Вкус ужаса: Коллекция страха. Книга III

У него остались лишь острые осколки собственной веры. Он не сдастся. И не отступит. Он отказывался покидать этот город. Слишком много здесь было еще работы.

Молли свернулась в клубок на полу, сжимая руками живот. Ее тошнило. Джером опустился рядом на колени, помог ей подняться на ноги, и жена тяжело привалилась к нему.

— Ты ранена? С тобой все в порядке?

Молли глубоко вздохнула.

— Все будет хорошо. Просто я почувствовала, как толкается внутри ребенок.

Он не спросил, почему тогда она так дрожит.

А она не сказала ему, что, судя по ощущениям, ребенок толкался изнутри маленьким копытом.

ДЖОЗЕФ В. ХАРТЛАУБ

Старлетки и Спейсбои

Небо словно покрылось разноцветными брызгами, на светлом голубом фоне парили воздухоплавательные шары всех форм, цветов и их сочетаний. Была суббота, и до полудня оставалось еще несколько часов, но вся немалая территория Парка развлечений была забита до предела, и все новые и новые шары поднимались в воздух под ахи и охи толпы внизу. Блестка, в свои недавно исполнившиеся восемнадцать, слишком уважала себя для того, чтобы по-детски вопить от удовольствия, как делала в пять или шесть лет(да и в двенадцать-тринадцать тоже), и все же воздушный спектакль в небе и на земле волновал ее до глубины души. Обычно она не умела думать с иронией, даже когда это было заданием на занятиях по английскому, но сейчас настал тот миг, когда пришла едкая мысль, что она одна-одинешенька в этой многотысячной толпе.

День начинался совсем иначе. Она приехала на Сан-Тран с подругой Мари, ранним утром обе отправились на Праздник воздушных шаров, чтобы провести там целый день и как следует оторваться. И несколько часов все шло так, как и планировалось: они бродили по парку, разглядывали воздушные шары, сделанные в виде людей, и людей, одетых, как воздушные шары, и все это на фоне величественных гор Сандия, которые поднимались над пустыней к северо-востоку от Альбукерке.

А потом они разделились. Внезапно и ненамеренно, просто Мари увидела Майкла, своего недавно ставшего бывшим бойфренда. Майкл брел в толпе всего в нескольких метрах от них. Мари быстро переговорила с Блесткой (которая заверила подругу, что все отлично и ей совсем неплохо будет одной) и пошла к нему. Майкл улыбнулся, что-то сказал, взял ее за руку, и больше Блестка их не видела, они затерялись в толпе.

Блестка начинала уставать от впечатлений. На нее давило ощущение толпы вокруг, да и голод подавал первые признаки.

Утром она в спешке вышла из квартиры, успев только ополоснуться, быстро нанести макияж и припудрить тело блестками, за которые и получила свое прозвище. Сейчас, в толпе, она высматривала киоск с едой, к которому не тянулась бы очередь в несколько миль. И тут ее схватили за плечо.

Она обернулась и увидела Рода, вырядившегося в серые слаксы и форменную футболку с овальным ярлычком слева. На ярлычке было вышито его имя.

— Привет, блестящая, — сказал он, оскалив в улыбке желтые зубы, которые друзья называли «летними» (между «летом» и «летом» вполне поместились бы еще «осень», «зима» и «весна»), дохнул сигаретным дымом. — Что ты тут делаешь?

— Привет, Род. Ты почему тут, рука устала?

— Шутишь, да? — Он затянулся сигаретой, вытащил из кармана мятую пачку «Честерфилда», протянул ей. Блестка помотала головой, и Род спрятал пачку. — Твоя маманя тоже тут?

— Ты же знаешь, что нет. Она дома, ждет тебя.

— Ага, ну да. Но я освободился раньше и решил малость развеяться перед тем, как к ней идти. — Он снова затянулся и выдохнул дым ей в лицо, улыбаясь. — Здорово, что я тебя встретил. Мне так и так надо было с тобой поговорить. Познакомиться, так сказать, поближе.

Блестка снова помотала головой. Этот идиот ее уже утомил.

— Не стоит ко мне подкатывать, Родни, — сказала она, специально называя его именем, которое он ненавидел.

В июле, три месяца назад, ей исполнилось восемнадцать, и она не раз ловила на себе его взгляды, обычно когда мать отворачивалась, а Род думал, что она его не видит. Сама Блестка скорей отдалась бы бродяге под Уолмартом, чем этой волосатой обезьяне.

