Журнал «Байкал» 2010–01

Тысячников, настроив такими словами и рассказав о действиях на каждый день и час похода, мы отпустили. Тогорил-хан с братом поехали отдохнуть в поставленную им юрту, а мы с андой Темуджином поехали к тысяче его воинов и к тому тумэну, который мне удалось собрать для него в верховьях Онона.

Нойоны тумэна и тысячники встретили нас у своих костров приветственными криками, в разговоре были слышны многочисленные обещания быть отныне и навсегда в составе улуса хиянов и служить нойону Темуджину по чести. Я внимательно следил за выражением лица своего анды и понял, что выпавшие на его долю испытания не только закалили его тело и душу, но и наградили не свойственной молодому нойону мудростью — он приветствия и обещания воспринимал вежливо и с достоинством, ничем не напомнил им прежние грехи измены его отцу, но по всему мне было заметно, что поверил он не всем и при более спокойной обстановке со многими нойонами еще разберется.

Но тысяча его нукеров мне понравилась с первых наблюдений и разговоров — все они были крепкими и надежными воинами, было заметно, что эти представители разных племен пришли под его знамя исключительно по доброй воле. Пусть они, как говорил мой брат Тайчар, были сбродом из разных народов, но их объединяло в единое и спаянное войско не происхождение, а общая для всех судьба, единая воля и общий неукротимый дух степных богатырей. Это было для меня и, похоже, для всех монголов чем-то невиданным и трудно воспринимаемым новым, во многом противоречащим древним обычаям единения людей по общей крови, по происхождению, а подчинялись они анде Темуджину не из-за его богатой и славной родословной, а из-за личных качеств бесспорного главаря. Я убедился, что мой анда достойный сын Есугея-хияна, а как далеко пойдут его устремления, пока мне было непонятно, но тайджиутам уже можно было не завидовать. Ночевали мы с Темуджином у одного огня, и мой анда поведал мне горестную историю своего сиротства. Когда он рассказывал про Таргутая и надетую им на его шею тяжелую деревянную колоду, я очень пожалел его, и мне казалось, что эта тяжесть повисла на мне самом, даже заболели плечи.

Ранним утром мы вышли в поход и через два дневных перехода ночью переправились через Хелго и стали на отдых. Во время пути и при переправе через полноводный и бурный поток мы соблюдали всяческую осторожность, дальними караулами и дозорами охраняли свой путь и место преодоления реки, но, как и бывает обычно, сохранить втайне от мэргэдов наш поход не удалось. Время было как раз промысловое для рыбаков — вместе с желтым опавшим листом по Хелго спускалась на зимовку к большой воде речная рыба. Эти рыбаки и заметили нас. Часть из них, уйдя в лес, как мы предполагали, помчалась в курень Хатая Дармалы в Харажи Хээрэ, что в междуречье Хелго и Сухэ, другие могли пробиться в Буура Хээрэ к удуитам Тогтохо. По этой причине мы отдохнули совсем немного, самую темную часть ночи и с рассветом были уже в седлах.

На ставку Тогтохо и ближние к ней два куреня мы свалились с южных холмов в середине дня пятнадцатого числа второй осенней луны. Удуиты о нашем нападении были предупреждены, но каких-либо толковых мер обороны предпринять не успели. Оба куреня были сметены с лица земли нашим злым натиском, люди, кто успели, попытались разбежаться, но были, как овцы, согнаны в одно большое скопище, а кто сопротивлялся — были перебиты и их тела валялись повсюду: у темных пятен вытоптанной травы на местах перевернутых юрт, у коновязей, возле телег у наружного кольца куреней и просто в степи. Охрана ставки Тогтохо и успевшие собраться там воины оказали отчаянное сопротивление, но, не наладив оборону как следует, были почти все перестреляны, заколоты копьями и изрублены саблями. При нападении особое умение боя проявила тысяча Темуджина — там, где она пробивалась к ордо Тогтохо, широкой полосой лежали убитые мэргэды. Большую белую юрту родоначальника удуитов они окружили и захватили с ходу, набросили на открытое тооно множество веревок с крюками и за какой-то миг разорвали ее на куски вместе с войлоком покрытия, стен и решетчатой основой. Но она была пуста. Оказалось, что глава удуитов Тогтохо и гостивший у него Дайр Усун успели выскочить из круга нападавших воинов и вместе с нукерами и частью воинов умчаться вниз по Селенге в сторону долины Баргуджина. Догонять их не имело смысла — их кони были свежими, а наши — подуставшими от похода и нападения. В ту же сторону, к синевшим на севере хребтам бежали пешими, скакали на конях с седлами и без них множество людей: воины, пастухи, прислуга, женщины, старики и дети. Вот их-то наши смогли отсечь от леса и пригнать обратно.

