Вкус ужаса: Коллекция страха. Книга III

— Вы ж знаете, моя мама живет ближе всех к ферме мистера Денниса Пиндара. С нашего загона для коров видно их задний двор. Я вышел в последний раз подоить старую Дэйзи, это было как раз на закате. И тут я понял, что вижу что-то высокое, тощее и почти прозрачное. А потом это что-то начало стонать, словно ему больно. Жуткий звук.

Анида заглянул мне в глаза и осторожно продолжил:

— Мама говорит, что не видела мистера Пиндара несколько месяцев, а обычно здоровалась с ним, когда он работал в саду или чинил забор. Мама думает… — Похоже, ему трудно было собраться с духом, и все же он закончил: — Мама думает, что миз Пиндар убила его и бросила в ту выгребную яму, которой так гордится.

Я, наверное, вздрогнул, потому что он кивнул.

— Она так думает, миста Кэл, а вы знаете, что моя мама не из тех, кто станет выдумывать такое. Вы не могли бы проверить, как там что? Ма очень расстроена. Говорит, что хватит с нее того, что я отправляюсь в Европу, где война. Ей ни к чему еще об этом волноваться.

А потом он попрощался, я даже позвал детей, чтобы пожали ему руку, и все размышлял над задачкой, которую он мне подбросил. Я был констеблем уже восемь лет, но ни разу не имел дела с убийством. То есть были, конечно, бытовые убийства, из-за границ участков, угнанного скота или если кто застал вдруг жену с любовником. Но от спланированного осознанного убийства меня пробирала дрожь.

Я помахал Аниде на прощание, когда тот сел в машину дяди Нэда, который должен был отвезти его в Темплтон. Пиндары всё не шли у меня из головы. Каким чертом мне узнать, что кроме дерьма плавает в той яме?

Ну а потом у меня наступили жаркие деньки. Старик Эллисон отправился охотиться на оленей, чтобы запасти семье мяса на зиму, и нашел в лесу труп. Такое бывало, но проблемы начались, когда выяснилось, что тело принадлежит федеральному агенту, который работал над каким-то важным правительственным делом — нам даже не намекнули каким, зато прислали шерифа, техасских рейнджеров (ладно, пусть только одного) и даже ребят из самого Вашингтона, и все это на мою старую голову. Все, кроме рейнджера, который оказался коротышкой ростом мне по плечо, понятия не имели, как вести себя в лесу, чтобы не нарваться на змеиный укус и не запутаться в терновнике.

Хуже того, труп пролежал в лесу несколько месяцев, и шансов найти в буреломе следы убийцы практически не было. Будь тот парень местным, все было бы иначе, но беднягу занесло к нам из самого Висконсина, так что о нем никто ничего не знал и не слышал. Ну, ясное дело. Да с какой стати кто-то из наших ребят стал бы стрелять в чужака из Висконсина? Скорей всего, его убили из-за расследования, которое он вел. До этого приезжие спецы додумались только к концу зимы, устав скакать по лесу.

И к концу этого дела я успел забыть о матери Аниды и том призраке. Но парень меня до чертиков удивил. Он написал мне письмо! А в те времена цветной парнишка, умеющий писать, был чертовской редкостью, потому что школ для черных почти что и не было. Анида с задачей справился, и когда я продрался сквозь ошибки и почерк, то понял, что паренек сильно волнуется за мать, которая пишет ему чуть ли не каждую неделю.

И я решил начать собственное тихое расследование, раз уж никто в этой части округа не горит желанием разозлить Глэдис Пиндар. Я поговорил с Мэтти, расспросил даже маму о том, что они по этому поводу думают. Мама была разумной леди, поэтому не стала юлить.

— Я знаю Минти Ралстон с детства и помню, что она никогда не врала. Если она говорит, что там что-то есть, она наверняка это видела. Но будь осторожен, Кэл. Я знаю, ты сможешь найти место, откуда можно будет наблюдать, не попадаясь на глаза Глэдис. Твой заместитель из Темплтона, видимо, не поможет?

Я покачал головой. Солдат этот парнишка или нет, он черный, и его мать тоже, так что писем будет явно недостаточно, чтобы официально запросить помощь и на законном основании несколько недель прочесывать лес. Я знал, что придется действовать в одиночку, рассчитывая разве что на помощь Минти Ралстон.

