Журнал «Байкал» 2010–01

Сказитель Даха временами позволял себе краткий отдых, отпивал из чаши несколько маленьких глотков кумыса, иногда говорил и пел сидя, прикрыв глаза, а иногда ложился на бок и подпирал руками голову. А его внучка все время играла сидя.

Зачарованные улигером мы все не заметили, как в юрте посерело и сквозь тооно пробились первые лучи солнца, снаружи стали слышны шум, гам, топот людей и животных проснувшейся ставки.

— Ну ладно, на сегодня хватит старинных сказаний, — вдруг будничным тоном и обычным голосом, будто бы не он владел нашим воображением всю ночь, проговорил Даха и пошевелил руками и ногами, разминая их.

Находясь во власти ночного сказания, остро сожалея, что летняя ночь так коротка, я простился со всеми и вышел к коновязи, где возле лошадей дремали три моих нукера.

Весь следующий после бессонной ночи день был посвящен обустройству моих воинов. Неутомимый Хормого вместе с братом хана Заха Гомбо проделали все это хорошо и надежно. Прежде всего они проследили за тем, чтобы чуть ниже ставки хана по течению реки Туул нам установили двадцать пять юрт маленьким куренем, определили место для пастбищ наших коней, какое количество мяса и белой пищи и кто будет нам поставлять ежедневно. В середине нашего куреня поставили две юрты для меня — одну белую, предназначенную для моего пребывания, и другую, серую, — для прислуги из трех женщин и одного старика-распорядителя.

Вечером ко мне подъехали в сопровождении десятка нукеров Хормого и Бардам. После того как Бардам придирчиво осмотрел наш курень, а Хормого переговорил с нашими караульными, мы втроем сели за поздний ужин.

— Откуда у вас взялся этот старый борджигин? — спросил я во время еды.

— Даха уже около десятка лет ездит с ранней весны до поздней осени по кочевьям разных улусов. Где бы ни намечался большой праздник или свадьба, там дня за три появляются его пегие лошади. Как он об этом узнает, мне не ведомо, — ответил Хормого. — Он и его внучка, которая выросла в пути, — это те люди, для которых не существует границ владений. Они всегда и везде, будь война или покой, желанные гости.

— Интересно, из каких он борджигинов… — вслух подумал я.

— Он из харачу какого-то рода, не из сайтов. Но людям это безразлично. Главное то, что он хороший сказитель, и память его такова, что является хранилищем многих легенд, преданий и улигеров, — обстоятельно проговорил Бардам и, лукаво покосившись на меня, подмигнул Хормого. — Но ты хотел спросить вовсе не о нем, а о его красавице-внучке. Не так ли, Джамуха-сэсэн?

— Правильно, все правильно, — видя мое легкое замешательство, сказал Хормого. — И ты, и она уже в том возрасте, когда такой интерес закономерен. Ее зовут Улджей, если она запала тебе в душу, знакомство начинай не со сведений о ее предках, даже не со старого Дахи, я знаю, что она воспитана в духе никем не ограниченной воли, синий полог неба и зеленый покров матери-земли ей намного ближе, чем ордо владетелей улусов и белые юрты нойонов. Свою судьбу будет решать только сама, даже воспитавший ее дед никак не сможет повлиять, а родители ее погибли в одной из войн с татарами. Вот такой она дикий цветок, не всякому удастся сорвать.

— А зиму, пургу и морозы где они проводят, есть же у них где-то постоянное пристанище, родное племя и свои близкие по крови люди?! — воскликнул я.

— Я этого не знаю, спроси сам у старика, но думаю, что они зимуют там, где их это суровое время застанет, — ответил Хормого. — Им же никто в приюте отказать не посмеет, это же божьи люди.

Наш тогдашний разговор о сказителе и его красавице внучке на этом и закончился, но эти люди запали мне в душу, и я укрепился в решимости узнать о них побольше. Спал я ту ночь плохо, ибо не один раз во сне грезились звуки моринхура и эта самая Улджей. Утром я встал с твердым намерением найти подходящий повод и поговорить с этой девушкой.

Ждать такого случая пришлось долго: по прошествии нескольких дней Тогорил отправил меня с моими воинами и сотней хэрэйдов из тысячи Бардама на западную окраину улуса и велел под видом облавы на зеренов обнаружить появившихся на тамошних пастбищах найманов, захватить вместе со всем скотом и табунами, пригнать их на реку Туул для разбирательства с самовольщиками, кому бы они ни принадлежали. Наш поход — охота за козами и найманами затянулся на целые пол-луны и был не так успешен, если не считать за удачу несколько сотен добытых зверей. Время для охоты было неурочное и при облаве приходилось много времени терять на то, чтобы отличить самцов от маток, а найманов мы не обнаружили и видели лишь многочисленные следы пребывания людей и животных.

— Я предполагал, что кто-то в ставке узнает про поход и предупредит их, — сказал мне Тогорил. — Хормого надо бы поспешить с выявлением сторонников Инанча-хана.

Я выпросил у хана десять дней для поиска сказителя Дахи и его внучки, которые уже покинули ставку хана и уехали в кочевья хэрэйдов в верховья реку Туул, ближе к монгольским землям.

— Мне некогда было на этот раз насладиться его песнями, — хан грустно улыбнулся, потом окинул меня насмешливым взглядом. — А внучка у него действительно хороша, можно позавидовать тому мужчине, который сумеет ее заарканить. В этом деле тебе никто не помощник, так что дерзай в одиночестве.

Мои тридцать нукеров, ехавшие со мной вверх по Туул-голу, были радушно настроены в ожидании развлечений и новых знакомств. О цели, которую я при этом преследовал, они все знали, за моей спиной посмеивались, часто шутили, но при мне помалкивали.