— Мне нужно идти.

Она отвернулась и шагнула прочь, но Род схватил ее за руку и развернул к себе, не слишком грубо, но и далеко не ласково.

— Задержись на минутку, — сказал он. — Я просто хочу поговорить. — Он улыбался, но в глазах зажегся неприятный огонек. — Нечего так злобствовать, юная леди.

Она оглянулась, но никто не смотрел в их сторону. Люди шли по своим делам в разных направлениях. Она была одинока в этой огромной толпе. Где-то кричали счастливые голоса, какая-то девушка пищала: «Помогите!» — ей смеялись в ответ. Блестка попыталась вырваться, но пальцы Рода только сжались сильнее, как китайские наручники. Он так и не перестал улыбаться, вот только теперь улыбка была злой, а недовольной. Блестка вспомнила синяки на предплечьях матери, темные пятна, похожие на отпечатки пальцев. Она знала, что это не были метки страсти. По крайней мере не всегда.

— Не дергайся, смысла нет. И не надо ничего говорить матери. Все это касается только тебя и меня…

Внезапно Род замолчал. Он открывал и закрывал рот, но не мог выговорить ни слова. Его голова медленно повернулась влево, он уставился на пальцы, сжавшие его плечо. За пальцами оказалась рука, а за рукой и ее обладатель — один из самых красивых парней, которых Блестка видела в своей жизни. Он был на пару дюймов ниже двухметрового Рода, но, казалось, нависал над ним. Парень весь словно состоял из острых углов и казался вырезанным из цельного камня. Глубоко посаженные синие глаза тяжело смотрели на Рода. Род отпустил руку Блестки, не столько разжав пальцы, сколько отдернув, словно какие-то нити в его руке бритоголовый незнакомец просто перерезал.

— Уйди, — сказал незнакомец, склоняясь к самому лицу Рода. — Быстро.

Род споткнулся, словно потеряв контроль над собственными ногами, парень помог ему выровняться и развернул, почти без усилий, в противоположную от Блестки сторону. А потом толкнул. Род засеменил прочь и растворился в толпе, как побитый пес в знакомой и безопасной стае.

А парень снова развернулся и впервые посмотрел прямо на Блестку. Его глаза были похожи на бездонные озера, жесткость, с которой он смотрел на Рода, исчезла. Когда он посмотрел на нее, взгляд его стал… теплым. Ей хотелось нырнуть в этот взгляд и потеряться в нем навсегда. Он улыбнулся ей, не нахально и не пошло, но так, чтобы все сказать без лишних слов.

— Ты в порядке?

— Да, в порядке. Он просто мудак.

— Ты его знаешь?

— Он друг моей матери.

— М-да. — Улыбка парня потеплела еще на сотню ватт. — Надеюсь, у тебя вкус получше.

Они оба рассмеялись.

— Я Ник, — представился он. — Рад познакомиться.

— Я Блестка.

— Тебе невероятно идет это имя, — кивнул он на ее пудру с блестками, и они снова рассмеялись.

Рука Ника оказалась теплой и сильной и в то же время нежной.

— Я действительно рад знакомству, — сказал он и указал на воздушные шары, костюмированных зевак и окружавшую их толпу. — Это все потрясающе здорово. Я тут впервые. А ты?

— А я живу в Альбукерке. И приезжаю сюда каждый год.

— Ну… — Он помедлил и снова просиял своей невероятной улыбкой. — Слушай, я умираю с голоду и хотел бы побольше узнать об этом местечке… и о тебе.

Он оглянулся, заметил киоски с едой и оценил бесконечные очереди перед ними.

— Ты не против пообедать со мной и поговорить?

Ник хотел отправиться в место, где нет лишнего шума. Он остановился в Старом городе, в отеле со своим рестораном, и был не прочь попробовать, как там готовят. Поэтому они сели в разогретый солнцем автобус, а потом прогулялись до «Черч Стрит Кафе». Держаться с ним за руки было так легко, будто они ходили вот так каждый день. И за столиком на веранде, под висящей корзиной с цветами, вместе уминая чипсы и горячий пирог с мясом, они пили лимонный чай «Сан-Фелипе» из запотевших стаканов и болтали, как старые друзья.