Темуджин, его братья и нукеры, все воины его тысячи, несмотря на наступившую ночь и пользуясь полнолунием, продолжали рыскать по ставке Тогтохо, по обоим куреням, по кучкам рассыпанных там и сям по степи юрт и искать его жену. Наконец, к великой нашей радости, они сотня за сотней с криками: «Нашли, нашли нашу госпожу!» — примчались обратно. Я, Тогорилхан, Заха Гомбо и Бардам, облегченно повздыхав с сознанием того, что главная цель достигнута, присели у огня, вокруг которого мои нукеры положили свернутые куски войлока от ордо Тогтохо. Вскоре к нам присоединился подскакавший Темуджин, который прямо из дашмага хлебнул несколько глотков кумыса, вытер рукой побежавшие мимо рта струйки и с озабоченным лицом присел на кошму.

— С женой все хорошо? — спросил я, с удивлением поглядывая на его потемневшее лицо.

— Да. Она здорова, хорошо чувствует себя и Хоагчин, — в отблесках костра зеленоватым огнем сверкнули его глаза. — Только Бельгутай никак не может найти нашу мать Сочихэл.

В это время на краю ставки у перевернутых юрт приближенных Тогтохо послышались отчаянные крики, чей-то рев, словно изрыгал их не человек, а озлобленный тигр; со свистом, с багровым блеском в зареве пожара замелькали сабли. Было ясно, что какие-то люди с утробным хаканьем рубят со всей силы по живому. Сидевшие с усталым видом сайты разом повернули туда головы.

— Это Бельгутай собрал и казнит воинов Тогтохо, участвовавших в нападении на мой курень, — объяснил происходящее Темуджин.

— Это правильно, — успокоенно промолвил Тогорил-хан. — Теперь надо бы позаботиться о добыче, собрать людей и животных, погрузить на телеги оружие, утварь и всякое другое имущество.

— Хан, не беспокойтесь, выделенные для этого люди уже давно этим занимаются, — обнадеживающе сказал Заха Гомбо. — От их глаз никто и ничто не укроется.

«Вот как грабили наш курень мэргэды, — с неприязнью подумал я. — А хэрэйды не теряются. Это мы с Темуджином думали больше о спасении Борте и других женщин и не подумали о добыче — конечной цели любого набега».

— Теперь очередь за куренями Хатая Дармалы, за хагад-мэргэдами с берегов Сухэ-гола, — решился я напомнить о дальнейших действиях войска. — Вероятно, их уже предупредили, промедление нам невыгодно.

— Да-да, надо непременно их тоже наказать, — тут же согласился Тогорил.

Остальные молча кивнули. Было решено утром переправиться через Хелго и двинуться по реке вверх, сметая по пути всех врагов.

Хатай Дармала не стал отсиживаться в курене и вышел нам навстречу со всем войском, которое ему удалось собрать, не ожидая присоединения воинов Дайр Усуна, которые должны были подойти из Талхан Арала.

Битва произошла в широкой, открытой степи правобережья Сухэ-гола, куда мы подошли во второй половине дня. Мэргэды выстроились для боя по всем правилам: стали двумя крыльями и с серединой, вперед были выдвинуты их знаменитые стрелки, за ними, в середине строя, блеском конских доспехов угадывались всадники тяжелой конницы. Мы развернули оба крыла войска, а середины не было.

Заехав с ханом и нойонами на подвернувшийся холм, мы оттуда хорошо рассмотрели все пространство предстоящей битвы и поняли, что мэргэды будут стоять насмерть, хотя их было значительно меньше нас. Рыскавшие по окраинам степи охранения нам докладывали, что засадных сил у них не обнаружено. Я предложил товарищам начать бой следующим образом: чтобы меньше воинов попадало под безжалостные стрелы противника, которые наверняка были отравлены змеиным ядом, мы в самом начале боя должны были своим левым крылом охватить правую сторону вражеского строя и начать наступление оттуда. Когда они, не имея достаточной глубины строя, под этим натиском смешаются, в дело должно вступить правое крыло наших. Главной задачей было прижать мэргэдов к воде синевшего справа Сухэ и там их добить.

