Закат

Сетракян вытер начисто обе стороны серебряного лезвия о рукав Айххорстова пиджака, а затем отодвинулся подальше: из обрубка вампирской шеи уже начали разбегаться кровяные черви. Внезапно Сетракян почувствовал в груди страшную тесноту, словно там завязался огромный узел. Он выудил из кармана коробочку с таблетками, попытался открыть ее своими шишковатыми пальцами, и… содержимое коробочки рассыпалось по полу большого зала Главного щита.

Из здания атомной станции на свет дня первым вышел Гус, Анхель хромал следом. Свет дня был мутным, тусклым, хмурым. Свет последнего дня.

В интервалах между настойчивыми гудками тревоги Гус слышал только мертвую тишину — генераторы больше не работали. Казалось, в воздухе присутствовал какой-то низковольтный зуд, словно атмосфера была перенасыщена статическим электричеством, но, скорее всего, дело было в самом Гусе: он просто предчувствовал то, что должно было произойти.

Вдруг воздух прорезал знакомый звук. Вертолет. Гус поискал глазами огни и увидел, что вертушка кружит за столбами пара, исходящими от градирен. Он знал, что это не может быть подмога. Должно быть, экипаж подают для Владыки, сообразил Гус, чтобы эта тварь могла выскочить отсюда и не свариться со всем остальным Лонг-Айлендом.

Гус направился к грузовику национальной гвардии. Он с самого начала заприметил в кузове «Стингер», но тогда ему нужно было лишь стрелковое оружие. Для «Стингера» же требовалась особая причина.

Гус вытащил ПЗРК из кузова и дважды проверил, чтобы пусковой контейнер смотрел в нужную сторону. «Стингер» был прекрасно сбалансирован, хорошо сидел на плече и оказался удивительно легким для переносного зенитного ракетного комплекса, каких-нибудь пятнадцать килограммов, вряд ли больше. Гус промчался мимо хромающего Анхеля к углу здания. Вертушка была уже довольно низко, она собиралась садиться на широкий участок территории станции, свободный от деревьев и строений.

Спусковой крючок нашелся быстро, с прицелом тоже было все понятно. Гус посмотрел сквозь прицельное устройство. Как только головка самонаведения захватила тепло вертолетного выхлопа, она издала высокий звуковой сигнал, похожий на свисток. Гус нажал на спусковой крючок, и стартовый ускоритель выбросил ракету из контейнера. Затем ускоритель отделился, заработал маршевый двигатель, и «Стингер» помчался к вертолету, словно султан дыма, скользящий по веревочке.

На вертолете так и не поняли, что их ждет. Ракета поразила вертушку в нескольких сотнях метров над землей. Взрыв перевернул летательный аппарат, и он, бешено вращаясь, рухнул среди дальних деревьев.

Гус отшвырнул пустой контейнер. Выстрел был хорош. И взрыв тоже. Его свет будет озарять им путь к воде — к проливу Лонг-Айленд. Водный путь был самой быстрой и безопасной дорогой домой.

Именно это Гус и сказал Анхелю, но тут же по выражению лица старого драчуна, на котором играли отблески далекого пламени, понял: что-то изменилось.

— Я остаюсь, — сказал Анхель.

Гус попробовал объяснить рестлеру то, что он и сам понимал довольно смутно.

— Вся эта поляна скоро взлетит на воздух. Атомная бомба как-никак.

— Я не могу бросить драку и сделать ноги. — Анхель коснулся своего колена, показывая, что говорит не только в переносном, но и в буквальном смысле. — К тому же я бывал в таких местах.

— В таких местах, как это?!

— Ну, в моих фильмах. Я знаю, как бывает в конце. Злодей встречается лицом к лицу с правильным парнем, и кажется, что все, нашему кранты.

— Анхель… — сказал Гус. Им нужно было убираться отсюда.

