Голь на бобах
Русалка в ветвях. Воробей в облаках. Тритоны ползут по траве впопыхах. И наше бесстрашие преследует страх… Боль на губах. Голь на бобах. 1995
Дороги, которые нас выбирают
Воздушный шар не выдержит двоих. Дорога в небо нам не удалась. Дорога в небо тяжела для живых, Один из нас к тому же — балласт. По прошествии лет Не различая цены, Я знаю: так было нужно, Раз так решено. И в этот дивный букет Вплетая привкус вины, Дороги гнут наши души По принципу домино. Дороги, которые нас выбирают, Дороги, которые смеются нам в лицо. Дороги, дороги — без просвета и края. Одним дорога — Млечный путь, Другим — трамвайное кольцо. Пока клеймо не станет золотым, Дорога к правде сжигает дотла. Сама же правда превращается в дым, И нам опять остаётся зола. Поджигая, сгорай — Себя не стоит жалеть, Твой пепел будет стучаться В иные сердца. Меняя призрачный край На центробежную сеть, Опередившие мчатся Обратно в поте лица. По дорогам, которые нас выбирают, Дорогам, которые смеются нам в лицо. Дороги, дороги — без просвета и края. Одним дорога — Млечный путь, Другим — трамвайное кольцо. Дорога влево потакает злу, Дорога вправо перечит судьбе. Я выбираю прямую стрелу — Я выбираю дорогу к себе. Сесть баркасом на мель, Стать халифом на час, Влиться тёплою пулей В холодную кровь. Твой горбатый Камель, Мой крылатый Пегас Однажды метко смекнули, Что скоро встретятся вновь На дорогах, которые нас выбирают, Дорогах, которые смеются нам в лицо. Дороги, дороги — без просвета и края. Одним дорога — Млечный путь, Другим — трамвайное кольцо. 1999
Конец цитаты
Голос срывался с петель. В дальние дали летел. Пробовал выйти на крик, Но застревал в пустоте. В космосе было темно. В комнате стыло окно. Голос стучался в него, Напоминал об одном: Верните каждому своё, Отдайте каждому своё, Пусть все идут своим путём, Приобретя утраты. Отдайте каждому своё, Верните каждому своё, И как-нибудь переживём. Конец цитаты. 1997
Антиутопия (2002)
Отечество ионы
Иона не влюблён и не простужен, И стон его — не аномалия рассудка. Иона проглотил кита на ужин, Иону мучат угрызения желудка. Случайность — продолжение закона… Вчера в закусочной он взял кита навынос И, съев кусочек, понял: кит знакомый, Ведь в чреве у него Иона вырос. Кит — тоже рыба, только рыба та ещё: Душой и телом он млекопитающий… С последней каплей утекающих мозгов Я разделю с тобой покой и облегченье, Мой чудо-кит, не знавший тёплых берегов, Не испытавший кайф попутного теченья. Моя матёра, мой матёрый материк И альма матер всех утопленных утопий, Мы все — соавторы твоих блокадных книг, Шахтёры в сумраке твоих подкожных копей. Мы в глубине твоих подкожных копей. Последним росчерком чернеющих чернил Я ставлю крест на опустевшей самобранке. Я ни куска тебя в себе не сохранил, Остались призраки, подрамники, подранки. Всплыл кверху брюхом мой слоёный чудо-кит: Прошла агония его, прошла и кома. Моё отечество уже не просто спит — Живых здесь нет в живых, все остальные дома. Живых здесь нет, все остальные дома. Иона видел из китова зева Совсем не то, что видит он отныне. Так в самый пир нам предвещает чрево Чуму, суму и прелести иные. Нутро вошло в нутро — и мир распался На отрицательно заряженные ионы. Лишь только на поверхности остался Неровный круг, как поцелуй Ионы. Иона вскормлен молоком, не рыбьим жиром. Он в чреве был не просто пассажиром… Моя ладонь не превращается в кулак, И от солёных вод уже ржавеют жабры. Покойся с миром, мой цепной архипелаг, Я буду делать вид, что мне тебя не жалко. Земля, тебе теперь ютиться на пяти — На только двух китах и трёх слонопотамах. А мы течём себе, а мы уже в пути, Мы улетаем на планету капитанов. Мы держим путь к планете капитанов. 2001
Памятка стерегущему
(Я возьму не своё пальто, Я допью не своё сакэ И уйду туда, где никто Знать не знает ни бэ, ни гэ.) Берегущий меня в метро, Стерегущий меня в депо, Кто ты? Бес, что стучит в ребро, Или самый обычный Бог? Я уже не настолько слаб, Чтоб не верить твоим рукам, Но во мне слишком много зла, Не прощаемого врагам. Значит, я ещё уязвим, Недоцелен и полугол. Ускользающий Серафим — Неспрягаем его глагол. Отмывая меня от ран, Опекая меня от вдов, Ты считаешь, что мне пора, Ты считаешь, что я готов. А к чему — я не знаю сам, Только мне не знать не впервой. И я верю своим глазам, Что наполнены не тобой. И под музыку тайных сфер Я танцую вальс живота. Необузданный Люцифер Снял запрет с моего плода. Что же ты бережёшь меня, Не стираешь мой след с холста? Я уже себя разменял На купюры не мельче ста. И со мною живёт жена, Умножает твой произвол… Знаешь, если бы не она, — Кто бы нас с тобой снова свёл! Значит, поздно мне в сыновья, Значит, рано мне в дембеля. Равнопознанная моя Продолжает меня с нуля. 2001