Все мои предложения одобрили, и битва началась по этому плану. Под бой барабанов и крики воинов оба войска сблизились, и расстояние между ними стало меньше тысячи алданов. Первыми остановились мэргэды в надежде на бросок вперед наших сил. Солнце светило нам прямо в лицо, и чуть заметный ветер дул со стороны противника. Мэргэдские стрелки с легким вооружением и другие, более тяжелые воины приготовили луки. Как было обговорено, наше правое крыло с громкими криками стало делиться, с шумом и поднятым облаком пыли тумэн Заха Гомбо отошел влево, Тогорил-хан стоял на месте, а мои два тумэна разом повернули коней влево, потом, пользуясь плохой видимостью для мэргэдов, кинулись огибать справа их правое крыло. Заслышав топот огромного количества лошадиных копыт и гул встревоженной скачкой степи, лучники Дармалы пустили первую тучу стрел. Плохо пришлось бы нам, если бы вместо броска влево мы все ринулись бы вперед — стрелы врагов, на миг прикрыв яркое солнце, ударили оземь прямо перед перестраивающимися хэрэйдами. А в это время мои воины уже выскочили далеко влево, разом повернув вправо, ударили всей мощью в бок правого крыла врагов, сходу смяли его аж до середины строя, и началась страшная рубка. Лучникам Дармалы стало не до прицельной стрельбы — кто, уронив луки, кто, засунув их в саадаки, они вынуждены были вступить в схватку. А тут, за короткое время преодолев эти тысячи алданов, что разделяли оба войска, в дело вступили оба тумэна хэрэйдов. Тысяча Темуджина, умудряясь в этой свалке сохранять строй, бросилась клином в эту мешанину из лучников, легких и тяжелых всадников врага. Им удалось пробиться к середине войска мэргэдов, туда, где колыхались флаги Дармалы, и создать там такую мешанину, отчего в шуме битвы и облаке пыли стало нелегко определять, где свои, а где чужие. Над полем боя теперь стоял сплошной лязг сабель, отчаянное ржание коней и утробные, натужные вскрики дерущихся и пыль, которая покрыла все. Но вот раздались торжествующие крики нукеров Темуджина: «Взяли, Дармалу взяли!» Мэргэды дрогнули, сначала отдельные всадники, потом кучки по десять и более, а потом сотни оставили поле битвы и кинулись прочь, кто назад, кто в сторону реки, куда усиленно мы пытались выдавить их.

К вечеру все закончились. Большая часть врагов, видя неизбежность поражения, сдалась. Многие пытались ускакать прочь, но были перебиты, а несколько тысяч мэргэдов были прижаты к реке Сухэ и погибли, отчаянно сопротивляясь, от наших сабель, копий, стрел или утонули в бурном полноводном осеннем потоке.

Устроив на правах победителей погром в стойбищах унаг-мэргэдов в Харажи Хээрэ, присоединив все отобранное к подошедшему каравану с добычей и пленными людьми, мы ночь отдохнули на Сухэ, дали передышку лошадям и направились в Талхан-Арал в курени Дайр Усуна. В междуречье Орхона и Селенги нас ожидало полное разочарование — оповещенные о нашем набеге увас-мэргэды успели разбежаться и нашей поживой были остатки брошенного в спешке урожая проса и немного скота, который разбрелся по пастбищам и никем не охранялся. На этом наш совместный поход можно было считать успешно завершенным. Улусу мэргэдов был нанесен значительный вред, но оставались в живых Тогтохо и Дайр Усун, оставался побитым и разогнанным мэргэдский народ. Мы понимали, что отныне заимели в северных пределах монгольских кочевий злобного и непримиримого врага, что мэргэды, эти черные собаки, залижут нанесенные нами раны, и все мысли их будут заняты местью нам. А пока. Пока мы были победителями.

Переправившись на правый берег Орхона, мы дали трехдневный отдых лошадям и воинам, подсчитали свои потери и разобрались с добычей, которая была огромной. Все оружие, доспехи и имущество, отнятое у мэргэдов, а также лошади и скот были разделены на четыре части по количеству участвовавших в походе тумэнов. Мой анда, зная жадность Тогорил-хана к добру, кроме выделенной хэрэйдам половины всей добычи, отдал ему и долю того тумэна, который был собран мною для набега в верховьях Онона. При этом Темуджин ничуть не побоялся недовольства этих людей и держался с ними строго и уверенно. Чтобы сгладить эту несправедливость, я, с согласия анды, наградил кое-чем нойонов этих людей. После отдыха мы все направились вверх по долине Ерее-гола к Хэнтэю, где в верховьях трех священных рек: Онона, Хэрлэна и Туул, хэрэйды повернули в свой улус и с облавными охотами ушли. Мы с андой двинулись на Онон.

Продолжение следует

Александр Эрдынеев

Однажды в Бурятии

Повесть[68]

I

К назначенному часу почти все родственники собрались, но за стол сели, когда пришел Санжи-нагасай[69] — самый старший и уважаемый в роду. Ему первому и предоставили слово.

Почтенный Санжи-нагасай говорил долго и обстоятельно. Он лишь изредка делал небольшие паузы, чтобы не сбиться с мысли и не упустить ничего из того, что хотел бы рассказать о дорогой для всех собравшихся Гэрэлме Батуевне. Подробно описывая ее жизненный путь, он старался выделить те поступки, в которых, по его мнению, в полной мере раскрылись добродетели Гэрэлмы Батуевны. В конце своего выступления Санжи-нагасай повернулся к Мунко, сидевшему рядом с ним. Приобняв его, он проникновенно сказал:

— Твоя мама хоть и жила небогато, всегда была готова помочь людям. Она никому ни в чем не отказывала. Думаю, что это поможет ее достойному и счастливому перерождению. — Немного помолчав, Санжи-нагасай убежденно добавил: — Она заслуживает этого.