— Сначала наш проигрывает, а потом обязательно побеждает — но только в самую последнюю минуту.

Гус уже заметил, что в последнее время бывший рестлер стал очень рассеянным, и рассеянность эта только нарастала. Тяжелые бои с вампирами, осадное положение, в котором оказались Гус и его братия, измучили Анхеля; мысли его путались, а глаза отказывались видеть реальную перспективу.

— Здесь — не победишь. Тем более такую тварь, как эта.

Анхель глубоко залез рукой в передний карман брюк и вытащил какую-то тряпицу, свернутую рулоном.

Ловко нацепив ее на голову, он развернул рулон, и на его лицо опустилась серебряная маска с прорезями для глаз и рта.

— Ты ехай, — сказал Анхель. — Давай на остров, к доктору. Делай так, как сказал тебе старик. Я? Он про меня ничего не сказал. Нету у него для меня плана. Так что я остаюсь. Драться буду.

Гус усмехнулся. Ему нравилась храбрость этого сумасшедшего мексиканца. И он впервые — действительно впервые за все время — понял Анхеля. Гус понял все — силу, отвагу, смелость этого старика. Ребенком Гус пересмотрел по телевизору все фильмы с участием рестлера. По выходным их показывали бесконечным циклом. А теперь он стоял рядом с этим героем.

— Какое все же ебаное место этот мир, правда? — Гус с горечью взглянул на рестлера.

Анхель кивнул.

— Но другого места у нас нет, — сказал он.

Гус почувствовал прилив необыкновенной любви к своему несчастному, затраханному соотечественнику. Идолу его детских телевизионных бдений. Глаза Гуса наполнились слезами. Он положил руки на плечи стоявшего перед ним гиганта и воскликнул:

— Ке вива эль Анхель де Плата, кулерос![27]

Анхель утвердительно качнул головой.

— Ке вива!

С этими словами Серебряный Ангел повернулся и, прихрамывая, направился к обреченной атомной станции.

В Главном щите аварийные огни полыхали вовсю, но гудки сирены, надрывавшейся снаружи, здесь слышались довольно слабо. Приборы на панели управления бешено мигали, взывая, чтобы человеческие руки наконец-то взялись за дело.

Сетракян стоял на коленях неподалеку от неподвижного тела Айххорста.

Голова Айххорста закатилась почти в самый угол. Стекло одного из карманных зеркалец Сетракяна треснуло, и он использовал серебряную подложку, чтобы давить кровяных червей, которые стремились до него добраться. Другой рукой Сетракян пытался собрать свои сердечные таблетки, но его шишковатые пальцы и артритические суставы никак не хотели подчиняться, и собрать пальцы в щепотку ему не удавалось.

Внезапно Сетракян осознал, что в зале есть еще кто-то — кто-то, чье присутствие словно еще больше зарядило и без того наэлектризованную атмосферу помещения. Никаких клубов дыма, никаких громовых раскатов — воздействие было чисто ментальное, но оно оказалось куда сильнее любых сценических эффектов. Сетракяну не нужно было поднимать голову, чтобы понять: явился Владыка, — и все же он перевел взгляд с пола на эту зловещую фигуру, охватив ее всю — от кромки темного плаща до властного, высокомерного лица.

Верхний слой плоти этой жуткой твари осыпался почти полностью, обнажив подкожу. Лишь несколько лоскутков испепеленной солнцем дермы чудом держались на своих местах. Перед Сетракяном стояло багрово-огненное чудовище, кое-где заляпанное пятнами черной грязи. Глаза твари неистово пламенели, источая самый кровавый из всех оттенков красного. Поверхность плоти ходила рябью от циркулирующих под ней червей — казалось, то дергались и извивались ожившие нервы монстра, сами по себе охваченные безумием.

Дело сделано.

