От рождества до рождества
(25 декабря 1995 — 7 января 1996)
1. Католики встречали Рождество, А мы с тобой хлебали мутный джин, И мы ещё не знали, каково, Но понимали, что не избежим… Я мир застал за прерванным постом И брал тебя в свидетели опять, А после — сортировочным мостом Я уходил в плюс-минус двадцать пять. Была эпоха долгой, но прошла, Молчанье смыло золото с неё, И бремя перезрелого ствола Мы разрядили дырками над Ё, И я свою дыру унёс с собой, А ты свою — обрамила в кольцо… И в ту же ночь серебряная боль Свинцовый клык всадила мне в лицо. Оставив веру тем, кто вечно спит, Оставив горечь тем, кто сладко пьет, Одну реальность — тем, кто мает быт, Другую — тем, кто пестует пейот, Я уповал на волю лишь и явь, И пробовал держаться на своих, И боли говорил: «Иду на я — Пусть выживет один из нас двоих.» Но кто я — безымянный имярек! Не мне спускать судьбу на тормозах! И не берег ни чёрт, ни оберег, И боги отвернули образа. И я не ждал пощады от друзей, И не просил подмоги у врагов, Я видел цифру скомканных затей — Восьмерку пик из девяти кругов. И петь за здравье вслух уже не мог, А пел лишь про себя за упокой, И то, что стал я половиной бог, Мне вышло боком и одной ногой, А половина та, что Человек, С привычной долей странно не мирясь, Из средств подлунных строила ковчег, Способный в этой грязи не погрязть… И ты пришла: две капли на стакан — Я этот факт в Аду не утаю. И, если буду только сам не слишком пьян, Все под присягой повторю в Раю, Как, разделив полуторный диван, Мы плавно зависали на краю, И время пело, будто тетива: «Нет в смерти счастья, срок тебе даю!» * * * Но рок — не слово, слог — не воробей, Вульгарный стиль расплатой чреват, — Я отдал всё от кроны до корней, Я выдержал разгрузку в тыщу ватт. Уж верно, на волне — как на волне, Тем паче, под волной — как под волной! Мой дух рождал трагедию извне, Из музыки — не стой же под струной! Крест на душе — и ни души окрест, А боль сгибает копья, хоть рычи! Я сел, уснул, но вовремя воскрес, Когда пришли верховные врачи, И я халаты их искрапил вдрызг, Пытаясь отшутиться и пропасть, И свой язык, как горький фильтр, грыз, Улыбкой прикрывая волчью пасть. Но кони понесли меня в пикет, Песочным пульсом подсекая ритм. Я не молился, я блевал в пакет Коричневым зерном неспетых рифм, А может, это были просто сгустки фар Кареты алой с розовым крестом, А изо рта сочился красный пар И отлетал малиновым клестом… И понял я, что всё! Что не резон Пытаться выжить в эдакой пурге! И, молча глядя на грядущий сон, Ненужный проездной сжимал в руке. Но бычилась досада через грусть: Никто ж не видел, как прошла беда! И я подумал: если не вернусь, Пороша не оставит и следа. И я твердил себе: не околей! Ты эту явь видением пронзай! И было мне той крови — до колен, Я возвышался в ней, как сказочный Мазай. И видел вновь, как северный олень Несёт к развязке с криками «Банзай!» И я шепчу, теряя сладкий плен: «Счастливо, Герда. И — не замерзай.» 2. То белые халаты облаков, То синие бушлаты медсестёр… Кто жаждет от святых и простаков, Тот получает хворостом в костёр, Тот получает клеветой в висок, Изменой — в пах, обманом — под ребро От выждавших предельно точный срок, Чтоб приравнять к штыку свое перо. Синело небо стертым потолком. Часы остановились возле двух. И непочатой жажды жирный ком Захватывал в заложники мой дух. И ртутный столбик превращался в нить, Зашкаливая кашлем в кровосток. Хотелось пить, хотелось просто пить — Хоть каплю, хоть напёрсток, хоть глоток! Желанье это, будто камертон, Настраивало страх… А между тем, Три феи, положив меня на стол, Пахнули красотой нездешних тел. И я, не дожидаясь той поры, Когда посмертный список огласят, Вдруг принял жизнь за правила игры: Вдох-выдох — пятьдесят на пятьдесят. И связь времен как будто порвалась, И заплясало острое сверло, И из-за плеч невидимый балласт Мне вместо головы оторвало, И, очертя в предельно краткий срок Всех главных дат стальное острие, Оторванный от материнских строп Мой купол унесло в небытие… И вот тогда знакомая мне тень, Махнув рукой, сказала: «Ну, пошли.» Я возразил: «Сейчас ночь, но будет день, Еще не все истлели корабли! Еще остались шансы у людей — Пусть смогут то, что боги не смогли! А если все труды их — дребедень, Я сам свой пуп очищу от земли!» * * * Смешав в коктейль изнанку с пустотой, Преодолев исподы и посты, Тоннелем с ультраправою резьбой Я мчался в инфралевые пласты. И контур мой, лишённый фаз и поз, Лёг на прилавок страшного суда, Но я-то знал, что это лишь наркоз, К тому же — местный, местечковый, ерунда… Но, видно, Рай уже недалеко… Бес-дромадер с отмычкой от табу Мне предложил в игольное ушко Проникнуть на его чужом горбу. И ангелы роились, как мошка, Торгуя кодом адовых прикрас. Наркоз крепчал. Сон лился с молотка, На суть присяжных выливая сглаз. Пока они шептались о цене, Смакуя быль в кулисах-небесах, Их справедливость показала мне Две ягодицы на одних весах. И я с досады ахнул в молоко, Разбил мишень и сгрёб двадцать один. И кто-то крикнул: «Верное очко! Пойдемте, судьи, прочь — он победил.» И чудо, как всегда, произошло, И, пожурив, меня вернули вспять, И, опершись на правое крыло, Я левым боком стал атаковать, Я выбил дверь в обратно — пустотой, Распаханной в гортанные низы… И боги сняли нимбы предо мной, И черти спели: «Ай да сукин сын!» Я возвращался к песням и друзьям, Мой мир был цел, и я в нём невредим. И заживал мой резаный изъян, Мой теневой фамильный побратим. И больше не деля на инь и ян Пространство между окон и картин, Я боли говорил: «Иду на я. Ты уходи, родная, уходи.» * * * Пока я пел, зима оболгалась И справила второе Рождество. И в мире снова наступил баланс, Чей смысл — никому и никого. И, чтоб опять не начинать с нуля, Я начал ниже — с самых минусов… И под ногами напряглась Земля И сморщила виски у полюсов. 1998
Корабли