Пламя зулы[70], словно одобряя благопожелание, слегка колыхнулось.

И остальные родственники с большой теплотой и любовью говорили о его матери. Некоторые из них, пытаясь приободрить Мунко, вспоминали наиболее трогательные, а порою и попросту забавные случаи, связанные с ней. При этом племянницы искренне сокрушались, что все произошло так скоротечно и они даже не успели поухаживать за любимой тетушкой.

«Действительно, кто бы мог подумать, что пустячное, казалось бы, недомогание так резко обострится и неожиданно перейдет в форму неизлечимой болезни?» — печально соглашался с ними Мунко. Пожалуй, только сегодня, а именно на сорок девятый день[71] поминовения, под влиянием традиционных в подобной обстановке разговоров о том, что «душа нашей дорогой и любимой Гэрэлмы Батуевны еще с нами», и он, прежде упрямо отказывавшийся смириться с утратой, стал осознавать ее реальность.

II

— Как бы чего не случилось с парнем, — осторожно начала старая Цырма-хээтэй[72]. — Уж очень он переживает.

— Что ты имеешь в виду? — громко спросил глуховатый Санжи-нагасай.

— Тш-ш, — женщины дружно замахали на него руками.

Они вовсе не хотели, чтобы Мунко нечаянно услышал их пересуды, для чего, собственно, и перебрались на кухню, подальше от поминального застолья.

— Думаешь, тетушка Гэрэлма может забрать его с собой? — испуганно воскликнула племянница Должидма.

— Вот именно, — подтвердила Цырма-хээтэй. — Такое вполне может произойти. Говорили же ему, что надо бы специальную ритуальную молитву заказать в дацане. А он, бестолочь неверующая, ни за что не захотел делать это. «Вы, — говорит, — старье, пережитки, ерунду, мол, всякую городите». Хм-м, «пережитки», — передразнила она Мунко. — Да-а, конечно, мы пережитки, но чтобы ими стать, для этого надо, я думаю, хотя бы до-о-лго пожить, — мудро добавила она.

— Цырма-хээтэй, а что это за история с прозвищем тетушки Гэрэлмы? — робко спросила Балмасу, другая племянница.

— Вот еще одно подтверждение тому, что молитву надо было заказать. Давно известно, что родители часто стремятся забрать своих детей с собой, на тот свет. При этом они вовсе не желают им ничего плохого, а делают это исключительно из большой любви к ним. А Гэрэлма, как все знают, очень любила своего сына, души в нем не чаяла. Из-за ее чрезмерной материнской любви он ведь, бедняга, так и не решился жениться до сих пор. Что и говорить, жили они душа в душу. Но это же, сами понимаете, не вечно. Ну, а что касается ее необычного прозвища «дева Мария», — при этих словах опытная рассказчица сделала многозначительную паузу.

— Ну, ну, — Должидме с Балмасу не терпелось услышать продолжение этой истории.

— Ладно, слушайте, — смилостивилась над ними Цырма-хээтэй. — Я уже не раз говорила о том, что покойная Гэрэлма в молодости была очень красивая, к тому же и очень скромная. У нее самой, по-видимому, сердце ни к кому не лежало. Так вот, когда ей было чуть за двадцать, она как-то, начиная с осени, всю зиму провела на отдаленной таежной заимке в местности Булуун. Жила она все это время со старенькой Хандой. И никто, заметьте, никто, я имею в виду мужчин, к ним не приезжал! А наши парни все в тот год — кто в армии служил, а кто и в тюрьме сидел. Сами ведь знаете, — обратилась она к внимательно слушающим ее племянницам. — Хулиганья у нас всегда хватало. Но месяцев через пять после того, как она вернулась с заимки, она родила Мунко. Ну скажите, от кого она могла там забеременеть? — Цырма-хээтэй торжествующе обвела взглядом притихших девушек. — То-то и оно, что ни от кого! Разве что святой дух или, наоборот, нечистая сила какие-нибудь постарались, ха-ха! А ведь слыла недотрогой! — не удержавшись все-таки съязвила тетушка, вспоминая свои молодые годы. — С той поры у нас и повелось «дева Мария» да «дева Мария». К тому же и старенькая Ханда клятвенно заверяла всех, что никто к ним через буреломы точно не заезжал. Уж бабушка Ханда в жизни никого не обманывала! Прямо непорочное зачатие какое-то!

