Глэдис.

А это значило, что я впервые увидел знаменитую ветряную мельницу, которая накачивала воду в бак на высоких опорах, откуда она попадала в дом Пиндаров. По слухам, туалет у них тоже был в доме! Пареньку, который вырос в доме со старым добрым уличным сортиром, такое казалось невероятным. Папа объяснял мне, как действует выгребная яма, но мне это казалось жуткой антисанитарией.

У меня не было времени разглядывать мельницу, потому что из главного дома доносился неслабый шум. Крики ярости и боли мешались со стуком и звоном битого стекла. Если они развлекались так каждую неделю, в доме наверняка не осталось ничего бьющегося. И все равно я покосился на мельницу и только потом вынул «Кольт», проверил патроны и двинулся на поле боя. Мальчишка держался позади, на безопасном расстоянии.

Стоило мне взойти на крыльцо, и банка с фруктовым джемом вылетела через дверь, чтобы разбиться об одну из опор крыльца. Стало ясно, что пора прекращать это дело, и я завопил:

— Мистер и миз Пиндар, это Кэл Хэмптон, новый констебль. Пожалуйста, успокойтесь, чтобы я мог с вами поговорить. Криком ничего не решишь. Выходите ко мне, или я зайду к вам, если вы не против.

Ответа не последовало, но шум прекратился, что я принял как приглашение пройти внутрь. В комнате царил разгром. Все, что там было стеклянного, разбилось, мебель была разбросана и перевернута. К счастью, керосиновая лампа уцелела высоко на полке, и эта компания не сожгла дом вместе со всем содержимым. Я прищурился в сумраке комнаты, пытаясь разглядеть людей, и тут меня ткнули в грудь. Только тогда я догадался опустить голову и заметил крошечную женщину, все еще не старую. Весу в ней было килограмм тридцать шесть, и укомплектована эта хрупкость была глазищами, которым в самый раз было сверлить железо.

— Что тебе, мальчик? — провизжала она.

За ее спиной возникло движение, тощий молодой человек выбрался из-под перевернутого дивана и застонал.

— Как насчет спасения моей жизни? Кажись, именно этим должен заниматься страж порядка.

Я раньше никогда не слышал, как люди скрипят зубами. Она заскрипела, и звук получился просто жуткий. А потом занесла руку дня удара, и мне очень не понравился вид ее кулака. Я видел отметины на лице и теле ее мужа и не хотел заиметь себе нечто подобное на уровне ее роста, так что поднял ее на руки и усадил на диван рядом с Деннисом. До сих пор удивляюсь, что обошлось без царапин и укусов, потому что вела она себя как пойманная дикая кошка.

То была моя первая встреча с этой парочкой, и я смог успокоить их, не доводя дело до кровопролития. Но я догадывался, что такой мир ненадолго, и не ошибся. Деннис не мог бросить ферму своей семьи, а она не перестала вытирать им все полы по вечерам в среду, так что я оказался прав и перестал с ними возиться. Даже если они в итоге убьют друг дружку, как ни крути, это никого не огорчит.

И все шло нормально, когда я прекратил попытки усмирить Пиндаров. Программа общественных работ начала давать рабочие места, мужчины строили дороги и мосты, даже разбивали при дорогах вполне симпатичные парки со столиками и скамейками. Мало-помалу рацион местных жителей перестал состоять из выловленных в реке сомов и того, что удалось отбить на огороде у поссумов. Я женился и переехал в собственный дом, родились ребятишки, а на работе я все так же приглядывал за лунатиками и ворами арбузов.

Конечно, в городе не обходилось без семей вроде Педди или Вендерсов, которые не упускали шанса нажить себе проблемы, но я умел с ними управляться. Достаточно было поймать ближайшего Педди или Вендерса, выписать ему чертей, и остальные тут же успокаивались на месяц или два. Жаль только, порой думал я, что такой метод не сработал с Глэдис Пиндар, потому что в меня с самого рождения вдалбливали мысль о том, что женщин бить нельзя ни при каких обстоятельствах. И переступить через себя я не мог, сколько бы ни видел мужей, регулярно избивающих жен, даже когда в этом не было смысла.

К началу Второй мировой я дожил до пенсионного возраста, но у меня была семья, и работу мне оставили. Не было других желающих на это место, а зарабатывал я всего тридцать баксов, прожить на которые удавалось только благодаря продуктам с собственного огорода. К тому же я лучше всех справлялся с работой, которую к тому времени разнообразили подростки на родительских машинах, слишком быстро ездящие по грунтовым дорогам и то и дело заканчивающие свой путь в канавах. Со мной в качестве стража порядка округа была тихой.