Прежде чем старик смог хоть как-то отреагировать, Владыка ухватился за рукоятку сетракянова меча — набалдашник в виде волчьей головы — и стал ее рассматривать. Тварь держала серебряное лезвие так, как человек держал бы в руках раскаленную добела кочергу.

Этот мир мой.

Неуловимым движением Владыка переместился в пространстве — его фигура расплылась в воздухе неясной черной кляксой — и поднял с пола деревянные ножны, лежавшие по другую сторону от Сетракяна. Он соединил две части главного оружия старика, погрузив лезвие в полость былой трости, и закрепил клинок внутри, резко повернув обеими руками набалдашник и ножны в разных направлениях.

Затем он упер наконечник жезла в пол. Конечно же, огромная трость была для него в самый раз — ведь когда-то она принадлежала Сарду, человеку гигантского роста, в теле которого Владыка пребывал до сих пор.

Ядерное топливо в активной зоне реактора начинает перегреваться и плавиться. Эта станция была построена с соблюдением всех современных мер предосторожности, однако автоматика, обеспечивающая герметичность защитной оболочки реактора, только лишь откладывает неизбежное. Расплавление активной зоны все равно произойдет, и, таким образом, место происхождения шестого Древнего — последнего остающегося в бытии члена моего клана — будет заражено и уничтожено. Давление пара возрастет, последует катастрофический взрыв реактора, в результате чего над этим местом встанет гигантский столб продуктов горения, которые выпадут в виде радиоактивных осадков.

Владыка ткнул Сетракяну в ребра концом трости. Старик услышал треск, почувствовал резкую боль и свернулся клубочком на полу.

Так же, как моя тень падает на тебя, Сетракян, она падает и на всю эту планету. Сначала я заразил твой народ, теперь же я заразил весь земной шар. Твоего мира, погруженного в полумрак, мне было недостаточно. Как же долго я ждал этих постоянных, неиссякаемых сумерек. От моего прикосновения сей теплый, сине-зеленый глобус превращается в холодный черный каменный шар, покрытый изморозью и гнилью. Закат человечества — это заря кровавого урожая.

Голова Владыки повернулась в сторону двери — повернулась совсем чуть-чуть, лишь на несколько градусов.

Тварь не выглядела ни обеспокоенной, ни раздраженной — скорее, в выражении ее лица проступило что-то вроде любопытства. Сетракян тоже, как мог, повернулся; по его спине пробежала горячая волна надежды. Дверь отворилась, и в зал, прихрамывая, вошел Анхель. На лице его была сверкающая серебром нейлоновая маска с черными стежками.

— Нет! — ловя ртом воздух, выдохнул Сетракян.

Анхель держал в руках штурмовую винтовку. Увидев, что над Сетракяном возвышается темная, закутанная в плащ фигура двух с половиной метров ростом, он с ходу открыл огонь по царю-вампиру.

Какую-то секунду Тварь еще стояла недвижно, воззрившись на своего донельзя нелепого противника, но, как только загремели выстрелы, Владыка инстинктивно сорвался с места, превратившись в размытый черный вихрь, и пули, беспрепятственно пересекши зал, ударили по чувствительному оборудованию, занимавшему всю стену от пола до потолка. Владыка приостановился в дальнем конце зала, на какую-то ничтожную долю секунды снова став видимым, но к тому времени как Анхель повернулся и вторично нажал на спусковой крючок, вампир уже снова был в движении. Пули вспахали панель управления, из приборов на стене посыпались искры.

Сетракян устремил взгляд к полу и стал лихорадочно тыкать пальцами в просыпавшиеся таблетки.

Владыка опять остановился — он словно бы материализовался перед Анхелем. Рестлер в маске отбросил свою метровой длины винтовку — та с лязгом упала на пол — и бросился на Тварь.

Владыка отметил больное колено этого крупного мужчины; впрочем, такие вещи легко поправить. Тело дряхлое, а вот размер подходящий. Для временного обиталища, возможно, и сгодится.