— Пэ-э, — дружно подивились Должидма и Балмасу. — Просто чудо какое-то! Вот уж точно, непорочное зачатие.

— Самоклонирование, — многозначительно добавила падкая на сенсации Должидма. — Я читала в одной газете, что с научной точки зрения такое возможно в критический для человечества период. Например, когда идут продолжительные войны или какая-нибудь глобальная эпидемия. Короче, когда мужиков не хватает, — подытожила она.

— Ха, мужиков не хватает, — насмешливо передразнила ее Балмасу. — Ты мне лучше скажи, а когда их хватает-то? В нашем улусе вот уж точно эпидемия, только пьянства. От нее мужики и повымирали. Ну а ты, допустим, самоклонировалась в свои-то критические дни?! Не зря ведь ты предпочитаешь, чтобы тебя, как ту клонированную овечку, звали Долли.

Подружки вдоволь побалагурили, увлеченно обсуждая нравственную и эротическую стороны только что услышанной истории. Да и Санжи-нагасай тоже развеселился и одобрительно посмеивался. Очевидно и он, несмотря на глухоту, уловил суть рассказанного.

— Ом мани падме хум, — спохватилась Цырма-хээтэй, внезапно осознав, что в такой особенный, сорок девятый день они явно говорят что-то лишнее. — Пойдемте в комнату, за стол. Нас там, наверное, уже заждались, — испуганно сказала она.

В последнее время, еще до печальных событий, Мунко испытывал смутное беспокойство. Усиливаясь с каждым днем, оно незаметно овладело им полностью, словно предвещая грядущие превратности судьбы. Лишь сейчас ему стало понятно, что это было предупреждение о предстоящей утрате. И действительно, предчувствие сбылось. Последовавшие затем скорбные хлопоты только ухудшили его и без того тягостное состояние. Он остался наедине с невеселыми мыслями и переживаниями. В результате обострилась застарелая язва желудка, которая последние лет пять-шесть не давала о себе знать, словно затаившись в ожидании подходящего случая. Она не давала ему ни минуты покоя. Ослабев от ее безостановочных, изматывающих колюще-ноюще-режущих атак, он именно сегодня почувствовал, что больше не в силах терпеть.

«Не могу-у», — в отчаянии шептал он, мечтая об избавлении.

«Кажется, не все родственники разошлись. Не хотелось бы беспокоить их напоследок». Он потихоньку пробрался на кухню. Не включая свет, попил воды. Боль усиливалась. Учащенно дыша, весь в липком поту, зашел в туалет. Странно, но он даже не подумал о том, что в этой ситуации следовало бы вызвать «скорую».

«Хуже не будет, потому что хуже попросту некуда. Наоборот, будет гораздо лучше, если удастся прямо сейчас покончить с этими страданиями», — убеждал он себя, чувствуя приближающуюся развязку. Очередной приступ неистово рвущейся наружу боли заставил его пошатнуться. Побагровев от чрезмерного напряжения, он сделал слабую попытку натужиться, но совсем обессилел и лишь сдавленно застонал. Но вместо долгожданного облегчения ему стало не хватать воздуха, и он, запрокинув голову, надсадно захрипел и через некоторое время затих.

«Ну, вот и все», — безучастно отметило медленно угасающее сознание, а продолжавшие рефлекторно подрагивать пальцы судорожно дернулись несколько раз и, распрямившись, замерли.

Что-то бледное, парное, какая-то необычная пенящаяся субстанция, поначалу мелкими капельками, а затем, густея и бесформенно клубясь, выступила у него из ушей, носа, особенно обильно между ног, и невесомой дымкой устремилась ввысь. Одновременно улетучилась и боль, и неописуемое, пьянящее чувство полнейшей свободы тотчас охватило Мунко. «Мне удалось сделать это! — безудержно ликовал он. — Я свободен! Свободен от этой проклятой боли, а заодно и от всего, что так мешало мне жить!»

Пребывая в состоянии эйфории, он не сразу понял, что наряду с долгожданным избавлением от телесных мук он каким-то чудодейственным образом избавился и от самого тела. Счастливый и невесомый, он уже парил, оргазмически наслаждаясь этим состоянием, в облаках, постепенно поднимаясь даже выше их уровня.

В этом восхитительном витании — парении — полете его окружала какая-то очень тонкая, наподобие некой сферы, пелена, которая заботливо обволакивала его со всех сторон, оберегая от любого случайного и попросту неосторожного воздействия извне. Мунко с изумлением обнаружил, что небеса, оказывается, совсем не пустынны. Вокруг мельтешили чьи-то приветливые и доброжелательные лица, проплывали неясные, расплывчатые силуэты, и даже проскакал, обдавая всех облачными завихрениями, отряд спешивших куда-то суровых воинов-всадников.