Дантес мне враг, но истина дороже. Дорожный знак мне ближе, чем Дали. И рифма тем изысканней, чем строже. Но всё же, всё же, всё же корабли Плывут туда, откуда ветер не виден, Хоть и скошены линии вдоль берегов, Туда, где Дант, Шекспир, Гомер и Овидий Читают распечатки самых лучших стихов — Маршрутом бутылочных писем, Мотивами бутылочных песен. Копать ли яму иль купать в шампанском Свои неоднозначные нули, Иль выйти в свет в воротничке испанском — Не все ли нам равно, коль корабли Уже плывут по бурной протоке, Теряя по дороге своих моряков, В ту пристань, где забыты даты и сроки И всех прибывших делят на друзей и врагов — Маршрутом бутылочных писем, Мотивами бутылочных песен. Не боги мы и даже не герои — Горшки мы обжигаем на мели. Но мы уже распределили роли, И скоро, скоро, скоро корабли Нас заберут в копчёные трюмы, И мы увидим сами, как велик океан. И бросим всё, и поплывем за буруны На остров, превращённый чьей-то силой в туман — Маршрутом бутылочных писем, Мотивами бутылочных песен. Мои слова — да кой-кому бы в уши, И мы бы всё успели, что смогли. Мы на мели, но всё же не на суше, А значит есть надежда, что корабли Уже плывут спасать наши души На случай, если вдруг мы заплывём не туда. Что там вода — лишь продолжение суши! Кто разучился плавать, тот умеет летать — Маршрутом непуганых чаек, Мотивами наполненных чашек. 1993
Возвращение именных вещей (1999)
Парашурам
Углы тёмных окон Затеплены снегом. Луна глядит с неба, Как бронзовый кокон. Ночные кошмары Втихую уснули. Часы затянули Глухие удары. И тьма приближается По зеркалам, Подобно ветрам, Под строгий скрип рам. И всё повторяется По вечерам — Под парашурам… Под парашурам… Бездомные звери Теряют надежды Прорваться, как прежде, Сквозь плотные двери. Их сытые братья Кусают постели — Их души взлетели, Покинув объятия Тёплых квартир И уютных углов, Ласковых слов И сытных столов. И скоро их примет Терновый покров — Под шорох ветров… Под шорох ветров… Ведь Ночью все кошки — сэры, Ночью все лорды — люди, — По прихоти пасмурной юной химеры Старинных наивных иллюзий, прелюдий И снов на чужом языке, Растворённых в реке… Качают причалы Грань неба и суши И шепчут: «Послушай, Начнём все сначала?..» Им хочется верить, Хотя бы отчасти. И хочется счастье Словам их доверить. И только б не кончилась Ночь до утра. Что было вчера — То было вчера. А завтра наступит Другая игра — Под парашура… Под парашура… Ведь Ночью все кошки — из серы, Ночью окошки — из ртути, Ночью сближаются сферы, Ночью сплетаются судьбы — По прихоти пасмурной юной химеры Старинных наивных иллюзий, прелюдий И снов на чужом языке, Растворённых в реке… 1991
Дилижанс
Когда больше невмочь, Когда надо уйти, Поверь в единственный шанс: Нырни в прохладную ночь И повстречай на пути Полупустой дилижанс. Тебя обнимет тепло Его уютных кабин И пейзаж на стекле. Считай, тебе повезло И ты уже не один В угрюмой каменной мгле. Полупустой дилижанс, Истёрты мраком углы, И время лижет бока. Подков кочующий джаз, И кони слишком малы, Чтобы догнать облака. Зато — забавная трель Родных, но неведомых лиц В сетях мерцающей тьмы. И путь уходит в апрель, Стряхнув с холодных ресниц Суровый профиль зимы. Спираль ночных городов, Бездонных улиц хвосты, Свет придорожных кафе. Храня сценарии снов, Не засыпают посты И рыцари в галифе. Наивный дождь за окном Поет солидный медляк Нескладно и невпопад. Вы с ним похожи в одном — Обоим больше никак Нельзя вернуться назад. Но вскоре сбудется день, Лишь только сонную мглу Пронзит слепая гроза. Её прозрачная тень Молчит в соседнем углу, Не открывая глаза. Ее разбудишь лишь ты, Вы с нею чем-то близки — Она, как ты, молода. Сорвав вуаль темноты, Смахни с холодной щеки Осколки прежнего льда. Встань, пой и иди. Пусть вокруг флиртует вода. Это всего лишь настали дожди; Это значит: прошли холода. Встань, пой и смотри, Как дорога бежит назад. Хвост трубой! Раз-два-три: Шаг за шагом, за шахом — мат… Когда больше невмочь, Когда надо уйти, Оставь единственный шанс: Нырни в прохладную ночь И повстречай на пути Полупустой дилижанс. Твой шанс, твой шанс — Полуночный дилижанс. Твой шанс, твой шанс — Полуночный дилижанс… 1990
Белая песня
Ещё один исчезнувший фантом, Ещё одна взлетевшая свеча, Ещё одна зарубка палача На берегу, пожизненно крутом. История, похожая на быль, Но, в общем-то, — украденная сказка. Смотри, как тихо оседает пыль. Смотри, как плотно зарастает ряска. * * * Твой путь испорчен ранним дождём И желанием делать добро. Твои сапоги недостаточно жмут, Чтоб чувствовать силу земли. И чёрное кружево соседских ворон В глазах твоих дробит серебро. И здесь еще тепло, но тебя уже ждут, Меняя времена на рубли. Пусть небо будет, Как последний приют Твоих надежд, Заколоченных в гроб. Брось эти дикие цветы На могильную плиту У конца всех дорог. И вдаль — до самых холодных камней, До отравленных холерой лесов. Чтоб легче дышать, кто-то сделал надрез На горле твоей первой любви. Ты мог бы успеть, но стихия сильней, Она поет на сто голосов. И горб твой растёт, достигая небес… Как хочешь — так иди и живи. Стоит ли делать Этот путь, Чтоб увидеть этот лес, Где не слышит никто. Брось эти тщетные мечты В яму чёрного добра На краю всех мостов… 1991
Банальный блюз
Банальный блюз, пропетый на ветер, Который услышали только звёзды. Взгляд, молчаливо жаждущий встретить, И шёпот часов, говорящих «поздно». Блюз — серенада для пустого балкона На фоне твоей подозрительной дачи. Блюз охрипшего телефона — Классический блюз неудачи. Блюз под часами. Блюз двадцати одной сигареты, Увядших цветов и пустого желудка. Тщетный, как поиски мелкой монеты В кармане на грани потери рассудка. Скрип заевшего патефона В бессовестном небе с пустыми глазами. Приторный блюз, будто чай без лимона, — Классический блюз под часами. Блюз неудачи. Блюз тет-а-тет с равнодушной Луною. Бессонница слов и случайные звуки. Шорох чернеющих линз за спиною, Внезапный удар и разбитые руки. Блюз двух дорог, перекрёстка лишённых, Как поиск ответа в бездарной задаче. Тщетный мотив для двоих невлюбленных — Классический блюз неудачи. Блюз под часами. Блюз опустевшего переулка, Смеющихся луж и промокшей одежды. Блюз — на будущее наука Под жалкие всхлипы распятой надежды. Блюз без тебя и меня — обоюдно. Во всей ерунде виноваты мы сами. Мрак, растворивший нас в улицах людных, — Классический блюз под часами. Блюз неудачи. 1989