Владыка легко ушел от удара Анхеля. Рестлер быстро повернулся, однако Тварь опять оказалась у него за спиной. Все еще оценивая Анхеля как свое будущее вместилище, Владыка легонько шлепнул его по загривку — в том месте, где тесьма маски врезалась в кожу. Анхель резко дернулся и вскинул голову, бешено озираясь.

С Анхелем забавлялись, а он этого очень не любил. Рестлер снова быстро повернулся, выбросив вперед свободную руку, и нанес Владыке мощный удар в подбородок раскрытой ладонью. «Поцелуй Ангела».

Голова Твари мотнулась назад. Анхель и сам поразился, что ему удалось нанести столь успешный удар. Владыка уставился на мстителя в серебряной маске. Тварь пришла в ярость — об этом можно было судить по тому, с какой скоростью стали перемещаться ее кровяные черви: плоть Владыки словно бы взбурлила.

От возбуждения Анхель даже улыбнулся под своей маской.

— Ты хотел бы, чтобы я открылся тебе, верно? — сказал он. — Но нет, моя тайна умрет вместе со мной. Мое лицо навсегда останется спрятанным.

Эти слова были коронной фразой, которая звучала в каждом фильме Серебряного Ангела и которую продублировали на многих языках по всему миру. Рестлер десятилетиями ждал, когда же ему удастся произнести эту фразу в реальной жизни. Однако Владыка счел, что с забавой покончено.

Тварь наотмашь, в полную силу хлестнула по голове Анхеля тыльной стороной огромной ладони. Нижняя челюсть и левая скула рестлера словно бы взорвались под маской. Взорвались и исчезли. Так же как левый глаз.

Но Анхель не сдался. С невероятным усилием он устоял на обеих ногах. Все его тело содрогалось, колено болело просто блядски, он захлебывался собственной кровью… а мысли вдруг понесли его в далекое прошлое, в то время, когда он был молод, и в то место, где он был счастлив.

У него шла кругом голова, ему было жарко, он ощущал необыкновенный прилив сил, и тут он вспомнил, что находится на съемочной площадке. Ну конечно! Ведь он снимался в фильме. И чудовище перед ним — не более чем какой-нибудь хитрый спецэффект, всего-навсего загримированный и соответствующе одетый статист из массовки. Но почему же так больно? И почему так странно пахнет его знаменитая маска? Вроде как немытыми волосами и потом. Пахнет как старая вещь, которую навсегда предали забвению в кладовке. Пахнет им самим.

Большой пузырь крови, журча, подкатил к горлу Анхеля и лопнул там с громким хлюпаньем. Челюсть и левая скула превратились в кашу. Единственное, что еще хоть как-то скрепляло лицо старого рестлера, была его вонючая маска.

Анхель крякнул и бросился на врага. Владыка выпустил трость, чтобы покрепче ухватить обеими руками неугомонного верзилу, и в мгновение ока разорвал его на клочки.

Сетракян еле удержался, чтобы не завопить во весь голос. Он спешил засовать под язык как можно больше таблеток и остановился вовремя — как раз в ту секунду, когда Владыка снова обратил на него внимание.

Тварь вцепилась в плечо Сетракяна и оторвала хрупкого старика от пола. Теперь Сетракян болтался в воздухе перед Владыкой, удерживаемый окровавленными руками вампира. Владыка притянул его ближе, и Сетракян без страха воззрился на ужасное лицо Твари — лицо кровопийцы, в котором кишело древнее зло.

Полагаю, профессор, в каком-то смысле ты всегда хотел этого. Я думаю, тебе всю жизнь было крайне любопытно узнать, что же там такое, по ту сторону жизни.

Сетракян не мог отвечать — под его языком растворялись таблетки. Но ему и не нужно было отвечать вслух. «Мой меч поет серебром», — подумал он.