Ник рассказал ей, что организовывает выступления рок-группы «Старлетки и Спейсбои». Блестка никогда не слышала о такой. Он рассказал, что группа решила попробовать новую маркетинговую модель: ребята садятся в автобус, приезжают куда-нибудь на открытую местность, где много людей, и объявляют о концерте. Никаких билетов, только добровольные пожертвования. В этом городе он уже неделю, занимается объявлениями и ждет, когда группа его догонит. В следующую среду они устраивают ночное шоу у гор Сандия.

— Возможно, — сказал Ник, гладя ей в глаза, — и ты захочешь приехать.

Она ответила, что пойдет с удовольствием, и оба без слов поняли, что разговор идет не только о рок-концерте.

Ник ни разу не спросил, сколько ей лет, ходит ли она в школу или что-то вроде того. Не спросил ни о Празднике воздушных шаров, ни о жизни, ни о чем другом. А Блестка не спросила его об акценте — похоже, британском, а может, и австралийском — и о том, как он смог появиться в ее жизни так вовремя. Они просто вместе пообедали, а потом она потянулась к его руке, но он опередил ее и обнял. Блестка растаяла и прижималась к нему всю дорогу до его номера в отеле Альбукерке.

Она любила номера отелей. Правда, бывала в них всего несколько раз, во время так называемого отпуска ее матери: однажды на окраине северного Феникса, где бассейн почему-то был устроен на стоянке, а во второй раз в Оклахоме, в дневном хостеле. Блестке нравились простыни, и маленькое мыло, и пластиковые стаканчики в целлофановой обертке, а особенно нравилось, что горничные за ней убирали.

Но в этот раз все было иначе. Комната Ника оказалась на последнем этаже, простыни на кровати хрустели от свежести, кондиционер держал идеальную температуру, а сам номер был просторным и очень светлым. Да и Ник был другим. Она знала, как обычно ведут себя обитатели таких номеров. А Ник даже не коснулся ее бокала, он просто слушал внимательно и отвечал на вопросы, смотрел ей в глаза, а не на грудь, хотя было ясно, что грудь ему тоже нравится.

Она не была девственницей, но до сих пор только украдкой встречалась для быстрого перепиха с парнями своего возраста и за привычные уже тридцать секунд не успевала даже возбудиться. Ник и в этом отличался от всего, что было ей знакомо. Он не спешил, медленно, но уверенно изучая ее, и эта его уверенность сама по себе действовала как афродизиак. Он нежно целовал ее, расстегивая на ней блузку, потом его язык опустился к ее соскам, когда Ник занялся застежкой на джинсах, и еще ниже, когда джинсы были стянуты. Когда он вошел в нее, Блестку обожгло как огнем, она не хотела, чтобы это заканчивалось.

Часть ее сознания вопила, что так не может быть, все слишком идеально: она в постели с парнем, который так похож на ее ожившую мечту, она чувствовала себя невероятно желанной — и в безопасности. Это напоминало американские горки перед самым большим спуском. Ник поднял ее выше, чем она могла представить, и уронил в такую пропасть, что Блестка потеряла сознание.

А когда очнулась, в комнате было уже не так светло. Ник лежал рядом с ней, обняв одной рукой, и смотрел телевизор. И улыбнулся, стоило ей пошевелиться.

— Какой год на дворе? — спросила она.

Он опять улыбнулся.

— Все тот же.

И Блестка со смехом ударила его по руке.

— Уже двадцать минут шестого, — уточнил он.

— Господи, что ты со мной сделал? Никогда больше не смогу трахаться.

— Только не говори, что я тебя испортил, — с притворным ужасом хмыкнул он.

— Боюсь, что так.

Блестка покосилась на экран. Ник смотрел какой-то научный канал. Шла реклама фильма о чудесах природы, медведи ловили розовыми пастями рыбу, выскакивавшую из воды. Блестка и Ник смотрели, как огромная рыбина врезается в камень, который тоже оказывается рыбой. Открылась огромная пасть, проглотила первую рыбу целиком, и хищник снова притворился камнем.

— Вот это, — сказал Ник, — я и собираюсь с тобой проделать.

Блестка рассмеялась.

— Нет. Похоже, ты уже это проделал.

— Нет. Еще нет. Еще не совсем.