Ночь босиком
По дождливым улицам без зонта, Мостовыми и лужами босиком — Я искал ночлег и считал до ста, То едва дышал, то бежал бегом. Только ночь сильней в тыщу раз была, Только ночь была в сотню раз длинней И манила пальцем из-за угла, Чтоб остался с ней, чтоб остался с ней… Я не слушал ночь и шагал вперёд, Забывая всё, что когда-то знал. Я забыл, где выход, забыл, где вход, Где течёт метро, где шуршит вокзал. Я свернул, как будто бы невзначай, В дом, где стены — пыль, потолок в дыму; В этом доме был мне обещан чай — Много лет тому, много лет тому… Я пришёл, но боюсь постучаться в дверь. Я за эту ночь стал совсем другой. И храпит за стеной кровожадный зверь — Стережёт покой, стережёт покой… По дождливым улицам без зонта, Мостовыми и лужами босиком… Я искал ночлег и считал до ста, То едва дышал, то бежал бегом. Только ночь сильней в тыщу раз была, Только ночь была в сотню раз длинней И манила пальцем из-за угла, Чтоб остался с ней, чтоб остался с ней… 1992
Негр зимой
Негр зимой — Несчастный изгой, Голодный и злой, Стоит под сосной И ждёт перемен. Ах, негр зимой! Ему бы домой — Туда, где бронзовый зной, Где пальмы пахнут весной И солнце жжёт, как рентген. Он вспоминает свой лес. Он на банан бы залез. Плевать ему на прогресс, На политический стресс И на другие дела. Ему не нужен ликбез, Он обойдётся и без. Ему бы визу на въезд, И он бы вывез свой крест В страну большого тепла. Мне жалко негра, что стоит на остановке зимой. Я у окна торчу и плачу, глядя в эти глаза. Нет, я не выдержу и скоро приглашу его домой. Нам в этот вечер смешной Друг другу бы всё рассказать!.. Я знаю: негр будет рад! Ведь негр — мой чёрный брат. Негр замерз, Закоченел его торс. Но он послушает «Дорз», Он выпьет клюквенный морс — И сразу станет светлей. Я рядом с ним — альбинос, Но разве в этом вопрос: Какого цвета чей нос! Да будь он хоть эскимос, Хоть древний грек, хоть пигмей! Мой негр очень умён, Он помнит восемь имён. Он принц каких-то племён, Муж восемнадцати жен, А может, даже и ста. Зовут его Легион. Он щедрый, как фараон. Он даст мне свой телефон И пригласит занять трон, Но это только мечта!.. А наяву — Мне жалко негра, что стоит на остановке зимой. Я у окна торчу и плачу, глядя в эти глаза. Нет, я не выдержу и скоро приглашу его домой. Нам в этот вечер шальной Друг другу бы все рассказать!.. Я знаю: негр будет рад! Ведь негр — мой чёрный брат. 1991
Тёплая война
Икар не упал. Не сгорел Клаас. Выстрелил в воздух Дантес. В кварталах хлеб меняли на квас И древесину — на лес. Герострат выжигал. Крысолов сочинял Безопасные песни для крыс. И каждый ребёнок спокойно спал Или пряник печатный грыз. Платонов писал о непрожитых годах. Арбенин лелеял жену. И герои гурьбой отдыхали на водах, Развлекаясь прыжками в длину. И Евгений тонул, но уже не в воде. А Жанна пасла гусей. И все разговоры сводились к еде, Видно, жить становилось вкусней. И синяя птица нашлась. И туфелька впору пришлась… Почему же так холодно мне На этой тёплой войне? 1996
Контрабандист
Не странно ли, что, днём тебя найдя, Я каждый вечер вновь тебя теряю? Приметам я давно не доверяю, Но стены без единого гвоздя Не устоят и порастут травой, А значит — ждать неведомое нечто… Любая остановка бесконечна, Когда конечен путь как таковой. Заползший контрабандой в эту жизнь, Я не пойму, что с нею делать дальше. Я устаю, когда не слышу фальши, Я не хочу точить твои ножи. Я оторвался от своих корней, Ты приросла к оторванности дикой — Мы наравне. И в Ад за Эвридикой, Уставший не спускается Орфей. До февраля — скучаю, как могу. Терплю, не слыша отклика кукушки. И вижу тени — Башлачёв и Пушкин Ждут третьего на меченом снегу… (…то был не я…) Тебе не обрубить своих хвостов, Мне не подохнуть от потери крови. Ты — в полусне, а я — на полуслове, Как две войны в молчании миров. Как две войны в забвении миров. Как две войны в смятении миров. 1996
Родословная (1999)
Самолёт
Самолет мой у крыльца Заведён и дышит жаром, У пилота под загаром То ли копоть, то ли пыльца. Улетаю в небеса, Разделённые по парам. Пожелай мне — с легким даром — Два билета в два конца. Самолет мой невелик — Два притопа, три прихлопа, Два аршина, взгляды в оба И солёный пуд земли. Бирюза и сердолик На его крылах покатых. Пожелай мне снов богатых И нерукописных книг. Пожелай мне нелётной погоды, Подскажи мне, как побыстрее вернуться, Но не верь мне, что улетаю на годы, — Не успеет земля обернуться… Самолет не будет ждать, Но не стоит обольщаться, Даже если постараться, На него не опоздать. Ничего не надо брать; Два желания — и только, Ведь лететь придется долго, Значит, будет, где терять. Эта мертвая петля Замыкается внезапно, Самолет летит в засаду Через льды и тополя. Дам пилоту три рубля — Пусть помедленней, кругами, Или даже вверх ногами — Небо — звёзды — след — земля… Пожелай мне нелётной погоды, Подскажи мне, как побыстрее вернуться, Но не верь мне, что улетаю на годы, — Не успеет земля обернуться… Не ищи меня потом И не обивай порога, Я вернусь другой дорогой И найду свой старый дом. Восемь футов под крылом, Пять парсеков в поднебесье — С этой рукотворной песней И с мечтами об ином. Пожелай мне улётной погоды, Подскажи мне, как побыстрее вернуться, И не верь мне, что улетаю на годы, — Не успеет земля Обернуться вокруг — Через льды, тополя, Через тысячи вьюг, По дорогам пыля, Оставляя круги, Я вернусь, но другим, Я начну, но с нуля, А пока — самолет Раздувает пары, Отправляюсь в полет Посмотреть на миры… 1993
Миф одиночества