У профессора кружилась голова. Лекарство начинало действовать, на мысли опускался туман — спасительный заслон, не позволяющий Владыке постичь истинные намерения Сетракяна. Мы многое узнали из книги. Мы поняли, что Чернобыль был ложным объектом… Лицо Владыки было прямо перед Сетракяном. Как же Авраам хотел прочитать на нем страх! Твое имя… Я знаю твое истинное имя. Хочешь услышать его… Озриэль?

В ту же секунду рот Владыки распахнулся, и оттуда с яростной силой вылетело жало. Оно с треском пробило шею Сетракяна, разорвало голосовые связки и вонзилось в сонную артерию. Сетракян лишился голоса, однако не почувствовал жгучей боли, только все его тело охватила тупая мука иссушения. Старик понял, что его выпивают до дна. Что его системе кровообращения пришел конец, а вместе с ней и всем органам, которые она обслуживала. И что сейчас последует шок.

Глаза Владыки были невозможно красного цвета, они так и сверлили лицо жертвы, пока Тварь с колоссальным наслаждением пила ее кровь. Сетракян выдержал взгляд вампира — не из чувства противоречия, он просто смотрел в глаза Владыки и ждал каких-нибудь признаков немочи. Старик ощущал вибрации кровяных червей, которые, извиваясь, носились по всему его телу, с жадностью исследуя свое новое обиталище и вторгаясь в самые сокровенные тайники его естества.

Внезапно Владыка затрясся, словно от удушья. Его голова резко откинулась назад, мигательные перепонки затрепетали. Тем не менее жало плотно сидело в артерии, и Тварь упорно продолжала пить, словно желая высосать всю кровь до последней капли. Наконец Владыка отъединился от Сетракяна, вобрав в себя трепещущее красное жало. Весь процесс занял не более тридцати секунд. Владыка вгляделся в Сетракяна и увидел, что тот смотрит на него с пристальным интересом. Пошатнувшись, вампир сделал шаг назад. Его лицо исказилось, кровяные черви замедлили свой бег, толстое горло заходило ходуном, словно Владыка чем-то подавился.

Тварь швырнула Сетракяна на пол и, качаясь, побрела прочь. Кровь старика оказалась неудобоваримым обедом. В нутре Владыки разгоралось жжение.

Сетракян лежал на полу Главного щита. Перед его глазами стояла густая пелена. Проколотая шея кровоточила. Он наконец расслабил язык, почувствовав, что последние таблетки, лежавшие в ямке его челюсти, растворились без остатка. Старик успел рассосать большие дозы сосудорасширяющего нитроглицерина и позаимствованного у Фета крысиного яда — кумадина, разжижающего кровь. Все это Владыка и получил вместе со своим кровавым обедом.

Фет был прав: у тварей отсутствовал биологический механизм рвоты. Если они поглощали какое-либо вещество, то изрыгнуть его обратно уже не могли.

Нутряное пламя все сильнее жгло Владыку. Он снова сорвался с места и размытой черной кляксой вылетел из зала во внешние помещения, где истошно надрывались сирены.

Пока станция проходила половину очередного витка вокруг Земли — она была над темной стороной планеты, — Космический центр имени Джонсона замолчал. Талия потеряла Хьюстон.

Вскоре после этого она почувствовала несколько сильных толчков. Это были столкновения с космическим мусором — по станции щелкали обломки, витающие в пространстве. Ничего особо необычного — разве что частота соударений.

Еще толчки. Слишком много. И слишком кучно.

Талия замерла, насколько вообще можно было замереть, плавая в невесомости. Она попробовала успокоиться, привести мысли в порядок. Нет, что-то явно было не в порядке.

Талия подплыла к иллюминатору и уставилась на Землю. На ночной стороне планеты были отчетливо видны две очень яркие, словно бы даже раскаленные точки. Одна была прямо на горизонте, на границе света и тьмы. Вторая — ближе к восточному краю.