Старика Даху и его внучку мы обнаружили в третьем курене, там, где река Туул вырывается из южных отрогов Хэнтэя на широкий степной простор. Трава на холмах уже выгорала от нещадного солнца, но ближе к реке она все еще буйно зеленела, и там, в устье какого-то притока реки, издали были видны белые юрты, у воды паслись многочисленные стада овец и коров, поднимая тучу пыли, спускался на водопой табун лошадей. Вдали синели вершины гор, угадывались белесые пики с вечными снегами, в пожелтевшей траве под ногами наших коней стрекотало и звенело множество насекомых, то и дело на курганах показывались разжиревшие до серого блеска тарбагана. Над всем этим господствовало ясное и синее небо, в беспредельной вышине которого парили несколько орлов. Коней и нукеров начинала одолевать жара, беспокоили пауты. Проехав несколько харанов по увалам (какое-то облегчение людям и животным приносило легкое дуновение прозрачного воздуха), нам пришлось спуститься к реке, где из густой травы стали подниматься тучи комаров. Отмахиваясь от надоевших кровопийц, мы свернули к куреню. Я предполагал, что нукеры, которым поднадоели мои поиски, будут не прочь день-другой отдохнуть от долгой и безуспешной езды по жаре и думал на этом стойбище прекратить поиски старика и его внучки, тем более до срока возвращения к Тогорилу оставалось всего пять дней из отведенных десяти. Но в этот грустный момент я у реки заметил среди других лошадей двух пегих коней. Сердце дернулось и забилось сильнее, из-под шлема потекли струйки пота, и во мне вспыхнула такая радость, словно меня ожидала не неизвестность, а горячо любящая женщина и обещанная встреча.

Коротко поговорив с охраной куреня, я оставил нукеров у крайних юрт и проехал к жилищу нойона, которому пришлось открыться о цели моего прибытия. Нойон этого небогатого рода громогласный толстяк о союзе хэрэйдов с задаранами слышал и против присутствия в его стойбище неожиданных гостей не возражал. Договорившись о месте для лагеря нукеров и пастбищах коней, я разузнал о юрте сказителя, который проживал на краю куреня, и поехал к ней. А нойон не хотел отпускать туда меня одного и все время гудел под ухом, что ему неудобно, что это невежливо и тому подобное, но я наотрез отказался от его услуг. Сам не зная, как воспримут меня, я не мог рисковать его присутствием и возможной оглаской своей неудачи.

Даха в юрте был один и отдыхал после бессонной ночи в тени и прохладе. Не зная, что мне делать и как поступить, я постоял у порога, пока глаза не привыкли к полутьме жилища, и громко поздоровался второй раз, потом кашлянул.

— А-а, это ты, молодой нойон задаранов. — Даха приподнялся и указал на стопку олбогов в хойморе. Потом он сел, немного помолчал и сказал, нисколько не удивившись моему прибытию: — а внучки-то дома нет, она ушла с новыми подругами за речку собирать землянику.

— Ничего, я не спешу и могу подождать, — чуть растерялся я. — А откуда вы знаете, что я пришел именно к ней?

— Какое дело может быть у тебя ко мне, ко мне — к старому человеку? Так что, Джамуха-сэсэн, не лукавь. Я еще в ставке хана Тогорила заметил, как ты ел глазами мою Улджей. Теперь, когда ты нас нашел, мне остается только надеяться на твое благородство. Все решайте сами и поступайте согласно судьбе. Когда мы собирались уезжать от хана, Улджей всячески оттягивала отъезд, расспрашивала женщин ставки о времени твоего возвращения и часто вздыхала, смотря на запад. Но что поделать, мы же с ней словно камни, когда-то спущенные по горному скату, долго на одном месте останавливаться не можем, поговорили, пропели свои сказания людям и двигаем дальше. Но я старею, и скоро придется бросить свои кости на чьем-то кочевье. То, что внучка останется одна без постоянного крова, без своего рода и племени, меня постоянно гложет, а время нынче — сам знаешь какое, — старик проговорил все это искренне, с какой-то внутренней дрожью, словно открывал наболевшее перед человеком старше себя и знающим намного больше.

— Если мы с ней сладимся, беспокоиться о ее судьбе тебе не придется, я не тот человек, который может быть с женой несправедлив или груб, — сказал я как можно убедительней и тоже с невесть откуда взявшейся дрожью в груди.

— Прошу тебя, Даха, отдай Улджей за меня!

— Если все то, что слышно про тебя, Джамуха-сэсэн, соответствует твоему истинному лицу, и она согласится сплести нить своей судьбы с твоим предназначением в единый аркан, я возражать не буду. Я много пожил под синим небом, стоптал много трав матери-земли и в людях разбираться научился. Ты не тот человек, который ищет покоя, ты тоже большой валун, который тяжелые обстоятельства пустили по кругу, и ни что, кроме смерти, тебя остановить не сможет. Жить с тобой внучке будет нелегко, но она человек честный и верный. Сами думайте, сами решайте, жить тебе и ей.

Словно окрыленный, вышел я из маленькой юрты сказителя на солнечный полдень, взмолился про себя Вечному Синему Небу, поблагодарил за удачу, взлетел в седло и поскакал за реку Туул в ягодные леса.

Девушек я обнаружил по звонким голосам. Они сидели в тени огромных сосен, отмахиваясь ветками от комаров и мошкары, перебирали и чистили собранные в котелки ягоды. На топот моего коня они разом подняли головы и примолкли. Улджей я заметил сразу, она тоже узнала меня и вся зарделась. Я спешился и отозвал ее в сторону, решив схитрить и отъехать с ней подальше от любопытных глаз хэрэйдок. Она медленно встала, подняла свой котелок с ягодами и задумчиво меня выслушала, остальные девушки стали перешептываться, кто-то хихикнул, кто-то зашикал.

— Твой дед просит срочно тебя приехать, — сказал я ей.

— Что-то с ним случилось?! — встревожилась она и взметнула свои густые брови-крылья.

— С ним все хорошо, но он хочет тебя видеть, и это не терпит отлагательства.

Она молча кивнула, подошла к моему коню, передав котелок с ягодами мне, привычно поднялась в седло и освободила стремя для меня. Косясь на ее длинные загорелые ноги, я отдал ей котелок и сел за нею.