Вдруг впереди появилось туманное облачко, из которого постепенно проступили черты белокурой девочки. Медленно приближаясь к Мунко, она радостно и доверчиво протягивала к нему свои ручки. Она была уже совсем рядом, как вдруг остановилась, потому что наткнулась на невидимую преграду, которая ограждала Мунко от любых контактов. Девочка растерянно огляделась, беспомощно захныкала, капризно затопала ножками.

— Муня, Му-у-нечка-а, — по-детски настойчиво шептала она, все еще не теряя надежды дотянуться до него.

Это напомнило ему далекое безмятежное детство, когда мама ласково называла его так.

«Кто же этот прелестный ребенок, причем явно других кровей. Ангелочек? Но почему без крыльев. — терялся в догадках он. — И откуда эта малышка может меня знать?»

Он было рванулся к ней, но девочка, обиженно сникнув, уже отдалялась от него, превращаясь в печально темнеющее пятнышко на небосводе.

Внезапно не только загадочная малышка, но и сами небеса стали стремительно отдаляться, и вскоре Мунко вновь оказался у себя дома, смутно ощущая, что некто, до поры до времени не вмешивавшийся в события, происходившие на небесах, принялся властно стирать из его памяти все подробности, связанные с невероятным полетом, и в особенности — впечатления от встречи с девочкой.

Впрочем, это витание — путешествие было таким неожиданным и скоротечным, что кроме восхитительного чувства полнейшей свободы, он ничего уже не помнил.

При тусклом свете лампочки, на фоне обшарпанных стен — скрюченное, не подающее признаков жизни тело. Пачка сигарет, выпавшая из кармана.

«Эх, надо было бы покурить», — с запоздалой досадой подумал Мунко (вернее, то, что было когда-то им), увидев рассыпанные по грязному полу сигареты. К собственному телу он, как ни странно, не испытывал ни малейшего сострадания. Более того: оно казалось ему чужим и почему-то омерзительным. Мунко едва не плюнул с отвращением на самого себя. Но будучи бестелесным, он при всем желании не смог бы этого сделать.

IV

Первой заподозрила что-то неладное Балмасу. Ранним утром, подождав на кухне с полчаса, она вначале деликатно постучала в дверь туалета, а затем, встревоженная, побежала будить Санжи-нагасая, который остался ночевать у племянника. Хорошо еще, что Мунко не закрылся изнутри, а то как бы немощный старик с девушкой взломали дверь? С трудом перетащив отяжелевшего Мунко в зал на диван, они обнаружили, что он еще дышит. Родственники знали, что у него обострение язвы, но чтобы до такой степени. Перепуганные, они гадали, сколько времени прошло с тех пор, как он потерял сознание. Час? Два? А может, гораздо больше?!

Энергичная Балмасу тут же вызвала «скорую». Врач бегло осмотрел больного, поставил укол и, убедившись, что дело серьезное, увез его в больницу. К счастью, Мунко попал именно в то отделение, в которое ему было надо, — в гастроэнтерологию. Там он и очнулся уже поздно вечером. По словам соседей по палате, он весь день бредил, причем никто не мог понять, что он говорил. Посмеиваясь, они выдвигали разные догадки, и только один из больных, пожилой мужчина, который лежал у окна, догадался, что новенький бредит на тибетском.

— Лет пять назад я все лето проработал в дацане, на строительстве, — рассказывал он. — Уж там-то я разных молитв наслушался.

Мунко пролежал несколько дней под капельницей и скоро немного окреп. Боли в желудке его уже не мучили. У него даже появился аппетит — несомненный признак выздоровления! Но врачи не спешили радоваться за пациента. Дело в том, что они никак не могли поставить ему диагноз. Больной поступил с симптомами прободения язвы, но ни на теле, ни на нижнем белье у него не было никаких следов крови. Да и анализы как будто бы были в порядке — гемоглобин, лейкоциты и тому подобное. Ну и самое главное: проведенное обследование не подтвердило прободение. Гастроэндоскопия, в просторечии — «лампочка», не выявила никакого свежего очага, никаких, даже микроскопических, перфораций! Старые, давно зарубцевавшиеся следы да стойкий термический ожог части желудка — не то что прободения, вообще никакого признака язвы не было и в помине. В симуляции, слава богу, его никто и не подозревал, он был доставлен в больницу полуживым (или все-таки полумертвым?!). Но что же, в таком случае, это было?

Не мудрствуя лукаво, при выписке в больничной карте написали: «Фантомные симптомы язвенной болезни желудка на почве сильного эмоционального стресса и психосоматической депрессии в период сезонного обострения».

Неудивительно, если уж врачи не смогли разобраться в странном заболевании Мунко, то сам он и подавно не представлял, что же с ним приключилось в ту ночь. Чувствовал он себя вроде бы нормально. Вышел на работу, а подруга Баярма, не на шутку встревоженная, принялась всячески его ублажать, готовя различные каши, паровые котлетки и прочую диетическую пищу.