Талия никогда не видела ничего подобного. Ни на тренировках, ни в руководствах, которые она читала во множестве, — ничто не подготовило ее к этому зрелищу. Интенсивность света… Явно очень большое выделение тепла… На земной полусфере яркие точки казались не более чем булавочными уколами, и тем не менее опыт Талии подсказывал ей, что это взрывы колоссальной мощности.

Станция качнулась от еще одного сильного удара. То были не привычные градинки мелкого космического мусора. Вспыхнул индикатор аварийной ситуации, около люка замигали желтые световые сигналы. Что-то изрешетило панели солнечных батарей. Словно бы по станции открыли огонь. Надо немедленно облачаться в скафандр и…

БАМММ! Сильнейший удар по корпусу модуля. Талия подплыла к компьютеру и сразу увидела предупреждение об утечке кислорода. Очень быстрой утечке. Баки тоже были изрешечены. Зовя своих товарищей по станции, Талия ринулась к шлюзу.

От нового удара корпус модуля содрогнулся еще сильнее. Талия старалась залезть в скафандр с максимальной скоростью, однако целостность станции уже была нарушена — давление стремительно падало. Непослушными пальцами Талия пыталась закрепить шлем, спеша опередить смертоносный вакуум. Последние силы ушли на то, чтобы открыть кислородный клапан.

Теряя сознание, Талия проваливалась в темноту. Последние ее мысли перед отключкой были вовсе не о муже, а о собаке. В мертвенной тишине космоса Талия каким-то образом услышала ее лай.

Вскоре Международная космическая станция и сама стала частью космического мусора, несущегося в пространстве. Медленно сходя с орбиты, она начала неуклонно приближаться к Земле.

Сетракян лежал на полу Главного щита атомной станции «Рожковая долина». Вокруг него все сотрясалось от грохота. У старика жутко кружилась голова. Сетракян знал, что он обращается. Он чувствовал это. Стеснение в горле было только началом. Его грудная клетка превратилась в кипучий муравейник. Кровяные черви, освоившись в организме, выпустили на волю свое содержимое: вирус начал быстро размножаться внутри Сетракяна, подавляя работу клеток и пытаясь изменить его. Пытаясь переделать человека под себя.

Тело Сетракяна не могло противостоять обращению. Если даже не принимать во внимание, что его вены, и без того слабые, вовсе перестали ему служить, все равно он был слишком стар. Слишком немощен. Сейчас Сетракян походил на подсолнух с тонким стеблем, который неумолимо склоняется под весом растущей головки.

Или на зародыш, развивающийся из клетки с дурными хромосомами.

И голоса… Он слышал их. Гудение большого коллективного сознания. Координация бытия муравейника. Какофонический концерт.

Сетракян чувствовал жар. Это было связано с растущей температурой его тела. Но еще жар исходил и от трясущегося пола. Система охлаждения, предназначенная для того, чтобы не допустить расплавления топливных элементов, отказала. Причем отказ этой системы не был случайным — ее нарочно вывели из строя. Расплавленное топливо прожгло днище защитной оболочки реактора. Как только оно достигнет уровня грунтовых вод, земля под станцией разверзнется, выбросив столб смертельного радиоактивного пара.

Сетракян.

Это голос Владыки в его голове. Их сознания теперь были связаны, но они то совпадали по фазе, то снова рассогласовывались. Наконец в голове Сетракяна возникла картинка — вроде как задний борт грузовика. Одного из тех грузовиков национальной гвардии, которые Сетракян ранее видел у въезда на станцию. Глаза, видевшие эту картинку — слабую, монохромную, — пребывали в кузове, и это были глаза существа, чье ночное видение превышало любые человеческие возможности.

Сетракян увидел свою трость — трость Сарду, — которая со стуком каталась по днищу кузова не далее чем в метре от него. Казалось, протяни руку, и дотронешься до трости в последний раз.

Тук-тук-тук…