Не помню, какие слова я ей говорил, как убеждал в своей любви, что доказывал и что обещал, но к юрте старика мы подъехали будто бы уже договорившись о женитьбе. Перед тем как войти в свое жилище, Улджей вдруг остановилась, резко повернулась ко мне и взялась за мой боевой пояс.

— Мой дед решил отдать меня за тебя, я не против того, чтобы стать твоей женой и другом, — тихо, но веско начала она говорить, а ее серые глаза в окружении пушистых ресниц смотрели прямо в мои, и во взгляде была решимость, твердость и какое-то неведомое мне отчаяние. — Но ты большой нойон, глава целого племени и, может быть, захочешь взять еще и других жен. Так вот у меня есть одно условие — я буду у тебя единственной. А детей рожу сколько пожелаешь, но других жен у тебя не будет. Запомни это, Джамуха-сэсэн. Если согласен с этим, бери хоть сегодня, хоть сейчас.

Я коротко ответил «Дза!». Она отпустила пояс, я понюхал ее непокрытую голову, и мы вошли в юрту.

Так неожиданно для всех и для себя я женился. Женился без положенного сватовства, вдали от соплеменников в чужом курене, без выкупа за невесту; Улджей вышла за меня без всякого инжи-приданого, взяла с собой только узелок с одеждой и дедов моринхур. Но ни сказитель Даха, ни мои верные нукеры, ни она, ни я этим обстоятельствам не придали даже крохотного значения. И мы были счастливы с самого первого дня совместной жизни.

Громкоголосый нойон куреня, однако, оказался очень хорошим человеком. Когда ему стало известно о случившемся, он тотчас примчался в юрту Зады, рядом с которой мои нукеры разбили свой майханы, и с порога загудел:

— Как это так, Джамуха-сэсэн, ты соизволил жениться в нашем курене, взял нашу гостью и ни слова мне не сказал! Может быть, ты так же молча и тихо собрался уехать? Неужели думаешь, что мои родичи и я отпустим союзника нашего хана без положенного по такому случаю торжества, неужели мы не обрадуем звонкими песнями и тремя мужскими играми нашего бога и ваше Вечное Синее Небо. А хозяева-онгоны священного Хэнтэя! Оттуда же на три стороны бегут монгольские Онон-мурэн, Хэрлэн-мурэн и наш Туул-гол? Неужели же они не получат положенные жертвы?! Нет, Джамуха-сэсэн, такое пренебрежение к святыням и нам, грешным людям, допускать никак нельзя.

— А ты, старый сказитель, уже съевший половину своих зубов, ты, знающий как никто обычаи степных народов, негодный борджигин Даха, ты почему позволяешь ему это? Или отдать свою внучку, свою кровь и плоть, отдать на сторону, словно старый дэгэл или овечку, обычай монголов небесного происхождения?!

Нойон, наверное, мог бы еще долго гудеть на весь свой курень, и крепкие слова укора у него иссякли бы не скоро, но Даха вскочил с олбога, воздел обе руки и сумел остановить старейшину.

— Мы согласны, мы все согласны, просто не хотелось беспокоить малознакомых людей, которых случившееся, думали мы, мало интересует, — проговорил Даха, хватаясь за руки, за пояс старейшины.

— Вот и хорошо, завтра с полудня состоится свадьба, настоящая свадьба, — нойон повернулся и пошел к выходу, но перед порогом резко остановился.

— Невесту. Скоро придут наши женщины и уведут ее в юрту моей младшей жены.

Так благодаря этому достойному человеку у нас состоялась даже свадьба, состоялась неожиданно, но прошла по всем правилам, и праздновали на ней все хэрэйды куреня и мои нукеры. На скачках и в стрельбе победы были за задаранами, но в борьбе среди наших не нашлось человека, способного бросить наземь коренастого, большеголового, казавшегося совсем без шеи хэрэйдского табунщика.

Наутро Улджей и я ускакали за степные холмы, нашли высокое, продуваемое ветрами место. Я воткнул между камней, привязав на конце голубой хадак, высокую ургу, и мы остались одни с нашей любовью. Для нас в тот день перестали существовать сам белый свет, высокое ясное небо, зеленый покров матери-земли с ее многообразными звуками, курень хэрэйдов, мои нукеры. Возвращались мы в юрту Дахи уже в сумерках, и стойбище встречало нас терпким дымом аргала, ленивым взлаиванием собак, блеянием ягнят и вкусными запахали еды из каждой юрты. Так мы с женой уезжали в полюбившееся нам место и на второй, и на третий день. А на четвертый день с самого рассвета мутной пеленой укрыл окрестные горы, соединив степь и небо в сплошное серое пространство, унылый и мелкий дождь. Мы остались в юрте, слушали игру Улджей на моринхуре со старшими нукерами, слушали легенды старого Дахи.

Вечером, когда было уже темно, сказитель долго и молча сидел перед очагом, потом усадил нас с Улджей напротив, помешивая прогоравший аргал, как-то странно заговорил:

— Нойон куреня вчера приходил, сказал, что Джамуха-сэсэн стал слеп и глух, как марал во время гона. Сказал, что на окрестных холмах и курганах развеваются больше десяти хадаков, а ему надо этих девушек потом отдавать замуж, — поднял голову и внимательно посмотрел на нас Даха. — Завтра прояснится, и вам надо уезжать, поеду и я. Повезу, пока тепло, свое дряхлое тело к вершинам Хэнтэя, туда, откуда скатываются на три стороны наши священные реки.

— Может быть поедешь с нами, поедешь в ставку хана, — всполошилась Улджей. — Потом мы уедем на Онон, в кочевья родных Джамухи.

— Не-ет, Улджей, — покачал головой Даха. — Я поеду на Хэнтэй, поеду, пока есть силы сидеть в седле. Обо мне не беспокойтесь: каждая юрта монгола, где я сниму малгай, будет мне родным кровом. А придет время покинуть этот срединный мир — я уйду без сожаления. Людям останутся рассказанные мною улигеры и легенды, найдутся во многих кочевьях сказители и продолжат мое дело. Я лишь звено в непрерывной цепи знатоков старины, были они до меня, будут и после, и связь поколений народа не прервется.