Одиночество — высшая мера, Нелегальная тайная вера — В наказание за неверие В Лилипутию Гулливера. Одиночество — мертвая зона, Смесь бассейна, рва и газона, Нависающая в бессезоние Над свободою Робинзона. Я тупею на этой войне, Я пропах этой серой, как серый монах. Все, что было со мной, осело во мне, Все, что будет, запуталось во временах. Настоящего просто нет, Все чужое ношу в себе. Я в обиде на этот свет, Но другой мне не светит в ближайшей судьбе — Но этот миф доживает своё, Этот миф доживает своё, Этот миф доживает своё — Ему уже все все равно. Этот миф доживает своё, Этот миф доживает своё, Этот миф доживает своё — И я открываю окно. Но, если я остаюсь при своём, Значит, все уже в прошлом, на всем уже крест. До поры я — никто, человечек с ружьем, А потом моя поза — парадный подъезд. Память хуже, чем ложь и спид, Но лучше память, чем пустота, — Ублажая фальшивый стыд, Иногда она мне говорит: «Никогда!» Но этот миф доживает своё, И этот миф доживает своё, Этот миф доживает своё. Видишь, где он теперь? Этот миф доживает своё, Этот миф доживает своё, Этот миф доживает своё — И я отворяю дверь. Одиночество неприкасаемо, По косой стекает слеза его, Одиночество непредсказуемо, Как судьба Максима Исаева. Одиночество — тёртая схема, В ком-то замкнутая система, Направляющая стенающих По пятам капитана Немо. В жирных пятнах моей мечты Размножаются вирусы пены у рта, Подожди, — говорят, — отдохнешь, мол, и ты, Когда тень седины уравняет цвета. Головешки не стоят свеч, А свечи стоят столько, сколько стоят. Расстоянье от глаз до плеч По расчетам забрызгает лишь первый ряд. (И я эмигрирую вглубь, Я имиджирую черный ящик, Я продолжаю борьбу зуб за зуб Между прошлым, будущим и настоящим, Я эксплуатирую рок, Я гарантирую гвоздь программы, Я для любителей музыки впрок — Лишь последняя буква их собственной мелодрамы.) Но этот миф доживает своё, И этот миф доживает своё, И каждый миф доживает своё — Его уже, в сущности, нет! Этот миф доживает своё, И этот миф доживает своё, И этот миф доживает своё, Но оставляет след… …И я оставляю след… 1990
Крысолов п. С
— Мне скучно, Холмс.
— Что делать, Ватсон…
(«Сцена из Ватсона») Я сумасшедший из разряда бесшабашных, Я оглашенный из неразглашённых. Я промышлял с башибузуками на башнях И состязался с донжуанами в донжонах. Из ряда вон нередко выходящий, Я приходил всегда не вовремя, не к месту, И всех невест под звуки флейты уводящий, Я в сито снов им подсыпал сиесту. Мой Боливар двоих не переварит — За перевалом будет передышка, И я закончу свой рассказ на том привале, Конечно, если не добьет меня одышка… Я не любитель слишком четких слов и линий, — Гляжу, как в горне корчится узор. Я жгу хвосты, а ты, как младший Плиний, Твердишь, что в каждой книге есть резон. Я вывел крыс отрогами Шварцвальда И выпил залпом небо над Берлином, И среди скал искал следы слепого скальда, Чей день кровав, а ночи пахнут гуталином. Я богоборчеством нарочно был испорчен, Чтоб в атеизме возродиться снова, И главный кормчий на краю мне рожи корчил И утверждал, что Бог, увы, — не только Слово… Я не ценитель откровенно пошлых жестов, Но рукописи требуют огня! Я наблюдаю за горением с блаженством, Сжигая четверть жизни за полдня. 1994
На стене
Все, что происходит, происходит вне — Вне тебя, но ты достоин того. Ты достоин того, чтобы висеть на стене С накрахмаленным воротничком и напудренным лбом. Ты достоин того, чтобы собою пленять Кабинетных вельмож и простых ходоков. Ты их можешь принять, но ты не можешь обнять, Ты не можешь увидеть их лиц сквозь ретушь зрачков. Ты достоин того, чтобы висеть на стене, Ты достоин того, чтобы пылиться в шкафу. Ты достоин того, чтобы молчать в глубине — В коленкоровом сне, Под тиснёным табу. Все, что происходит, происходит без нас, Без нас, сонных, но мы достойны того. Мы достойны того, чтоб не бояться их глаз — Глаз всех тех, кто глядит со стены сквозь доски гробов. Мы достойны того, чтобы класть их на стол И пытаться понять, толкаясь в дверях. Мы способны распять (или даже раз сто) На ближайшей Великой Сосне или в календарях. Ты достоин того, чтобы висеть на стене, Ты достоин того, чтобы пылиться в шкафу. Ты достоин того, чтобы молчать в глубине — В коленкоровом сне, Под тиснёным табу. Все, что происходит, происходит во мне. Да, я знаю, но я достоин того. Я достоин того, чтоб рисовать на стене Силуэты великих господ и лики рабов. Я достоин того, чтобы все это понять И, забыв их черты, больше туда не смотреть… Я достоин всего, но я не в силах унять, Подставляя свой радостный стыд под дежурную плеть. Ты достоин того, чтобы висеть на стене, Я достоин того, чтобы стоять под стеной. Ты достоин того, чтобы молчать в глубине — На серебряном дне, В коленкоровом сне, Нарисованном мной. 1990
Хвост за хвост
Когда на земле еще не было мела, Когда еще рыбу кормили ноги, Когда от возможностей все коченело И были микробами даже боги, Когда флора с фауной жили едино И не знала узла ни одна лиана, Когда каждый, кто пас, был сам себе и скотина, А каждый, кто пил, пил из океана, Катехизис был прост И далёк от интриг: Хвост за хвост! Плавник за плавник! Но еще в одноклеточных зрела свобода — Размножалась деленьем, искала слово. И уже без зазренья брала природа Не только своё, но и часть чужого. Ведь чужое казалось сытней и слаще, И голодный стал грозой водопоя, И, когда двое сытых сходились в чаще, Они ждали его, чтобы сдаться без боя. Первый жертвенный взнос За близость к огню — Хвост за хвост! Клешня за клешню! Теневые титаны не терпят оваций, Богословы в миру не глядятся в небо. После всех инквизиторских операций На земле оставалось немного хлеба Да в придачу немного сухого дыма, Чтоб дышалось легко только тем, что поплоше. А влюбленных измена вела на дыбу, Заполняя присевшей толпою площадь. Не вставай в полный рост, Коли жизнь дорога — Хвост за хвост! Рога за рога! Черно-белый альянс приобрёл оттенок, Буквы выцвели, мыши оправу сгрызли. И филологи стали писать на стенах, Потому что молчать им мешали мысли. И сверхновые ползали между прочих, Не имея на свой аппетит патента. И булыжник не стал еще оружьем рабочих, Но топор уже стал инструментом студента. Каждой твари — свой пост, Каждой тле — свой роман. Хвост за хвост! Карман за карман! А теперь, обойдя только контур дороги, Мы вернёмся к своей рок-н-ролльной планиде, Где чулки возбуждают сильнее, чем ноги, Где Сатурн приоткрыт, но в упор не виден, И хвосты, не ставшие атавизмом, Костенеют — и их не продать, не отбросить. И судьба с неособенным альтруизмом Предлагает на выбор мне — плешь или проседь. Время строит помост, Чтоб замкнуть болеро: Хвост за хвост… Добро за добро. 1999