Забавно, как разнятся ощущения в зависимости от того, кого на рассвете ждешь в засаде: оленя, стаю уток или же призрака на крыше сортира. К тому времени я уже знал о выгребных ямах… даже моя семья в новом доме пользовалась такой же, и дети только радовались и удивлялись, как это удобно — не выскакивать на двор в ледяную зимнюю ночь. Я знал старика, который копал яму для Пиндаров, так что нашел его и выспросил о точном расположении той штуки и о том, какой крышкой ее закрывают. Он пообещал никому не рассказывать о нашем разговоре, и я ему верил.

Так что пришлось скорчиться под кустом и пытаться что-то рассмотреть в рассветных сумерках. Вскоре послышались шаги Минти, отправившейся доить старую корову, и я затаил дыхание, насторожившись. Пришло время проверить, явится ли сегодня привидение.

Не явилось. И на следующий день тоже. Только на четвертое утро я услышал печальный вопль из дома Пиндаров, почти неразличимый за звоном подойника. Я поднялся, раздвигая ветки кустарника, и увидел тонкий силуэт, паривший над тем местом, где, по словам старика, находилась крышка той проклятой ямы.

Прячась в тени, а потом за коровой, я прошипел Минти:

— Нэд сможет выйти, а потом выступить свидетелем? Призрак там, но мне нужен кто-то, кто потом это подтвердит под присягой.

— Он у меня не слишком быстрый, но он пойдет с вами. Я его приведу.

Она понесла ведро с молоком к дому, и вскоре старый Нэд, опираясь на палку, уже ковылял ко мне в ожидании приказов.

Я подхватил мешок, в котором принес лопату и кирку, и мы тихо прошли к задней калитке, ведущей во двор Пиндаров. Силуэт так и парил над выгребной ямой, испуская тихие стоны. Его ничуть не беспокоило наше присутствие, так что я прочистил горло и спросил:

— Деннис Пиндар? Ты там? — И кивнул на засыпанную землей крышку цистерны.

Он ответил странным бульканьем, и я понял, что не ошибся.

— Присядь, Нэд, мне придется немного покопать. Я знаю, что физической работы твое сердце не выдержит, мне нужно только, чтоб ты потом подтвердил в суде, где я это нашел… Если я что-нибудь найду, конечно.

Добраться до крышки было совсем легко. Ее зарыли здесь около тридцати лет назад, и за эти годы лист гофрированного железа проржавел почти что насквозь. Как только лопата пробила этот лист сверху, вонь поднялась невероятная, потому что все собравшиеся газы разом рванули наружу. Но даже все скопившееся дерьмо не могло сравниться с запахом гниющей плоти. Запахом, который нельзя не узнать или с чем-то перепутать.

Я отправил Нэда домой, предупредить Минти, а сам взялся за землечерпалку и запустил ее в яму. С бульканьем и шипением на поверхность поднялось тело. И, клянусь, ничего более жуткого я в жизни не видел. По сравнению с ним даже тот найденный в лесу бедолага выглядел просто красавчиком. И запах от него шел такой, какого я даже представить себе раньше не мог.

Примерно в это время распахнулась задняя дверь дома и Глэдис вылетела оттуда, злая, как целый рой шершней.

— Какого черта вы делаете у меня во дворе и почему роетесь в моей… — Она резко замолчала, заметив, чем именно я занят.

— Миз Пиндар, вы арестованы. Один из сыновей Минти Ралстон уже на пути в город, чтобы вызвать по телефону шерифа из Темплтона. Я только что обнаружил тело вашего мужа в выгребной яме, и никто ни за что не убедит меня, что он сам туда спрыгнул, а потом закрыл за собой крышку.

Она ничего не сказала, даже когда приехал шериф, весь в холодном поту от ужаса, что потревожил самих Пиндаров. Ее губы были сжаты, как пасть капкана. Но отрицать очевидное — тело в яме и то, что никто в целом мире не имел ничего против Денниса Пиндара, — было невозможно. Я смог написать Аниде Ралстон о том, что проблема его мамы решена и суд присяжных не нашел никаких оправданий Глэдис Пиндар.

А теперь я давно уже на пенсии, и война давно закончилась, и Анида вернулся домой к маме и дяде Нэду, чтоб позаботиться о стариках. Я каждый раз хожу по средам на церковную службу и больше не вижу, как бедняга Деннис получает тумаки от своей тощей злобной жены. Да, это рассказ именно о ней, о женщине, которая дважды, а точнее, трижды появлялась в моей жизни. Я порой думаю о том, каково ей в тюрьме. И понимаю, что мне плевать на ее возможные страдания.