— Очень жаль, Даха, а я надеялся, что ты поживешь с нами, порадуешься правнукам, порасскажешь им свои истории… — начал я приступать к уговорам, ибо считал, что старику пора прекращать свои скитания по кочевьям и обрести покой.

— А еще я скажу вам, дети мои, — старик задумчиво погрузился в себя, окинул невидящим взором стены жилища, словно что-то мог увидеть в сгущающихся сумерках, — скажу вам, что расстаемся мы в преддверии великих событий. Смутное время, когда народы степи продолжают пребывать в слепоте и розни, терзают друг друга, как извечные враги, долго продолжаться не может. Чжурджени Алтан-хана прочно оседлали весь север китайской страны и давно косятся жадными глазами на нас. Наступит срок, и они двинут в степь своих воинов. Если монголы, татары, хэрэйды, найманы и другие племена не объединятся под одной твердой рукой, быть большой беде. Всех ожидает кабала, неволя и угасание. Но дело в том, что степь никогда не была под пятой китайцев, в ней время от времени появлялись такие люди, которые понимали необходимость объединения племен, собирали народы в единый кулак силой, жестокостью и мудростью, противопоставляли огромной южной стране объединенный улус, добивались равновесия и даже разоряли ее северные пределы. Конец неопределенности не за горами. Я надеялся дожить до этого сурового времени, но напрасно прождал много лет. Но знайте, дети мои, оно наступит неизбежно, как за темной ночью следует ясный день, а за ним опять ночь…

Я хочу тебе, Джамуха-сэсэн, и тебе, его жене и самому ближнему нукеру, оставить два завета. Первый — он заключается в том, что любой поступок человека в самом глубоком своем смысле или даже на поверхностный взгляд имеет только две стороны — за себя или против себя. Что бы он ни делал, как бы ни поступал, у его поведения будет только эти две стороны. Второе — все в нашем мире состоит из двух противостоящих одно другому вещей — черного и белого. Отсюда ночь и день, радость и горе, смерть и жизнь, плохое и хорошее и так далее. Как бы трудно ни было в вашей жизни, старайтесь служить всему светлому, не злу, а добру, не лжи, а правде. Вот вам весь мой наказ, — старик устало вздохнул. — Вам завтра рано в путь, давайте спать.

Утром следующего дня, которое выдалось ясным, мы простились с жителями куреня и их нойоном. Когда мы, радуясь прохладе и свежему ветру, двигались вниз по Туул-голу, наш отряд догнала группа всадников, которые оказались девушками покинутого нами стойбища. Пришлось сделать привал и дать им проститься с некоторыми нукерами. Дальнейший путь до ставки хана был без приключений.

Тогорил встретил меня приветливо, за день опоздания укорять не стал, женитьбой остался доволен, но не сказал ни единого слова о праздновании, также промолчал на вопрос о сроках нашего возвращения на Онон. Зато Хормого проявил искреннюю радость, заставил нас с Улджей два дня погостить в его юрте.

Наша жизнь при ордо хэрэйдского хана продолжилась и была для воинов и нукеров однообразной, скучной и без особых забот. Мне же было не до стенаний о безделье. Дело в том, что Хормого окончательно убедился в устойчивых сношениях Эрхэ-хары с найманами и все выжидал случая поймать самого ханского брата или его доверенных людей при встрече и предоставить Тогорилу доказательства тлеющего огня измены. Однажды вечером он пришел ко мне и сказал наедине:

— Джамуха-сэсэн, мне срочно нужна твоя помощь. Этой ночью назначено свидание Эрхэ-хары с тысячником Инанч-хана. В каком месте заговорщики вступят в переговоры, я не знаю, проследить за ханским братом и его людьми при выезде из ставки не могу — они с меня и Бардама не спускают глаз. — Хормого для убедительности и важности своей просьбы взял меня за ворот тэрлига, приблизил разгоряченное лицо и перешел на шепот. — Тебе надо постараться проследить за изменниками до места встречи с найманами, захватить их и пригнать в ставку. Больше нам с Бардамом просить некого.

Я согласился, но ни той ночью, ни следующей Эрхэ-хара никуда не выезжал и спокойно почивал в своем ордо. Хормого продолжал подозревать ханского брата и просил меня постоянно следить за ним и его ближайшим окружением, а своих нукеров и воинов держать наготове.

На четвертый день после нашего разговора пришел человек Хормого и сказал, что брат хана Заха-Гомбо едет на Хугшин-Орхон проверить состояние табунов и берет с собой нойона Хормого и тысячника Бардама. Я понял, что лучшего времени для тайной встречи заговорщиков не будет, тем более третья летняя луна была на исходе и ночи были темными. Я в тот же день навестил своих воинов и велел приготовиться к неожиданному выезду в любое время. А вечером мои нукеры заметили, что люди Эрхэ-хары подготовили десятка два вороных коней и держат их под седлами в кустарнике Туул-гола ниже ставки. «Значит, готовятся к встрече, — решил я. — И произойдет это на Туул-голе ниже ставки, ниже того места, где ждут готовые кони. Черное дело требует темной ночи и черных коней».

Я не так хорошо знал те места, поэтому незаметно выдвинулся туда с тридцатью нукерами и сотней воинов засветло по самым предгорьям долины реки. Вторая сотня должна была пропустить Эрхэ-хару и его людей далеко вперед и тихо двигаться за ними следом.

Ночь была очень темной, ущербный клинок луны, казалось, мрак делал еще гуще. Мы не знали точное место встречи Эрхэ-хары и его людей с найманами, а вдоль реки было сколько угодно укромных, заросших кустарником уголков, поэтому усиленно прислушивались к разным звукам, которые доносились снизу. Где-то во второй половине ночи нукеры сквозь журчание воды и легкий шум ветра в вершинах деревьев услышали отдаленный топот идущих шагом лошадей. Я соскочил с коня и прижался ухом к остывающей сухой земле косогора и явственно ощутил, что внизу по течению реки двигается десяток или больше всадников. Велев второй сотне воинов потихоньку выдвигаться, держась окраины леса, вдоль долины в низовья Туул-гола, я и тридцать моих нукеров обмотали взятыми с собой тряпками копыта коней и также тихо, временами останавливаясь и прислушиваясь к ночным звукам, поехали к берегу. Нам, видимо, очень повезло — от воды послышалось ржание коня и ругань, потом легкий треск ломаемых веток и глухой говор людей.