Дом на сваях
Дом на сваях построен не мною, Но я освоился в нём — и не ною. Новый Ной с голубой волною, Но войной не поможешь Ною. Дом на сваях боится зноя И присвоенных снов-видений. Я покину его весною, Сделав сноску на ноев гений. Но — Евгений бежит наводнений, А за ним мчится всадник из меди. Масс-Медина как новый гений — В доме на сваях мы с ним соседи. Новый Ноев ковчег поможет нам избежать беды. Новый Ноев ковчег плывет, рассекая льды. Новый Ноев ковчег будешь строить ты — Под новым Ноевым знаком Двуглавой Звезды. Дом на сваях построен не нами, Так что ему не страшны цунами. Мы дадим каждой твари по раме, По панаме и по панораме. Соберём в небольших прихожих — На гостиные не похожих — Самых разных гостей, прохожих — Красно-, бело- и чернокожих. Новый Ноев ковчег поможет им избежать беды. Новый Ноев ковчег плывёт, просекая льды. Новый Ноев ковчег будешь строить ты — Под неопознанным знаком Двуглавой Звезды… Бой башенных часов ли, Бешеных ли псов вой, — Двери на засов! Ой! Сколько лиц! Но Без минуты сто — стоп! Память бьет хлыстом — в тон. Будущее — стон, И только… Дом на сваях построен как надо — Коридоры и колоннада, Окна с видами Арарата, Вместо граффити — «Махабхарата». Дом как дом, без перил и перца, Но, если пристально присмотреться, — Каждый душ и каждая дверца — От души и до самого сердца. Новый Ноев ковчег поможет всем избежать беды. Новый Ноев ковчег плывет чуть поверх воды. Новый Ноев ковчег будешь строить ты — Под новым Ноевым знаком Двуглавой Звезды. 1996
Отцу
Чтоб не было все так печально, Сорвал с себя Твою печать я! Отец, разлука изначально Уже замыслена в зачатье, Уже исполнена в рожденье И продолжается до смерти. А рай в сиреневом конверте Несет нам то же — отчужденье. Ты под откос пускаешь «татры», Я под откос пускаю время. О, как хотело быть бездарным Твое низвергнутое семя, Но проросло сквозь катаклизмы, Но вознеслось на катакомбах… Один из нас, должно быть, призрак! А телефон молчит — по ком бы? Ты — стеклодув. А кто же я? — Хрустальный мальчик для битья. * * * Отец! Я не о том, не бойся. Мне все равно — ушел наш поезд Или зарос травой по пояс; Во мне погиб глухой пропойца. Как избавленье от балласта — От мёртвого осла основа, Так на скамейке запасного Жизнь преждевременно прекрасна! Меня когда-то знали оптимистом, Но те, кто знал, давно уже прозрел. Отец, в меня летит так много стрел, Что я уже не различаю свиста; И каждый выстрел — в воздух или в грудь — Мне все равно, ведь рана ране рознь. Но, прежде чем напиться и уснуть, Яви мне тень свою, Яви мне цель свою, А шкуру — сбрось. Отец, я не о том, не путай! Мне всё равно, кто я в Лапуту — Планета или только спутник… Одетый, сытый и обутый — Я отлучил себя от церкви, Я не прибился к рок-н-роллу, И протоколом по приколу: Кто похудел — теряет цепи. Мои мечты ушли в сырую воду, Мои надежды канули в попсу. Отец, я срок проковырял в носу, И у меня в башке — окно в природу. Дорогу не измеришь сединой; Мне худо, но не хуже, чем другим. Но, прежде чем залить глаза виной, Дай пьющим белены, Поющим — тишины, А спящим — гимн. Отец… мне не посметь, не смейся! Гляди, зубчатый полумесяц, Как вор, породист и развесист, Снуёт по городам и весям. Потеря крови — это случай, Потеря смысла — это веха; От мифов остается эхо. Кто несчастливый, тот везучий! Иуда тоже вправе защищаться, Иуда тоже вправе нападать! Отец, мне век свободы не видать, А миг я не почту за счастье. Отчасти каждый подвиг повторим, Когда стоишь нетвердо на ногах, — Я б уничтожил каждый третий Рим, Но правды нет в богах, Победы — во врагах, И слёз — внутри. 1999
Плюс минус блюз
Обилие знаков, А мир одинаков — Земля по весне на сносях. Я в центре, однако Мой ко-ординатор Ни икса не шарит в осях. Века за веками Он мерит шагами, Он скептик и в чём-то эстет. Он зол, но отходчив — Он просто обходчик, Он стрелочник вектора «tet». Зовут его Хронос, Но жизненный тонус Ему, как и мне, не присущ. Низки его выси — Он знает, как мыслить, А, стало быть, он вездесущ. Он чужд идеалов, Он рельсы на шпалах Всю жизнь распинает ключом. Но ключ зашифрован, А шифр замурован — И стрелочник тут не при чём. Просто Ключ заблокирован, Блок демонтирован, Вход закодирован, Код ликвидирован. Плюс минус блюз… Плюс блюз минус… А мы просто люди У Бога на блюде — Он наш Одинокий Отец. Но мы тоже схитрили, Закон симметрии Нарушив смещеньем сердец. Возможно, я циник, Но суть — в медицине: Вопрос за вопрос — аз воздам! Но если их двое, То дело другое — Постель всё кладёт по местам. Тишина аплодирует, Адепт деградирует, Рай гарантирован, Ад адаптирован. Плюс минус блюз… Блюз плюс минус… Декартовы точки, Паскалевы строчки, Идеи обоих Кюри… Прибавить, умножить… А если не можешь, — Сиди в уголке и кури. В глобальном охвате Я сам математик — Я шил пифагорам штаны. Но чую по титрам, Каким архетипом Мы встречены и сочтены! Этот Файл не для чтения; В нём я — исключение, В нём ты — исключение, Наша жизнь — приключение Плюс минус блюз… Плюс блюз минус… Блюз плюс минус… 1998
Зима — моя мать