А потом правительство решило оборудовать лагерь для военнопленных посреди леса в шести милях от Хакберри. В какой-то степени это было разумно. Им нужны были работники для прокладки дорог и узкоколеек, служащих для вывоза лесоматериала, который те же пленные должны были поставлять. У нас же по поводу лагеря были смешанные чувства. Старики у парикмахерской, которым все равно нечем было заняться, только об этом и говорили. Им совершенно не нравилась идея о том, что группа молодых, сильных немцев появится неподалеку от местных девушек, никогда не знавших никого, кроме соседей и родственников. Большинство браков в городке и так были в определенной степени смешанными, просто потому, что выбора не оставалось, бензин был дорог и мало кто путешествовал. Война забрала многих молодых парней, и даже я понимал, что лагерь, полный молодых, сильных и совершенно чужих здесь мужчин может стать причиной проблем, о которых правительство даже не догадывается.

Но я представить себе не мог, какие проблемы возникнут на самом деле. Пришлось потратить немало времени на поиск девушек, которые отправлялись за ягодами (несмотря на то что для ягод был не сезон) и попадали в болото или терялись в чаще леса. И немало времени на поиск военнопленных, которые без труда пробирались за ограду лагеря — не особо укрепленного, потому что бежать было некуда. Стоило им выбраться в лес, и они тут же обнаруживали, что понятия не имеют, как выживать в дикой природе Восточного Техаса. Даже те парни, что дома привыкли к лесам, были буквально счастливы, когда я находил их и возвращал в лагерь. Вполне возможно, что они выбирались к девушкам, но вместо этого находили клещей, ядовитых змей и рысей.

В итоге я не мог посещать парикмахерскую и церковь так часто, как привык, и больше года просто не успевал задуматься о Пиндарах. Вот почему меня так удивило, когда Мэтти, моя жена (и троюродная кузина), однажды за ужином сказала:

— Знаешь, Кэл, Пиндары уже месяц не показываются на службах. Миз Кери даже предлагала отправить к ним кого-то, чтобы проверить, все ли там в порядке, но добровольцев не нашлось. Глэдис такая стерва, что никто не знает, с чем придется столкнуться.

Для меня это стало шоком. То, что Пиндары появляются каждую неделю, слушают молитвы, а потом устраивают драку, давно превратилось в неотъемлемую часть нашего мира, вроде комаров при жаре.

— И ты хочешь, чтобы я поехал к ним и проверил? — спросил я. — Неплохо для разнообразия. Честно говоря, я уже очень устал от погони по лесам за беглыми немцами и нашими девицами. И очень удивлюсь, если на следующий году нас в городке не будет наплыва крепеньких белобрысых младенцев, потому что мне одному никак не справиться с происходящим.

Она склонилась ко мне и сжала мою ладонь.

— Я буду очень благодарна, Кэл. Когда что-то привычное, словно восход солнца, вдруг резко прекращается… это странно. Может, кто-то из них заболел или она наконец добила муженька… — Мэтти осеклась, словно сама испугалась своих слов.

На следующее утро я отправился к Пиндарам. Но так как жил я уже в Хакберри, а не на ферме отца, пришлось брать «Плимут» 1930 года и катить по избитым колесами лесовозов дорогам через лес. Примерно в 8:30 я добрался до их ворот и посигналил. Невежливо, знаю, но деревенские ребята, знаете ли, держат собак, способных откусить вам ноги раньше, чем вы представитесь. Однако собака не показалась и не залаяла, никто не вышел на крыльцо, так что пришлось самому идти во двор.

— Миз Пиндар? Это Кэл Хэмптон! — закричал я, потому что у нее в доме вполне могло оказаться оружие, о котором я не знал. — Мистер Пиндар? С вами все в порядке?

Ответом была долгая тишина. А потом топот ног — и дверь дома распахнулась.

— Мы в порядке! Уезжайте! — провизжал голос, который невозможно забыть.

— В городе волнуются, потому что вы перестали приходить в церковь. — Я старался говорить как можно спокойнее.

— Передайте им, что мы в порядке. Нам ничего не нужно и не будет нужно. Убирайтесь отсюда!

И я убрался, ведь в мизинце этой миниатюрной мегеры было больше властности, чем во всем генерале Роммеле. И забыл о ней на несколько месяцев, потому что на меня внезапно свалилась еще и помощь городу Прецинкт-Три, констебль которого отправился на фронт.

Анида Ралстон к тому времени вырос в призывника, и его забрали на подготовку. Я привык, что он помогает время от времени, когда мне самому не хватает рук, поэтому приехал проведать его во время последней его побывки перед фронтом. Но отправиться в гости я не успел, парень сам пришел ко мне домой в свой последний день.

Выглядел он аккуратным и подтянутым, что было хорошо, но при этом до жути печальным.

— Заходи, садись, Анида, — сказал я, указывая ему на скамью. — Тебя что-то тревожит?

— Миста Кэл, я, кажется, видел призрака.

У него дрожал голос, и я достаточно хорошо знал этого парня, чтобы понять: он не лжет, но при этом боится, что я ему не поверю.

Я положил руку ему на плечо и почувствовал, как его трясет.

— А подробнее? — спросил я.

Он выпрямился и снял фуражку.