«Обычное дело, потерял сознание, вот и померещилась всякая ерунда», — думал он теперь о событиях той ночи. Но родственники, переживавшие за Мунко, понимали, что не все так просто. Их житейский опыт подсказывал, если сейчас ему не помочь, то в дальнейшем, не исключено, с ним может произойти еще что-нибудь, причем с гораздо худшими последствиями. Посоветовавшись, они решили показать его Доржи Дугаровичу, известному и очень сильному шаману.

Ради этого Цырма-хээтэй специально приехала в город. Мунко, узнав о планах своих заботливых родственников, поначалу наотрез отказывался от этой затеи. Он противился вовсе не из каких-либо идейных принципов, а просто потому, что не видел в этом никакой необходимости. Правда, после долгих и настойчивых уговоров он все же согласился. Он, конечно, слышал о разных целителях, предсказателях и прочих чародеях, но, считая себя современным человеком двадцать первого века, не очень-то верил в то, что о них рассказывали.

V

Доржи Дугарович недавно переехал в новый элитный поселок, расположенный в получасе езды от центра Улан-Удэ. Цырма-хээтэй была здесь всего один раз, поэтому она не очень уверенно вела Мунко вдоль стройных рядов помпезных особняков. Во дворах, мимо которых они проходили, цвели вишня, черемуха, какие-то другие плодовые. Их аромат и белое цветение приятно кружили голову.

Хотя дом шамана стоял на пригорке, он выглядел скромнее окружающих его коттеджей. В глубине двора находилась еще одна изба, в которой и принимал знаменитый шаман, судя по внешнему виду — вековая, перевезенная из деревни. Постучав в дверь, Мунко и тетушка вошли внутрь.

Доржи Дугарович, узнав Цырму-хээтэй, тепло поприветствовал ее. Пока тетушка излагала ему суть дела, Мунко украдкой разглядывал человека, о котором был так много наслышан. Во внешности этого интеллигентного пожилого мужчины, казалось, не было ничего особенного. Приступив к обрядовым действиям, причем без всякого бубна и других культовых принадлежностей, которые были аккуратно разложены на полке, Доржи Дугарович что-то долго и сосредоточенно шептал над традиционными подношениями — конфетами, печеньем, молоком. Затем он резко взболтнул бутылку водки, принесенную Мунко, внимательно рассматривая то, что было видимо только ему, посвященному. Во время этих действий его лицо застыло в напряжении и стало похоже на древнюю ритуальную маску.

Внезапно он повернулся к Мунко и спросил:

— Что ты почувствовал в тот момент, когда утратил свое тело?

Мунко растерялся и потому ответил не сразу.

— Радость, облегчение, ведь вместе с телом меня оставили и страдания.

Доржи Дугарович словно ожидал именно такого ответа. Он задумался, что-то шепча, будто советуясь с незримым, но мудрым и все понимающим собеседником, затем пристально посмотрел на посетителя и, стараясь не напугать его, негромко произнес: «hунэhэншни гараа»[73].

Смысл сказанного не сразу дошел до Мунко. Он, конечно, слышал о случаях, когда человека еще при жизни покидала его душа, но считал это чем-то загробным, а потому непонятным и даже зловещим. «С тех пор прошло полгода, и все это время я хожу без души? Прямо натуральное бездушие какое-то! Ну а как же я ем, сплю, просыпаюсь? Просто тупо выполняю какие-то действия? Как говорится, не вкладывая душу в то, чем занимаюсь?».

— Хамаа угы, — сказал Доржи Дугарович. — Такое изредка бывает. Самое главное — я вижу, что твоя душа по-прежнему в этом мире. А это значит, что ее можно вернуть, — наполнив ритуальную бронзовую рюмку, он вышел с ней на улицу. Вернувшись через какое-то время, он, немного помолчав, озабоченно произнес:

— Да-а, все гораздо сложнее и значительно серьезнее, чем я предполагал. Это трудно представить даже мне. Так вообще-то не бывает, но, оказывается, с самого твоего рождения у вас с матерью душа была одна на двоих. Именно так, и не иначе. Единое целое, — для убедительности добавил он. — Но после той ночи, правда, не знаю, каким образом, ваши души разделились. Я верну тебе твою душу и думаю, она больше не будет стремиться уйти в верхний мир, вслед за матерью.

Объясняя это, он быстро двигал руками вдоль туловища Мунко, который ощущал мощную, почти обжигающую энергию.

— Что ты сейчас чувствуешь? — поинтересовался шаман.

Вместо ответа Мунко лишь благодарно кивнул головой.