Они смеялись и целовались, а потом Ник помог ей встать. И отвел в душ, где под бесконечным потоком теплой воды они намыливали и гладили друг друга, пока Блестке не показалось, что она тает, а кости размягчаются, как резина. Ник на руках отнес ее обратно в постель и укутал полотенцем. Потом позвонил и заказал в номер ужин на двоих. Сервис был на высоте, ужин привезли, как только они закончили одеваться. Ужин был плотным: стейк и картошка на пару, овощи и вода в бутылках. Они сидели на кровати и кормили друг друга, глядя на закат.

Блестка как раз добралась до половины десерта — огромного бананового пирога с кремом, — когда наконец решилась повернуться к Нику:

— Не знаю, как это правильно сказать, но мне придется рано или поздно вернуться домой.

— Я знаю, — ответил он, — а мне точно так же рано или поздно придется отрабатывать зарплату.

Он подошел к своему чемодану, открыл его и вытащил пластиковый пакет. Внутри виднелись семь капсул.

— Группа работает над одним проектом, над новым типом музыкальных систем, если тебе так больше нравится.

Если тебе так больше нравится. Ей нравилось все: его акцент, его глаза, его тело, то, как он себя с ней вел… Она почти различала невидимые струны, паутину, протянувшуюся от него к ней.

Он протянул Блестке пакет.

— Это не наркотик, клянусь. Но если ты будешь принимать по капсуле каждый день, то каждый день сможешь слышать новую песню «Старлеток и Спейсбоев», которая будет играть прямо в твоей голове. Эффекта хватит на два-три дня, но это будет непохоже на все, что ты чувствовала раньше.

Ник взял ее за руку и вложил пакет с капсулами в ее ладонь. И нежно сжал ее пальцы, целуя.

— Все начинается и… заканчивается.

— Я увижу тебя снова? — Эти слова вырвались прежде, чем она сообразила, что говорит вслух.

Ник ответил прямым взглядом.

— Да. И еще до концерта. Я подхвачу тебя еще до среды. Но сейчас, — он встал и предложил ей руку, чтобы помочь подняться с кровати, — нам обоим пора идти.

Они сели на автобус, идущий обратно, к Парку развлечений, где долго обнимались и целовали друг друга под небом, полным воздушных шаров и звезд.

— Увидимся там, — сказал Ник, указывая на горы Сандия.

Сжал ее руку на прощание, заглянул в глаза, отвернулся и растворился в толпе. Блестка чувствовала себя так, словно только что умерла.

К понедельнику она не могла избавиться от музыки в голове.

Поначалу это не было навязчиво. Первую капсулу она проглотила поздним утром в воскресенье. Позже, тем же вечером, Блестка вернулась домой и увидела мать, которая отключилась на диване в гостиной, оставив рядом пустую бутылку водки. Родстер так и не появлялся: видимо, ему не хватило смелости вернуться после попытки подкатить к дочери любовницы. Блестка не знала, нужно ли говорить матери об этом, и решила просто подождать и посмотреть, стоит ли вообще поднимать эту тему до ближайшей ссоры. Будить мать ради разговора не было смысла. Мать храпела громче ударной установки, она всегда так храпела после дозы крепкого спиртного — и при этом любила темный ром «Кэптэн Морган». Сегодня, подумала Блестка, мать неплохо развлеклась с капитаном. И слава Богу. Сама Блестка, счастливая, довольная и оттраханная, могла спокойно подняться к себе и выспаться.

Утром, когда она проснулась, солнце уже стояло высоко в небе, воздух прогрелся. На мобильный пришло сообщение, но не от Ника, как она втайне надеялась. От Мари, которая спрашивала, не хочет ли Блестка и сегодня отправиться на Праздник воздушных шаров. Хрена с два, учитывая вчерашнее, хотя жаловаться на окончание вечера ей не приходилось. Здорово вышло, рассмеялась она про себя. И отправилась на кухню в поисках чего-нибудь на завтрак. Хлопьев или печенья «Поп-тартс» не нашлось, был только одинокий тост, внешним видом вызывающий ассоциации с раскопками доисторических городов. Вспомнив о капсулах, которые лежали в кармане, Блестка набрала стакан воды из-под крана и собралась было проглотить все сразу, но тут вспомнила, что говорил ей Ник. Боже, — подумала она, обхватывая себя руками. — Трахался он просто нереально. Потом встряхнулась и проглотила капсулу. И сам он классный.