В каждом рисунке — солнце. В каждой песне — луна. В каждом празднике — горечь. В каждом камине — джаз. Мы — рожденные ночью. Но ночь лишь снаружи темна, А если в неё окунуться, Она даже светлее нас. В каждом мультфильме — гибель. В каждой измене — март. В каждом взгляде — надежда. В каждом блюде — тоска. Тебя сносит попутным ветром От настежь открытых карт. Трассирующей походкой Подстреленного стрелка Я иду за тобой, чтоб это лето встречать, Я иду за толпой, чтоб это лето начать, Я готов это лето на веру принять… Но Зима — моя мать! Зима — моя мать! Зима — моя мама! Мама моя Зима… Каждой войне — развязка. Каждому миру — иной. Каждому мигу — сердце. Каждому сердцу — взлёт. Ну а те, кого мы любили, Теперь стоят за нашей спиной И ждут, что мы сдадимся без боли, Но мы все еще смотрим вперёд. Будущее подскажет. Прошлое все простит. Прошлое станет вечным, И, может быть, будет прок. Ну а мы живём настоящим, Мы держим его в горсти. И только бы не расплескалось, Не кануло б между строк! Я уже потерял все, что нужно терять, Я еще не нашел то, что можно отнять, Я готов этим летом опять выживать… Но Зима — моя мать! Зима — моя мать! Зима — моя мама! Мама моя… 1995
Дети лилит
Под чёрным мостом, где сплетаются главные нити, Где рыбы священные пахнут от страха и злости, Там встретились ангел-мздоимец и демон-хранитель, Чтоб вечером, после суда, поиграть в чьи-то кости. Поставили на кон какую-то душу и круто Судьбу замесили в ознобе морского азарта. И в чётком чаду не жалея ни брата, ни Брута, Под пот Абсолюта — икра и дроблёная карта. Пошла игра здесь, Пошла игра там, Пошел блюзом дым, Пошла кожей дрожь… Четырнадцать вето на семьдесят бед! Но я сам по себе, Я самба себе, Не трожь!.. Портреты стерпевших и влажность, как в камере пыток. И каждый был прав, подвизаясь на собственной ниве. Но демон тогда проиграл и рога, и копыта, А ангел хитрил — и остался при крыльях и нимбе. Мангустово ложе в змеиных протравленных блёстках — Сменившим купейность перин на плацкартные маты… Я сам в этот миг прозябал на зыбучих подмостках И видел в лубочных берёзках живые стигматы. Пошла игра тут, Пошла игра там, Пошел блюзом дым, Пошла кожей дрожь… Четырнадцать вето на семьдесят бед! Но я сам по себе, Я самба себе, Не трожь!.. Не трожь меня, небо! Не трожь меня, яма! Под гроздьями гнева На острове Ява Я видел из чрева Заплечного хлама, Как книжная Ева Листает Адама… Я понял, что я — отпрыск Лилит. И, знаешь, это болит. Что знают о жизни два этих бессмертных животных! Что помнят они о расплавленных трением душах? Что могут прочесть в своих жалких скупых подноготных, В подвалах их рвотных и в мягких надснежных баклушах!? У входа в чистилище — жирно и пахнет озоном. В подробностях жизнь, значит, смерть — это смерть каждой буквы! Кипящий бульон из меня называя «музоном», «Зачем ты поёшь?» — ухмылялись мне чертовы куклы. — «Одной ногой здесь, Одной ногой там, Одним блюзом в раж, Другим блюзом в ложь!» Четырнадцать веток на дереве бед! Но я сам по себе, Я самба себе, Не трожь!.. Не трожь меня, темень! Не трожь, свет закона! Я вышел из дела Под хруст Рубикона — Из бледного тела, Из смуглого лона, Из водораздела Адама Кадмона… Мы, видимо, — дети Лилит. И, знаешь, это болит… 1998
Песня без припева
Только пульс — и ни одной мысли в голове. Только пульс — и ни одной мысли о делах. Только путь — и ни одной песни о тебе. Только муть в заплывших жиром зеркалах. Колокола поют отбой для всех, Но не для нас с тобой — для нас с тобой отбоя нет. И вечный блок, и вечный черный флаг, И бесконечный крюк вокруг чужих планет. Полный крах среди подпольных льдин, Как будто никотин на проливных резных столах. Ты ушла — одна, и я ушёл — один. Пришёл с другой — в совсем других делах. Аллах велик. Христос воскрес. И Будда жив. Но Заратустра прав: не в этом суть, не в этом сеть. Тот, кто прав, всегда немного лжив. А если жить, то — жить, а если петь, то — жить и петь! И зачем этой песне какой-то припев? Никому в этом месте не нужен припев… Нету смысла в том, что нету кайфа В том, что мочи нету быть на круче этой прыти. Тот, кто был своим, теперь стреляет лайфом Из фанерных кружевных укрытий. Рыть, и рыть, и рыть — навзрыд и мимоходом. Я читаю вслух, а ты играешь новый гимн. И теперь ты вправе петь по переходам От одних других к совсем другим другим. И зачем этой песне какой-то мотив? Никому, даже жизни не нужен мотив… Только пульс — и ни одной мысли в голове. Только пульс — и ни одной мысли о делах. Только путь — и ни одной песни о тебе. Только муть в заплывших жиром зеркалах. Колокола поют отбой для всех, Но не для нас с тобой — для нас с тобой отбоя нет. И вечный блок, и вечный черный флаг, И бесконечный крюк вокруг чужих планет… …………………………………………………………………? …………………………………………………………………! 1997
Ход дождём
Ходит дождь По аллеям, по бульварам, Гонит дождь Пену снов по тротуарам, Ходит дождь По кварталам, по дорогам, Ходит дождь, Бьет по стёклам-недотрогам. Ходит дождь, Пританцованный мостками, Ходит дождь, Лупит по небу мазками, Лезет дождь Через ворот за одежды, Гонит дождь Тучи по небу надежды. Я пошел бы за дождём, Я ушел бы по дождю, Но, застигнутый дождём, Я опять пою дождю. Я ушел бы от дождей, Я бы спрятался под дождь, Но мой город — друг дождей, И я сам похож на дождь. Ходит дождь, Прилипает к мятым стенам, Бродит дождь Холодком по тёплым венам, Лезет дождь Через стены по квартирам, Моет дождь Колпаки над микромиром. Я пошел бы за дождём, Я ушел бы по дождю, Но, застигнутый дождём, Я опять пою дождю. Я ушел бы от дождей, Я бы спрятался под дождь, Но мой город — друг дождей, И я сам похож на дождь. Самый тонкий лучик света — Это для дождя помета лета — Это значит, скоро через воды Выйдут все оттенки непогоды, Значит, скоро снова станет сухо, Значит, больше цвета, но меньше звука, Ну а пока он просит осень И зонты бросает оземь. Ходит дождь Вдоль по крышам серой стаей, Ходит дождь — И вода в асфальт врастает. Ходит дождь — Белой пеной, черной сетью, Сделал дождь Ход конём, змеей и медью… Я пошел за дождём, Я ушел бы по дождю, Но, застигнутый дождём, Я опять пою дождю. Я ушел бы от дождей, Я бы спрятался под дождь, Но мой город — друг дождей, И я сам похож на дождь. 1993