— Заржал чей-то молодой конь, наверное, почуял чужих лошадей, — шепнул мне один из нукеров. — Заговорщики встретились и заехали через кустарник на поляну.

Мы спешились и стали осторожно приближаться к предполагаемому месту их встречи. Шедший с конем на поводу наш передовой вдруг остановился и отвел коня под высокий куст. Когда мы приблизились, он взмахом руки показал чуть вперед. Приглядевшись, я увидел, что на небольшой поляне среди зарослей ивняка темнеют кони, за которыми было трудно заметить людей. Подождав некоторое время, предположив, что обе наши сотни уже смогли выйти на хорошие позиции, я приказал всем нукерам сесть в седла и начать, как сговаривались заранее, шум и крики.

— А, попались, найманские собаки! Стойте, стойте, мы вас сейчас поведем на ханский суд, — резко прозвучали в темноте и тишине наши выкрики, тренькнула тетива десятков луков, и в темное скопище людей и коней на поляне полетели пущенные наугад стрелы.

Найманы и хэрэйды всполошились, послышались проклятья и топот копыт, затем в обе стороны — вниз и вверх по реке — по песку, по пологому берегу, по воде и кустарнику, мало чего различал под носом коней, ринулись всадники. Мы не стали никого преследовать и, озабоченно прислушиваясь и вглядываясь в темень, заехали на поляну, где только что стояли заговорщики. Ждать каких-либо результатов пришлось долго. Вскоре небо посерело, потом на востоке занялось зарево восхода, и в этой черно-белой видимости прискакал посыльный от низовий реки.

— Все хорошо, нойон Джамуха, все хорошо, — засыпал он нас скороговоркой, еле переводя дух и вытирая ручейки пота с лица. — Мы поймали почти всех найманов, кроме пяти-шести, которых пришлось зарубить и застрелить. Самое главное — нам попался сам ханский брат. Видно, он хотел убежать на запад.

Подождав всю сотню с ее пленными, мы поехали в сторону ставки. Доехав до нее, встретили несколько харанов с первой сотней, у которой имелось тоже десяток-полтора задержанных хэрэйдов.

Так мне удалось помешать заговору Эрхэ-хары и некоторых нойонов, недовольных правлением Тогорил-хана, с посланцами найманского Инанч-хана.

Суд Тогорила над братом и его сторонниками был на удивление мягок. Никого, кроме найманов, не казнили. Хэрэйдский хан только поорал на все свое ордо на брата-изменника, прокричал полные укоров слова, поругался вдоволь, потом плюнул ему и всем нойонам-предателям в лицо.

Хормого, которому я высказал свое недовольство поведением хана, только скривился.

— Если Тогорил станет казнить всех недовольных его правлением хэрэйдов, у него не останется близкой родни, — сказал он.

Так я убедился, что в улусе хэрэйдов очень многие не любят своего хана, может быть — и ненавидят. Вся власть Тогорила — и я это хорошо понял — держалась только силой верных ему воинов и помощью другого брата — Заха Гомбо, имевшего тумэн действительно преданных ему нукеров. Положение Тогорила было очень сложное, завидовать ему не стоило.

В начале осени я со своими воинами, верными нукерами и с женой поехал в свои кочевья. Хан просить меня о задержке не стал, на прощание мы попировали два дня и расстались, обещав друг другу братскую помощь в любой беде. Уезжал я со странным чувством двойственности. С одной стороны вроде бы пребывание в улусе хэрэйдов было удачным, я заключил нужный мне союз с одним из самых сильных и влиятельных людей степи и избавился от грозящей задаранам опасности набега на окраины хэрэйдского улуса. В то же время я никак не мог подавить чувства какой-то неудовлетворенности поездкой к Тогорилу и кратковременной службой в его улусе. Лишь потом, много лет спустя я осознал, что меня тогда сильно смущала сама личность хана, вся судьба которого сплошь состояла из непрекращающейся борьбы за власть с близкими родственниками, многие из которых были им убиты, что отразилось на характере этого человека: он стал подвержен сомнениям, подозрительность и неоправданная жестокость уживались в нем с внезапной слабостью, непоследовательностью в поступках. Я еще в то время, когда расставался с Тогорилом после первого знакомства и дружбы, видел, что в самой среде соплеменников очень многие нойоны его недолюбливают и помогают своему хану только вынужденно, остерегаясь его мести и боясь силы, так как он сумел создать вокруг себя целый тумэн верных ему нукеров, которые не собирались изменять ему и искать счастья на стороне. Вот таков был хан хэрэйдов Тогорил, главными врагами которого в то время были не Алтан-хан китайский, не соседи монголы, а найманы, все время хотевшие его сместить, и их сторонники в ближайшем окружении его в самом хэрэйдском улусе.