Чего я никогда не забуду, так это вони, которая рванулась из той дыры, и прозрачной фигуры бедняги Денниса, парящей над его телом. Разобравшись с делом, мы устроили ему достойные похороны, и теперь он лежит на кладбище рядом с отцом. И я приложу все усилия, чтобы Глэдис закопали на тюремном кладбище Хантсвилля среди таких же никому не нужных убийц. Жаль только, что я не могу засунуть эту тварь в ее же выгребную яму!

МАЙКЛ БОТМАН

Дрожь

Санни Трубадур ждал, когда выдадут деньги по предъявленному чеку, и тут у тротуара притормозил «Кадиллак-Эскалада» Скарпа Рифкина. С тремя сотнями фунтов дерьма человеческого на борту.

Санни понял, что остаток дня только что с плеском ушел в унитаз.

Этого мне только не хватало, — подумал он.

Он сунул чек в карман и хрустнул пальцами. Вечно унылые банковские работники, согласно традиции Города Ветров, тут же плюхнулись на пол при виде Норманна Морриса, известного как Номо, и Л’Дондрелла Уизерспуна, больше известного как О-газм.

— Правильно, — хмыкнул Номо. — Всем уродам лизать линолеум. Жопы сжать, чтобы я никого сегодня случайно не пристрелил.

Санни остался стоять. Номо это заметил.

— А у тебя что, колени не гнутся, уродец?

Санни пожал плечами:

— Колени в порядке. Но падать я сегодня не буду.

Номо приподнял бровь.

— Что-что ты не будешь?

— Чего он сказал? — поинтересовался О-газм.

— Тут нам большой парень заявляет, что не собирается жрать линолеум.

О-газм ахнул.

— Следи за толстухой, — сказал Номо, указывая на огромную крашеную блондинку за пуленепробиваемым стеклом кассы. — Пристрели кого-нибудь, если шевельнется.

Сам Номо направил девятимиллиметровый «ЗИГ-Зауэр» прямо в лоб Санни.

— И кто же тут у нас такой крутой?

Санни уставился на черное дуло.

Все равно жизнь дерьмо, — подумал он.

— Не так уж круто он выглядит, — бросил через плечо О-газм.

Номо сверкнул золотыми зубами, своей гордостью в гетто, и у Санни заболел глаз. Бандит гордился тем, что потратил на свою улыбку столько чужих денег, что любой расист из южноафриканских экспортеров при виде его пасти запел бы «Боже, храни Америку».

— Ну и кто ты у нас такой? — спросил он. — Черный Супермен?

— Нет, — сказал Санни. — Но если ты не пристрелишь меня в ближайшие десять секунд, я отниму у тебя эту пушку и засуну ее тебе в задницу.

— Господи, помоги! — взвыла толстуха за кассой.

Номо покачал головой, словно не веря собственным ушам. Потом моргнул и уставился через плечо Санни на фургон, который затарахтел у обочины.

— Пять секунд, — сказал Санни.

— Да я… — Номо запнулся. Кончик языка вынырнул из золотой пещеры, облизал губы и спрятался обратно. — Да я сейчас…

И Санни бросился на него.

Номо выстрелил, пуля прошла над левым плечом Санни и пробила дыру в витрине банка, запустив сигнализацию. А потом Санни вышиб ствол из его руки.

— Эй! Да ты что, чувак!

Это было последнее, что Номо сказал, потому что в следующий момент подавился кулаком Санни.

— Йо! Йо! Йо! — заклинило О-газма.

Санни схватил Номо за воротник и с разворота повел по кругу. Ствол в руке О-газма беспомощно задергался из стороны в сторону.

— Да стой ты спокойно, урод! — завопил он.

Санни запустил Номо через холл, как олимпиец-дискобол. Номо врезался в О-газма, и оба покатились по полу.

Санни нагнулся за выпавшим пистолетом Номо.

Почувствовав приближение вполне реального шанса огрести еще больше, несостоявшиеся бандиты приняли вызов и поднялись, чтобы продемонстрировать свои таланты. Номо принял классическую киношную стойку кун-фу, О-газм обмочился. Пятнадцать секунд спустя боевая экспозиция напоминала что-то из набросков Пикассо.

Санни выволок их наружу и придал каждому ускорение, оставив на память по отпечатку ботинка сорокового размера на каждой заднице. Номо и О-газм дружно впечатались в «кадиллак» и осели на дорогу кучками дерьма. Миг спустя распахнулась дверца и наружу выбрался Скарп.

— Боже, — фыркнул Санни. — Дерьмово выглядишь.