Конец цитаты (2001)
Троянский вальс
Миллионы порожних бутылок Заполняют чертоги чердачьи… Что осталось от личного тыла — Браки-призраки, ночки-подачки. Оживая от прикосновений Подающего знаки сознанья, Уповаю на вас, Уповаю на вас, Уповаю на воспоминанья… Аргументы, почившие в бозе, Выгибают из губ оригами. И всё больше склоняется к прозе Мозг, наученный мыслить стихами. Отраженье становится плавным, Повторяет движения, словно Повинуется бес, Повинуется бес, Повинуется беспрекословно… Промедление необратимо На театре любовных бездействий. Память движется, движется мимо И впадает в троянское детство, Где в разгаре ночных приключений, В промежутках меж чудом и чаем Ложь я чуял не раз, Ложь я чуял не раз, Ложь я чуял, не разоблачая. Но опасны сады Ойкумены Для принцесс с непочатою свитой. На звучащее тело Селены Я надену невидимый свитер. И падут неприступные стены, И рассыплются камеры пыток Под подковами пар, Под подковами пар, Под подковами парнокопытных. Послевкусие свадебных маршей Ощущается в кухне походной. И желанья становятся старше, И в возможностях больше свободы. Мысли сходятся на горизонте, Мир становится сух и утробен. Только я в нём не прав, Только я в нём не прав, Только я в нём неправдоподобен. 2000
* * * Каждая мышь — довольна, Каждая мысль — на воле, Каждой твари — по паре, Каждой крале — по роли. Всем кроликам — по капусте, Удавам — по ящику мяса, Наевшимся — по сиесте, Непьющим — по кружке кваса… И осталась — самая малость, Осталась только голая милость, Это всё, что от жизни осталось, Всё остальное сгодилось И пущено в ход… 1997
Плывущему — море
Когда мутный свет утонувшей луны Ладьёю всплывёт в наших чёрных глазах, Мы скажем «привет» обаянью волны, — И никто из нас больше не вернётся назад. Мы помним, что остров еще далеко, Мы знаем, что море будет жечь нам виски, Но нам здесь так просто, нам здесь так легко — Слепым не нужны маяки. Плывущему — море, Где рифы и мели. Тонуть — так тонуть, виват! И разве кто спорит. В грядущее горе Гребущий не верит. Он проклял свой путь назад. Что ж, вольному — воля. Руль в наших руках, значит, будем рулить. И выбросьте компас к подводным чертям. Мы жили, как рыбы, теперь будем жить — Как звёзды морские, судьбу очертя. Мы движемся точно по плану сирен, На голос их скорбных и траурных саг. Наш штурман — безглазый циклоп Полифем. Значит, встретимся на небесах! Плывущему — море, Где рифы и мели. Тонуть — так тонуть, виват! И разве кто спорит. В грядущее горе Гребущий не верит. Он проклял свой путь назад. Что ж, вольному — воля. Когда лютый смерч нас ударит поддых, Когда нас разнимет стальная гроза, Судьба напоследок научит слепых Писать завещания на парусах. Уйти, углубиться, не дать слабину! Мы тонем, мешая соль волн с солью глаз, Чтоб правдой расплыться по плоскому дну — В последний незыблемый раз! Плывущему — море, Где рифы и мели. Тонуть — так тонуть, виват! И разве кто спорит. В грядущее горе Гребущий не верит. Он проклял свой путь назад, Он выбрал дорогу над, Он этакой доле рад. Что ж, вольному — воля. 1989
Забудь меня внезапно
Забудь меня внезапно — Наотмашь, сверху вниз. Грусти до послезавтра, А дальше — улыбнись. И, тихо богатея, Покинь мою мечту. Я сам себе идея, Сам Фикс и Паспарту. Сам Гофман, Гримм и Гауф, Сам Ганс и Христиан, Сам фейерверк и траур, Сам правда и обман. Пополнив гордый список Погашенных светил, Я твоё имя высек Под номером один. Забудь меня достойно — Без слёз и без обид. Я большего не стою. Я сам собой забыт. Мой Гоголь невменяем, Мой Кэрролл нелюдим, Мы грозы обоняем И звёздочки глядим, А по ночам приходят Вольтер и Честертон И доводы приводят, Пускаясь в моветон… Конец моей цитаты — Венец твоей души. Мы оба виноваты, И оба хороши… Признав наш мир ошибкой, Топи его в вине. Забудь меня — с улыбкой. Оставь всю горечь мне. 1999
Комплекс уродов
Сегодня ты делаешь ставку на комплекс уродов, А завтра твоя голова сыграет в их ящик. Меж будущим и настоящим всего один продых, Всего один отдых в конце этой сумрачной чащи. Сегодня ты пишешь картины и крутишь рулетку, А завтра — рыдаешь в жилетку о помощи свыше. Меняешь свой флигель на крыше на прочную клетку, И метишь монетку удачи, и пулями пишешь, и пишешь, и пишешь… И раз ты Подобием в Бога не вышел, Плевать на всеобщее счастье! Но путь не прервать в одночасье, Скользя по подсолнечным крышам! Не трать понапрасну патроны, Рыдая над участью лишних, — Всевышний не ценит поклоны Как жест миллионов Свободных, но нищих Душой… Сегодня ты делаешь ход, не предвидя предела, А завтра ты будешь жалеть о пределонезнанье. Всего одно дело, одно, так сказать, начинанье — И жизнь потеряла сознанье, и смерть охладела. Сегодня лежачих не бьют — завтра их добивают. Такое бывает… бывает, бывает и хуже — Бывает, о них забывают, оставив на ужин; Бывает: красиво снаружи, а внутри нарывает — Бывает, бывает. И раз ты Подобием в Бога не вышел, Останься хотя бы собою! Или шаг от толпы за судьбою — Ничто без заборов и вышек? Ходьбой не убить расстоянье — Вот пунктик борзых и легавых. Лукавый не терпит сиянья Как суть наказанья Кривых и корявых Душой… На комплекс уродов Тебе выдаст патент Любой импотент Всех времен и народов. И ты, получив от него документ, Лепи монумент Из твердой породы, И будешь в нем жить, не зная причин, Не ведая слов и не пробуя сна, Как тысячи тысяч тщедушных мужчин, Забывших священное слово Весна, — Всех тех, кто Подобием в Бога не вышел И в дьяволы лезет напрасно! Их лица подходят как раз, но Не в лицах тут дело, а выше! Свободы, свободы, свободы Им нужно для полного счастья, А им — лишь прогнозы погоды, Кресты да походы — Как символ участия К ним… 1991
Чуть больней