Она верила Нику, но все равно удивилась, когда в ее голове зазвучала музыка. Все началось даже не с мелодии, а с нескольких разрозненных нот, доносящихся словно издалека, как из радио в машине, стоящей за несколько кварталов: почти незаметные звуки, которые не стихают, но и не приближаются. Звуки совершенно не мешали думать, просто вертелись в сознании, как ненавязчивый саундтрек. Днем в воскресенье она вышла в «Старбакс», потом вернулась к себе в спальню и решила позависать в Интернете. И все под странный ритм, ненавязчиво пульсирующий ударными где-то глубоко в голове.

Ник ничего не сказал ей о видео, и Блестка ничего подобного не видела, пока не закрыла глаза. Тут-то оно и появилось, в такт едва слышной мелодии. Группа мужиков, больше всего похожих на викингов — с длинными бородами, в рогатых шлемах, с топорами и мечами, — сражались с существами, похожими на женщин, вот только… Это были точно не женщины, хотя Блестка не могла понять, что же с ними не так. Викинги получали по заднице, причем круто: их буквально пожирали целиком, а почти-женщины смеялись и кричали, откусывали им головы и улыбались окровавленными ртами. Все было очень живым и настоящим, но повторялось целыми кусками: викингу откусывали голову, его тело несколько секунд дергалось, кровь хлестала из шеи, а потом тело падало.

Музыка стала громче при появлении видео, и Блестка внезапно узнала ее. Это была перепевка старой песни, которую когда-то играла ей мать и рассказывала, что та же песня звучала в родильном зале, когда Блестка появлялась на свет. Это был какой-то «Thursday» «Морфина». Ник тоже был на видео, он стоял сбоку, смеялся и кричал, подбадривая тварей, похожих на женщин.

Блестка села на постели, совершенно не сонная. Викинги, битва, жуткие твари в виде женщин… Все пропало. Только музыка до сих пор звенела в ушах, и на миг ей показалось, что она видит Ника, улыбающегося ей из угла. А потом он исчез, мелодия же зазвучала в полную силу.

Утром она долго лежала в постели, пока не сообразила, что настал понедельник и ей нужно собираться в школу. Поглядев на часы, она скатилась с кровати. Быстро разделась, нанесла на кожу лосьон с блестками, порылась в куче одежды на дне шкафа, выбирая что-то относительно чистое и не мятое. Потом заглянула в кухню, но продуктов для завтрака там так и не появилось. Пришлось задержаться, налить стакан воды и запить им вторую капсулу.

К середине дня, на уроке химии, музыка перекрыла все другие звуки. Мари подсела к ней в кафетерии, чтобы о чем-то поговорить, но все ее слова казались неясной радиопередачей на незнакомом языке: они совершенно не имели смысла. Блестка хотела только одного — слушать музыку. В ее голове словно появился плеер, поставленный на повтор, и он уже играл не тихую жутковатую песню «Морфина». Гремел трек, которого она никогда раньше не слышала, неуловимо похожий на «The Four of Us Are Dying» «Nine Inch Nails», но более мрачный. Ей нравилась каждая нота, она даже пританцовывала в такт. Ее напарник по лабораторной, индеец по имени Кристос, даже покосился на нее и приподнял брови, словно спрашивая, все ли в порядке. Она только кивнула головой. Ей никогда раньше не было так хорошо. И она с нетерпением ждала утра вторника, чтобы принять следующую капсулу.

Блестка не видела снов в ночь с понедельника на вторник, но следующая капсула, похоже, открыла ту часть ее сознания, о которой девушка раньше и не подозревала. Она словно раскололась на три части. Песня в ее голове вполне могла быть еще не выпущенным треком «Puscifer», но отличалась — и не было слов, чтобы описать это различие, — сцены же битв 300-летней давности мелькали силуэтами на ее фоне. А перед глазами оставался этот мир.

И, конечно же, Ник. Ник все время присутствовал рядом и словно нашептывал ей что-то. Она ни на миг не задумывалась о том, какой ее видят одноклассники со стороны — Мари несколько раз пыталась заговорить с ней, но Блестка отпугнула ее, даже не осознавая этого. И отгоняла всех, пока Кристос не заступил ей дорогу в коридоре после химии и не заставил посмотреть ему в лицо. Блестка почти не слышала его слов за музыкой, просто чувствовала, что он говорит, не понимая слов.