Скарп выглядел… выжатым, как грейпфрут после встречи с соковыжималкой. Из него, казалось, выдрали все внутренности, оставив пустую оболочку.

Я смотрю на пустую кожуру, — подумал Санни. — Его выдавили досуха.

При виде Скарпа у Санни заныло сердце.

Скарп прищурился на солнце, как крот, только что выбравшийся на поверхность. Потом вытащил темные очки из кармана пафосной полосатой куртки, сделанной под тигровую шкуру.

— Офигеть, — сказал он. — Ты, бро, похоже, неплохо справляешься. Не хочешь поработать?

Санни оскалился. Но потом вспомнил, как ежедневно гнет спину в своей почтовой конуре, окруженный щебечущими сестричками, которые то возятся с ним, как с плюшевым мишкой, то пытаются откусить ему голову, и все это под бессонным надзором супервайзера, Бобби-через-и.

Бобби-через-и был учителем балета, подрабатывавшим на почте до смерти Барышникова. За день до того он пригласил Санни к себе домой на «коктейльную вечеринку с обсуждением перспектив для мальчиков». Санни что-то сильно сомневался в карьере через Бобби и через его «и».

А потом он вспомнил груду счетов, которые отправил в мусорную корзину. И свою машину, коричневый «Форд-Фиеста» с суицидальными наклонностями, вторую неделю скучавшую на штрафной стоянке Рэндольф-стрит.

— Ага, — ответил он. — А что тебе надо?

К пятнадцати годам Томми «Скарп» Рифкин уже сколотил небольшое состояние на черном рынке, приторговывая взрывчаткой. К двадцати одному году подгреб местный рынок крэка-экстази-метамфетамина, умудрившись не перейти дорожку ни одной шишке.

Талантливый развратник — к тому же настолько одержимый всем, что связано с гонками NASCAR, что слово «аутоэротический» приобретало новый смысл — с честью занял место на Стене Дерьмовой Славы Южного Чикаго.

А гнусавый голос Скарпа идеально подходил для описания его логова, состоящего наполовину из трейлерного хлама, наполовину из шика и блеска гетто. Черный кожаный диван стоял между плакатом Малкольма X в рамке и картонной фигурой Дэйла Эрнхардта-младшего.

— Мне нужно, чтобы ты нашел мою девушку и вернул ее, — сказал Рифкин. — За все про все получишь пять кусков наличными.

И начал промокать вспотевший лоб бумажным полотенцем, пока Санни пытался подобрать челюсть со стола.

Пять кусков, — подумал он, пытаясь не пустить слюну.

— Йо, — вспомнил Рифкин. — Ты ж почти стал чемпионом, правда?

Санни напрягся: люди до сих пор узнавали его по три-четыре раза на дню, и это его чертовски достало.

— Ага, — продолжил Рифкин. — Я узнал твой стиль в том банке. Ты был претендентом на титул, бро. Дон Кинг называл твой кросс правой «космическим нокаутом самого Дьявола».

— Это было очень давно, — сказал Санни.

— Бро, я отлично помню, как Чемп жевал твое ухо. Вегас ноль шесть, да? Отвратное было зрелище.

— Пять лет назад, — сказал Санни. — Прошлое — это прошлое.

Санни тогда оставался один бой до звания чемпиона, и надо же было отбойному молотку по имени Барон Флейк уложить его левым апперкотом, после которого у Санни отслоилась роговица, а сам Санни отправился в отключку. И пришел в себя, только чтобы сообразить, что Флейк грызет его левое ухо, глаз заплыл кровью, в голове роятся феи с фонариками, а в поврежденной глазнице полыхает так, словно в ней обосновались адские папарацци.

Больница была дерьмом во всех смыслах.

Потом Санни пытался вернуться на ринг, но проблема была в том, что он каждый раз блевал за канаты, едва услышав звук гонга. Его тренер, непревзойденный Шарки Вашингтон, отвел его тогда в сторону.

— Да у моего трехлапого пекинеса больше шансов на титул, сынок, — прорычал Шарки. — Все кончено.

А потом тот же Шарки, буквально заменивший Санни отца, нагнулся вытереть маты от возвращенного воспитанником завтрака — и рухнул, подкошенный инфарктом.

— Эй, — прокашлялся Рифкин. — Йо, Трауб, ты вообще здесь?

Санни затолкал воспоминания подальше, сосредоточившись на более насущных проблемах. Рифкин явно нервничал и казался таким же фальшивым, как его тигровый костюм. Взгляд Главнообманывающего метался по комнате, как летучая мышь, обожравшаяся стероидов.