Когда мне станет хуже, чем сейчас, Когда мне будет тяжелее, чем бывало, Я завернусь потуже в покрывало И, как халиф, умру на целый час. Когда мне будет хуже, чем теперь, И к ухудшению иссякнут перспективы, Я не найду себе иной альтернативы И, молча глядя в потолок, найду там дверь. И скажу: Не делай мне так больно, Не делай мне так больно, Не делай мне так больно, А делай чуть больней. И этого довольно, И этого довольно, Пожалуй, что довольно, — Достаточно вполне. Когда мне будет хуже, чем сейчас, И нету силы дотянуться до гитары, И не помогут ни враги, ни санитары, Я позову к себе соседа палача. Скажу: «Соседушка! Мне очень нелегко. Душе мешает что-то важное, большое. Ты разберись с большим, а я займусь душою. И с мёртвых губ слижи за вредность молоко.» Но — Не делай мне так больно, Не делай мне так больно, Не делай мне так больно, А делай чуть больней. И этого довольно, И этого довольно, Пожалуй, что довольно, — Достаточно вполне. Когда мне будет хуже, чем всегда, Я свой перпетуум демобилизую. И ускользну, но из последних сил опять спасую, Вдруг порешив, что даже горе — не беда. Когда мне станет хуже, чем теперь, Когда мне всё-таки когда-нибудь да станет, Я сам себе скажу своими же устами: Ты слишком верил, так пойди теперь проверь. Насколько это больно, Насколько это больно, Насколько это больно, И можно ли больней? Или этого довольно? И этого довольно… Пожалуй, что довольно… Достаточно? Вполне. 1996
Никого, кроме Ницше
Я напеваю на диктофоны Своим друзьям старые песни. Запоминаю их телефоны, Чтобы допеть эти песни вместе. Я размножаю странные сказки На неисправной печатной машинке. И путешествую вдоль до развязки, Не замечая даже ошибки. Моя работа проста — Я пыль сдуваю с листа И ухожу в те места, Где вместо снов пустота. Мои маршруты просты, Я обрубаю мосты. Моя работа пуста, как мир, В котором нет смысла… Я наблюдаю драматургию В своей не очень-то логической нише. Я точно знаю, что значат другие, И никого не люблю, кроме Ницше. Не обхожусь без снов и пророчеств, А явь — что хочешь, то и найдёшь в ней. Из всех знакомых мне одиночеств Я выбираю, где понадежней. Моя работа проста — Я пыль сдуваю с листа И ухожу в те места, Где вместо слов пустота. Мои маршруты просты, Я поджигаю хвосты. Моя работа пуста, как жизнь, В которой нет смысла… (До боли нет смысла. Есть только воля, Воля и боль…) Я напеваю на диктофоны Своим друзьям новые песни. Я забываю их телефоны, Чтобы забыть эти песни вместе. Из всех знакомых мне одиночеств Я выбираю ту, что мне ближе. И снова вру ей — так, между прочим, — Что никого не люблю, даже Ницше. Моя работа проста — Я пыль сдуваю с листа И ухожу в те места, Где нет ни шанса из ста. Мои маршруты просты, Я обрубаю мосты. Моя работа пуста, как ты, В которой нет смысла… 1995 * * * Я ровно шесть веков подряд Ловил чужие позывные, А мой воинственный отряд Считал часы и дни земные. Но, спешив воинство своё, Я выхожу из поля брани: Я здесь один, на мне бельё, И носовой платок в кармане. 1992
Моноатеизм
Запутавшись в речах богини Кали, Я пробовал дышать сквозь жабры рабьи, Пока её уста мне предрекали Безденежье, безделье и безбабье. Но я доволен был любым уделом, Вычерпывал и тратил, сколько было. И даже если смерть меня хотела, Моя любовь всегда меня хранила От черных дел и неразумных трат, От адских петель в скрипе райских врат. Те петли смазав маслом, но не мылом, Я пробовал уйти и отвертеться, Но оказалось, что не тут-то было, — Какая цель, такие к ней и средства. Всё, что я делал, становилось словом, Танцующим вприсядку под ногами, И некая священная корова Преподнесла мне рог с тремя бобами. И я бежал стеблями тех бобов Долой от антиподовых богов. Искать вину в других — не лучший способ: Скорбь получаешь к истине в довесок. И тот, кто мне вручал дорожный посох, Остерегал клевать на мелких бесов. Он говорил: колени — не подмога, Любви достоин тот, кто гибнет стоя. Он повторял: когда мы смотрим в оба, То видим только зеркало кривое. И в тех местах, где оптика лгала, Я выпрямлял собою зеркала. Сквозь кегельбан разбросанных кумиров Всё виделось в какой-то мутной тризне, И, брошенный наверх шипами мира, Я расписался в моноАтеизме. Делю свой ужин с сытыми врагами, Которые и с Ним запанибрата… Неужто в этом скверном балагане Еще никто не умирал от мата! Я буду первым, если захочу Поставить не на Свет, а на свечу. Бобы истлели, затекли колени, И лёгкость на подъём разъела жабры. Враги досрочно полегли от лени, Задушенные собственною жабой. Шипы завяли, муки притерпелись, Дела свелись не только к песнопенью. Все средства сочтены, и даже ересь Является отныне лишь ступенью. Теперь я ближе, нежели тогда, — Сомненья укрепляют города. 1999
Хмурое урбо
Шепот в эфире. Надежда на день. Ставлю свой сон под стекло. В будущем мире я только лишь тень, Которой не повезло. Пустые бутылки я меняю на кич Начинающих поэтесс. А за окном безумствует вич, Символизируя прогресс. Но завтрашний день придет — И мне будет больно. Завтрашний день пройдет — И мне будет трудно. Пока пацифистка-ночь Позволяет жить вольно, А за окном уже разинуло пасть Хмурое Урбо, Сверкая челюстью Из тысячи серебряных небоскребов. Мой череп с зимы — обескровленный лед, В нем желтеют талоны на чай. Сверху течет птичий полет. В общем, очень похоже на рай. Китель к лицу — он приветствует силы И добавляет ног. Сколько там лет до ближайшей могилы? Ну-ка, скажи, сынок! Ведь завтрашний день придет — И тебе будет больно. Завтрашний день пройдет — И тебе будет трудно. Еще пацифистка-ночь Командует «вольно», А за окном уже качает права Хмурое Урбо, Мелькая лысиной Из дюжины позолоченных телебашен. Жизнь так проста, что не хочется жить. Вот только — лень умирать. Может, какой-нибудь сдвиг совершить Или лечь и спокойно поспать? А лучше — выпустить газ из сиреневых труб И выпить их трубный яд. Лучше вырвать последний непрошеный зуб И всадить его в корень язв. Но завтрашний день придет — И опять будет больно. Завтрашний день пройдет — И опять будет трудно. Уже пацифистка-ночь Умоляет: «довольно», А за окном уже разводит мосты Хмурое Урбо… 1990