— А теперь слушай внимательно. Хотя это очень трудно понять, но дело в том, что у тебя изначально не совсем обычное происхождение. Можно сказать, не совсем земное. Не зря ведь в вашем улусе так долго сплетничали, когда ты появился на свет: «дева Мария», «непорочное зачатие». И что самое удивительное, — воскликнул он, — они были правы! В твоем случае оно действительно было непорочным. Иными словами, никакой мужчина вообще не был причастен к твоему рождению.

VI

От этих слов голова у Мунко пошла кругом, но многоопытный в общении с посетителями шаман предвидел подобную реакцию. Он почтительно налил «не совсем земному» человеку Мунко пиалу чая. Подождав, когда тот немного успокоится, испытующе взглянул на него, явно собираясь поведать что-то очень важное.

— Настало время узнать правду. В твоем сотворении принял участие ни кто иной как великий могущественный дух, эжин, покровитель местности, где находится твое тоонто[74], Бамуугомбожав Баабай. Он знал, что нарушает строжайший запрет, и сильно рисковал, потому что Суглан духов[75], следящий за допустимым уровнем вмешательства в мир людей, мог очень серьезно покарать его — вплоть до вечного окаменения.

Мунко невольно поежился, с трудом представляя такую участь.

Доржи Дугарович так разволновался, что сам невольно нарушил другое правило: нельзя даже упоминать Суглан духов при людях. Сделав паузу и прочитав молитву извинения перед духами, шаман продолжил:

— У него были причины так поступить. Люди забывают свои родовые обоо и оскверняют святые места, что категорически недопустимо. Иногда они делают это по невежеству, а иногда и сознательно. Люди стали совершать великое множество других греховных поступков, которые пагубно отразятся на последующих поколениях и в итоге могут погубить не только нашу природу, но и весь наш маленький народ. Ну, а твоей матери великий Бамуу являлся в обличье полузверя-получеловека, дикого и сладострастного. Сам подумай, разве она могла раскрыть кому-нибудь такую тайну? Она, бедняжка, лишь очень переживала, что ты можешь родиться хвостатым и косматым, какой-нибудь невиданной и диковинной нелюдью. Но накануне твоего рождения Бамуу явился ей вновь, внушив историю про беглого рецидивиста-отшельника, скитающегося по тайге. О нем ей, естественно, лучше было помалкивать.

Заметив растерянность и даже испуг на побледневшем лице Мунко, шаман поспешил его успокоить:

— Ты лично ни в чем не виноват. Это было решение Бамуугомбожав Баабая. Ему тоже нелегко было его принять и тем самым взять на себя огромную ответственность. Но он сделал это! Так или иначе, ты его сын, и ты будешь вынужден выполнять его волю. Запомни главное: ты его посланник, с помощью тебя он, по-видимому, хочет попытаться исправить ситуацию в мире людей. Береги себя, потому что тебе неизбежно придется столкнуться с непониманием, вероломством и, возможно, с предательством. Что ж, очевидно, такова участь тех, кого верхний мир время от времени посылает для спасения людей, погрязших в своих пороках, — посетовал шаман. — Вспомни хотя бы судьбу того, кому большая часть человечества поклоняется более двух тысячелетий. Теперь ты знаешь свое предназначение, — подытожил он, — и понимаешь, с какой целью Бамуу отважился сотворить тебя, нарушив каноны мироздания. В ту памятную ночь твоя мать, тяжело переживая вынужденную разлуку, очень хотела забрать тебя с собой в верхний мир. Это она явилась в образе прелестного ребенка. Правда, новое воплощение обычно не происходит так быстро. Может, оно было временным? Но в любом случае Бамуу не мог допустить этого и вмешался, вернув тебя на землю, а затем в телесную оболочку. Действительно, ты чуть было не покинул этот мир, так и не успев ничего совершить! Тебе непременно надо съездить на обоо, а также побывать на своем тоонто. Дело в том, что помимо твоего божественного отца, есть еще другие духи — родовые онгоны, которые тоже влияют на твою судьбу. И они сердятся, потому что ты не посещаешь их. Хорошенько помолись там, у березы, троекратно смотрящей вверх, чтобы они вдохновили тебя на нелегком пути свершений. Думаю, Бамуугомбожав Баабай должен явиться тебе там. А в дальнейшем он, несомненно, будет тебе помогать. Не забывай, он ведь твой отец. Но имей в виду, что и он не всесилен. Он вынужден вечно противостоять Аймшагтай шолмосу[76] и его приспешникам в их нечистых и злых намерениях, — шаман говорил уже сбивчиво, через силу. Было заметно, что он очень устал от такого объема непривычной даже для него информации. — С тех пор, как ты родился, Бамуугомбожав Баабай стал еще могущественнее, на последнем курултае[77] его избрали Верховным божеством — покровителем всего бурятского народа. Я преклоняюсь перед ним. Будь осторожен…