Племя задаранов, как теперь называли усилившийся и разросшийся наш род, встретило нас с женой и нукерами большим торжеством. Осенние пастбища ниже Хорхоног-шибира были тучными, все животные набрали нужный на зиму жир, люди были довольны. Возвращение соплеменников с семьями из мэргэдского плена и новое поколение мужчин нас значительно усилили: имея возможность без натуги посадить в седла два тумэна воинов, задараны чувствовали себя равными среди других племен монголов. Меня и Тайчара это радовало, обрадовали нас и слухи из верховий Онона о моем анде Темуджине, все прошлые годы пребывавшем в неизвестности. Мы узнали, что он и его покинутый тайджиутами после смерти Есугея-батора айл пережил трудные времена, и бывшие нукеры его отца возвращаются к нему сами и приводят своих сыновей. Это странное для степи и в особенности для монголов объединение в один курень разных по происхождению, относящихся к различным племенам людей, ставших под знамя новых борджигинов, начатое еще при Есугее-баторе, теперь возрождалось при его старшем сыне. Было еще одно не кровнородственное сообщество монголов — зурхэтэны, или храбрейшие. Но они были собраны в один курень властью Хабул-хана, специально отобраны отовсюду и никто из монгольских нойонов этому не препятствовал, наоборот считали за честь своему племени отправить туда своих выдающихся воинов с их семьями. Но постепенно храбрейшие из отборного войска превращались в обыкновенное племя. Их теперь так и называли — племя зурхэтэнов. Но курень хиянов Есугея, хоть и кочевал тогда совместно с тайджиутами, был чем-то иным. Не будучи племенем, он после смерти Есугея рассыпался, и это, видимо, было выгодно тайджиутам — потомкам хана Амбагая.

Надо сказать, что со слов деда я знал, что монголы, когда их единство стало рассыпаться после смерти Хутулы-хагана, стали кочевать порознь и разделились не строго по племенам. Среди тайджиутов можно было встретить отдельные роды из потомков Хабул-хана и разные айлы влиятельных нойонов из других племен, какое-то время отдельные роды могли покинуть свое исконное племя и кочевать с другими племенами. В этой обстановке, когда рушились старинные кровные связи, Есугею-хияну, видимо, и удавалось собрать вокруг новых борджигинов значительные силы.

К лету слухи о том, что многие бывшие сторонники Есугея-хияна и некоторые другие айлы и роды монголов собираются в курене моего анды Темуджина, усилились. Поговаривали, что он добился расположения к себе хана Тогорила, который был побратимом его отца. Вскоре нам, задаранам, пришлось убедиться, что в степи начинается среди монголов какое-то, пока непонятное, движение племен и их кровных частей. В середине второй летней луны по соседству с нами поселились бааринцы.

— Будем, если ты не возражаешь, кочевать отныне рядом с вами, — заявил их глава Хорчи-Усун.

Я ничего не имел против, но вскоре пришлось крепко задуматься — вскоре после них к нам присоединились урудцы и мангудцы, а за ними и часть хонхотонов. Пока объяснить передвижение монголов чем-либо вразумительным было трудно. На мой вопрос: «Почему вы прибыли к нам?» — нойоны отвечали примерно одно и то же: «Джамуха-сэсэн, ты человек удачливый и рядом с задаранами нам будет поспокойней». Лишь через луну, после того как выше нас по Онону поселились, откочевав от тайджиутов, некоторые потомки Хабул-хана, я начал догадываться, что мой анда Темуджин накапливает силы и, скорее всего, хочет отомстить Таргутаю-хирилтуху за нанесенные его айлу после смерти Есугея-хияна обиды. По крайней мере, о том усиленно судачили монголы, поселившиеся выше наших кочевий.

К зиме передвижения монгольских племен и их частей притихло. Мои задараны с новыми соседями перекочевали на левый берег Онона в долины его притоков, тихие и безветренные, с неглубоким снегом.

Встретив год желтой свиньи и проведя по лесам северных гор удачную облавную охоту, мои старые и новее подчиненные эту зиму провели спокойно, перестали доходить до наших кочевий и смутные слухи. На лето мы все спустились в низовья Онона в обширные степи, но осенью поднялись и стали куренями в Хорхоног-шибире. О моем анде ничего слышно не было, чуть выше нас по Онону кочевали монголы, когда-то бывшие в подчинении у Есугея-батора, но они никакой обеспокоенности не проявляли. Я уже помышлял к новому году найти Темуджина-анду, и самому разобраться, что происходит с ним, почему среди коренных монголов усиленно поговаривают о собирании им для какой-то цели воинов, но в середине осени, словно грянул в ясном небе гром, от него самого прибыли вестники, и вся наша жизнь резко разделилась на две части — на время до и после случившегося.

В ясную и тихую погоду, какая нередко устанавливается на десяток дней в среднем течении Онона, когда зимующие на севере птицы уже пролетели обратно на юг, листья с деревьев и хвоя лиственниц уже опала, а обветшавшие пастбища еще не покрыты снегом, и по утрам тихие протоки реки поблескивают тонким и ломким льдом, в наш курень караульные задаранов привели десяток всадников. Пока неизвестные спешивались у коновязей, я наблюдал за ними через открытый входной полог и понял, что это прибыли вестники войны — на них тускло мелькали железными пластинами куяки, а в руках были копья с отточенными до блеска наконечниками. «Неужели Тогорил собрался выступить против найманов?» — мелькнула у меня тревожная мысль. Однако вошедшие в юрту воины оказались братьями моего анды Темуджина, и привезли они вести о войне, но совсем другой. Это были молодые и крепкие парни, один высокий, уверенный в своей силе и дерзкий, о чем свидетельствовали хищные и тонкие ноздри, пронзительный взгляд серых глаз под прямыми черными и густыми бровями и четкий рисунок твердых и тонких губ; другой был чуть ниже, но в покатых плечах крылась, видимо, огромная сила, глаза у него были чуть добрее, но квадратный и выступающий подбородок говорил о решимости и редком упрямстве. Я усадил гостей в хоймор, Улджей начала звенеть посудой возле очага, который растопили две служанки. В это время в юрту вошли мой брат Тайчар и три десятника моих нукеров, один из которых принес из женской половины дашмаг с кумысом и чаши.

Когда гости утолили жажду и поели немного белой пищи, я спросил их, кто они такие и с чем прибыли.

— Мы братья твоего анды Темуджина, с которым у тебя и небо одно, и земля одна, и жизнь едина. Я Хасар, а это Бельгутай. Три мэргэда — удуитский Тогтохо, увасский Дайр Усун и хагадский Дармала напали внезапно на наш курень и увезли жену Темуджина Бортэ, мать Бэлгутэя Сочихэл и нашу служанку Хоагчин, которая помогла нашей матери Уулэн вскормить нас всех и воспитать. Теперь постель твоего анды пуста и холодна, на сердце постоянная боль, в душе огромное горе и боль за жену. Теперь он думает только о спасении жены и мести всем мэргэдам. Мы обратились за помощью к хану Тогорилу — анде нашего отца, он готов выступить против ненавистных мэргэдов с двумя тумэнами войска. Еще он сказал: «Обратитесь за подмогой к брату Джамухе-сэсэну, у него есть два тумэна воинов, мэргэдов он знает лучше нас, пусть назначит время и место встречи общего войска, пусть руководит боем». И еще просил передать тебе, Джамуха-сэсэн, мой брат такие слова: «Побратимы-анды ближе друг к другу, чем кровные родственники, они имеют одну душу, никогда не оставляют один другого в смертельной опасности, древний и вечный закон степи определяет это братство и оберегает его. Прошу тебя, мой анда, вспомни то горе, которое нанесли в твоем детстве задаранам черные собаки-мэргэды, подними свое знамя, ударь в барабаны, давай упадем на врагов совместными силами и насладимся местью». А Тогорил-хан сказал, что его два тумэна составят правое крыло войска, а воины брата Джамухи составят левое крыло, и пусть всей войной ведает он же.

Братья высказались, передали слова моего анды и Тогорил-хана и молча ждали моего ответа. При этом оба стали на одно колено, прижали правые руки к груди и опустили головы. Ну что ж, новость была грозной, предложения и просьбы обоснованными, а мэргэды заслуживали безжалостной мести от всех нас.

— Слова моего брата Тогорила и анды Темуджина всколыхнули мое сердце, болью отозвались в печени, — сказал я, как требовал обычай монголов говорить в таких случаях высоким слогом. — Все три трусливых мэргэда заслуживают нашей мести. Я подниму высоко свое знамя, окроплю его крепчайшим хорзо и первинками белой пищи, запрошу помощи и покровительства у Вечного Синего Неба и матери Земли, ударю в большие барабаны из воловьих шкур, подниму два тумэна воинов и выступлю в общий поход.

Оба брата кивнули и сели на место. Женщины подали еду, и мы за трапезой обговорили все тонкости похода. В тот же день Хасар и Бельгутай уехали обратно.

— Джамуха, — обратился ко мне вечером Тайчар, — Темуджину ты отказать не мог — он твой анда. Хану хэрэйдов отказать тоже не мог — он сильнейший человек в степи и твой союзник. Ты поступаешь правильно. Если с Тогорилом все понятно, то твой анда человек темный и чего хочет, к чему стремится, пока непонятно. Вокруг него собираются не племена монголов, а отдельные айлы и курени. Его люди не составляют из себя кровных родственников, это непонятный сброд, сборище воинов, которые недовольны своими природными нойонами. Если его главные враги тайджиуты, которые нанесли ему большие неприятности в пору его детства и юности, то почему к Темуджину переходят люди и от них, и почему Таргутай не покончит с ним, пока он не набрал достаточно сил? И почему выше нас по течению Онона кочует так много людей из тех же тайджиутов и потомков Хабул-хана, бывших когда-то с Есугеем-батором? Почему они не примкнули к Темуджину и не остались с тайджиутами? Чего они выжидают и в чем сомневаются. Джамуха, видно, что смута среди монголов не закончится мэргэдской войной, нам надо беречь людей. Мало ли что. Поэтому тебе надо идти на войну с одним тумэном своих воинов, а второй тумэн как-нибудь набрать среди этих сомневающихся. Пусть принимают решение, пока не стало поздно.

Я хорошо обдумал совет своего брата, поговорил с нукерами и стариками племени, которые поддержали сомнения Тайчара, и принял решение послушаться его. Кроме того, я еще долго размышлял над тем, почему мэргэды для мести детям Есугея, который когда-то отнял у знатного мэргэда Чиледу Уулэн и сделал ее своей женой, избрали именно такое время. Не легче ли и больнее было бы для айла Есугея напасть на него сразу после его смерти и развала собранного им куреня? Ведь тайджиуты вряд ли стали бы вмешиваться, уведи они Уулэн и ее детей в плен еще тогда. А выбрали они время после женитьбы Темуджина, время смуты среди монголов. Почему? Или они не могли предвидеть того, что дети Есугея обратятся к Тогорилу и ко мне? Но они не могли не знать, что дети уже выросли и вокруг них уже собирается много воинов. Зачем мэргэдам наживать себе среди монголов нового, все усиливающегося врага? Ответ напрашивался один: это черное дело не могло свершиться без интриги нойонов тайджиутов, того же Таргутай-хирилтуха, ибо было выгодно им по двум причинам. Во-первых, они могли безошибочно предположить, что Темуджин, сломя голову, кинется возвращать жену и погибнет от рук мэргэдов, во-вторых, — он, если не погибнет, то может потерпеть поражение и потерять всяческий вес среди монголов, и они от него отвернулись бы. Больше никому похищение жены Темуджина во всей степи выгодным не было, даже самим мэргэдам.

После этих мыслей умение Тогтохо разбираться в ситуации и принимать правильное решение в моих глазах, и так не высокое, окончательно упало.

При всем этом монголам, татарам и хэрэйдам и, особенно мне, была хорошо известна воинственность мэргэдов и их сила. Сорок тысяч наших воинов для них не могли представлять большой опасности, особенно хорошо были всем известны меткость их лучников, почти никогда не тративших свои стрелы попусту. Противник был сильным, и мне надо было хорошо обдумать наше нападение. Озабоченный необходимостью собрать по пути тумэн воинов и предстоящими битвами, я на завтра же поднял один наш тумэн и повел его вверх по Онону.

Собираясь с мыслями, используя все свое красноречие, где убеждая, а где и пугая будущей расправой, я в верховьях Онона из всех куреней сомневающихся к кому примкнуть в назревающей вражде Таргутая и Темуджина, собрал-таки почти десять тысяч воинов и в договоренные сроки добрался до небольшого правого притока Минжин-гола под названием Ботогон-боржа. Наши передовые сотни прибыли к месту встречи с войском хэрэйдов и воинами анды, но никого там не обнаружили. Я же двигался с главными силами наших тумэнов и узнал об этом обстоятельстве от примчавшихся от них встревоженных гонцов-шахаров. Мои удивленные нукеры поскакали вперед и сами внимательно обследовали назначенное место. Никаких следов продвижения большого войска ни на Минжин-голе, ни на Ботогон-борже они не обнаружили. Я тогда решил, что Тогорил-хан и анда Темуджин запаздывают. Пришлось разбить временный лагерь, наладить пастьбу около шестидесяти тысяч коней, — а место было узкое, зажатое горами и лесами — и ждать прибытия союзников.

Прошло три тягостных дня, никаких признаков приближения воинов Тогорила и Темуджина наши дальние караулы не замечали. От вынужденного безделия и долгого ожидания в голову начинали лезть сомнения и разные тревожные мысли. За это время я с нукерами по несколько раз продумал весь ход предстоящих действий объединенных сил, и сложилось подробное представление о нападении на мэргэдов. Хорошо зная привычные места расположения их кочевий и куреней, мы предполагали следующее: от Ботогон-боржи нам необходимо было двигаться всеми силами вниз по Минжин-голу до реки Сухэ по известным нам издавна местам, переправившись через эту реку, мы должны были перевалить хребет Мала-хан и выйти в долину Хелго вдали от Харажи Хээрэ, ставки Хатая Дармалы, оставив ее в низовьях Сухэ; далее нам предстояло переправиться через полноводную Хелго, на которой нам не были известны броды, и нужно было вязать плоты для сбруи, поклажи и оружия; после переправы и перевала еще через один лесистый хребет, мы должны были с ходу ночью, при полной луне, напасть на курень удуит мэргэдов и ставку Тогтохо. Главным нашим преимуществом предполагалась неожиданность набега, при которой все три мэргэда не успели бы объединиться. После погрома удуитов и освобождения женщин Темуджина нам предстояло разбить курень Дармалы между Хелго и Сухэ, потом идти в Талхан Арал и напасть на Дайр Усуна.

Когда вынужденное стояние начинало всех раздражать, а собранные нами по верховьям Онона воины уже роптали, в конце третьего дня прискакали шахары от верхнего караула на Ботогон-борже и доложили о приближении большого войска. На всякий случай и чтобы проверить расторопность воинов, я приказал всем выстроиться для битвы. Так мы заняли всю долину речки от леса до леса и принялись ждать. Неизвестное войско, завидев нас, забило в барабаны и тоже выстроились. Тут караульные обеих сторон встретились и разобрались, что к чему. Хан Тогорил, его брат Заха Гомбо и анда Темуджин в сопровождении охранной сотни хэрэйдов прискакали ко мне. По той причине, что мы в сильном волнении прождали их прибытия целых три дня, и это дорогое для нас время было потрачено попусту, и потому, что согласно уговору был назначен ханом главнокомандующим, я решил в самом начале похода обозначить свое верховенство, исключить всякое неподчинение потом и возможные разногласия.

Когда знатные всадники приблизились, хотя и была уже вечерняя черно-белая видимость, я хорошо различил дородного Тогорила, его улыбающегося брата и своего анду, которого не видел много лет. Темуджин превратился в настоящего воина, был высок, с гордой и независимой осанкой, без привычной сутулости выросшего в седле человека, в его теле, не полном и не худом, в первого взгляда чувствовалась большая сила, лицо было обветренным, с еле заметным коричневым румянцем, под носом были уже видны рыжеватые усы, а бородка была во всю нижнюю челюсть, от уха до уха и слегка курчавилась. Глаза анды под высокими бровями остались без изменений, и в их сероватом блеске и зеленых огоньках виделись твердость, какое-то хищное озорство. «Выглядит хорошо, будто бы не по его просьбе собрались здесь сорок тысяч воинов», — мелькнула во мне неприятная мысль.

Как только мы обменялись приветствиями, я поднятием руки попросил тишины и заговорил:

— Мы договорились встретиться здесь, и срок прошел три дня назад. Если монгол сказал: «Дза!» — его не могут остановить ни град, ни потоки воды с небес, ни степной пал, ни пожар в лесах! — он всегда исполнит уговор и прибудет в назначенное время на обусловленное место. А вы опоздали на целых три дня, которые могут оказаться решающими. Разве ты, анда Темуджин, уже не монгол, разве хэрэйдам не свойственна верность данному слову?!

Тогорил-хан виновато потупился, Заха Гомбо покраснел всем своим сытым лицом, а Темуджин побледнел.

— Джамуха-сэсэн прав, мы все виновны и оправданий нам нет, — миролюбиво сказал Тогорил, — он главнокомандующий и пусть теперь определит нам меру наказания.

После его слов у меня отлегло на душе, успокоились и они. Больше вспоминать о досадном происшествии ни я, ни они не стали, и мы приступили к обсуждению предстоящих действий. Когда я после первых чашек кумыса изложил соратникам свои предложения о походе, все они согласились. Тогда я распорядился собрать у своего огня всех тысячников объединенного войска и сказал всем такую краткую речь: «Военачальники, нукеры! Мы идем в поход против мэргэдов, которые когда-то напали на улус хэрэйдов, пленили Тогорила — ханского сына и несколько лет мучили его непосильным трудом. Они же напали на курень задаранов, перебили множество людей и увели в полон и рабство весь цвет племени. А совсем недавно они коварно разгромили восстановленный моим андой Темуджином улус монголов-хиянов, увели в плен дорогих ему женщин. Подлости и злобе этого народа и его предводителей: удуитского Тогтохо, увасского Дайр Усуна и асахунского Дармалы должен быть положен конец. Мы все полны желанием отомстить мэргэдам. Скажите всем воинам, чтобы бились с жестокостью и безжалостно, не щадили никого из этого народа, а заслуги каждого после победы будут обнародованы и вознаграждены. Древний обычай степи велит нам насладиться местью, и пусть сердце каждого из нас будет подобно сердцу голодного волка — расчетливым, холодным и ненасытным».