Магадан ж
(По мотивам В.С.Высоцкого)
С.Сургановой
Моя подруга улетела в Магадан. Снимите Шляпу, Прильните к трапу! Свободной птицей от винта — Не по этапу, Не по этапу. Не то, чтоб ей здесь не везло, Не чтоб кому из нас назло, Не за миллион, не за пятак, А просто так. Пусть кто-то скажет: «Не пойму! Как так — решиться Всего лишиться! И улететь на Колыму! Все ж не в столицу, Не за границу!» Она ответит: «Ерунда.» Ведь у неё подруга там. Все остальное — трын-трава! Она права. Не то, чтоб мне не по годам, — Я, в общем, тоже Не слишком старый, — Но я не еду в Магадан С одною скрипкой И без гитары. Я лишь пою про города, Но мне, увы, слабо вот так — Собрать украдкой чемодан И — в Магадан! А жаль, что не взяла с собой! Вот был бы номер! Вот был бы номер! Я б притворился, что — конвой. Никто б не понял, Я б сэкономил. На сердце руку положа: Я в жизни многих провожал, Но чтоб поспоривших с судьбой — Таких впервой. Таких морозы не страшат. Им снег — что пена, Все по колена! Они готовы к рубежам И к переменам, И к переменам. А я им телеграмму дам. Они ведь обе нынче там, Где ночь скучает по котам, Где пьют «Агдам»… Мои подруги улетают в Магадан Поодиночке, Поодиночке. А мне удел от Бога дан — Ни дня без строчки, Ни дня без строчки! Ведь должен кто-то петь про дам, Что улетают в Магадан. А коль не я им дань воздам, То кто ж тогда? Я бью в колено, как в тамтам… А может, тоже — в Магадан? Рвануть, не глядя, по следам? Да что уж там… Адью, мадам! 1993
Куплеты про поэта, или поэт в отпуску
(Частушки)
* * * У поэта не все дома — В отпуску семья поэта. Тяготит его истома И не вдохновляет лето. Он отныне только брассом Заплывает за буйки. У матросов нет матрасов, У матросов — гамаки. * * * Над поэтом ходит небо, Под поэтом бродит суша, Допекла поэта нега, Солнце жарит, жажда сушит. Что бы выдумать такого, Чтобы жар не мял костей? Жить поэзией не ново, Да и прозой — не новей. * * * У поэта нету денег — Не дают за рифмы взятки. Он красив и не бездельник, Но душа уходит в пятки: Что поэзия? — Помпея, Дни которой сочтены. Я б любил её сильнее, Если б не было жены. * * * У поэта сухость в горле, Боль в затылке сводит брови, На корню засохли корни, Листья слиплись в самой кроне. Все дубы с начала мира Провожают по уму. Сотворю себе кумира, Чтоб не спиться одному. * * * Нет ни рвения, ни жару, Нет желаний неуёмных, Даже выбросить не жалко Старый радиоприёмник. Вырубаю эту ересь, Но в башке звучит само: Башаков поёт про Элис, Комаров — про жизнь-дерьмо. * * * Без семьи один на свете — Как лунатик в огороде. Стёрлись флойды на кассете, Сдохли рыбки на комоде. Раньше мыслей было столько! А теперь — в мозгу простор, И из рифм осталась только «Гибралтар и Лабрадор». * * * Оправдать безделье нечем — У поэта странный вирус. Что там сердце! Даже печень У него остановилась. Он теперь не спит ночами, Воет выпью на луну И четвёртый год встречает Тридцать первую весну. * * * Жив поэт и снова дома; Позади осталось лето. Не дописаны три тома, Не закончено либретто… Отзвенели пароходы, Усвистели поезда. У природы нет погоды, У природы — как всегда. У матросов нет матрасов, А у природы — тра-та-та… 2001
Монолог о языке
(Фрагмент пьесы «ДОН ДИЕГО И ПЛАГИАТ»)
Язык… Не нос! Не ухо, не нога! Что может быть прекрасней языка! Длина и продолжительность звучанья, Прикосновенье, поцелуй, молчанье… Есть в языке иная красота: Он мягок — и упруг, упрям — и гибок, Он, как снаряд гимнастики для рта, Незаменим для рожиц и улыбок, Для всякого кривлянья, и к тому же Незаменим для заплетенья кружев Из лжи и лести, кривды и интриг… Но если без деталей, напрямик: Любой язык — лишь отраженье жеста, А главных только два — мужской и женский; Язык свободы и язык блаженства. О, сколько нам причудливых открытий Готовит столкновенье этих сфер В одном раю! Хватило б только прыти Перешагнуть языковой барьер, — И неважны уже словарные запасы! Уменье говорить и чувство стиля Нам заменяют магнетические пассы, — Язык штормит, он не выносит штиля! О, море словоблудия опасно! Природа языка так сладострастна, Структура так мучительно тонка — Французский шарм, английское скольженье, — Когда находишься под властью языка, Есть прелесть даже в неглубоком погруженье В то розовое влажное суфле, Исполненное пагубного флёра. Гимн осязанью! Как писал Рабле, Язык нам дан, чтоб чувствовать партнёра. Почувствовать, понять, проникнуть, слиться! Он сам себе посредник-переводчик, На кончике которого таится Всё то, что остаётся между строчек, — Любовь и смерть вселенной. И в придачу — Возможность ощутить, что грех оболган, Из первых уст. Как говорит Боккаччо, Язык — вторичный детородный орган, Ему знакомы девственные звуки Рожденья слова. Дантевские муки! Угроза глубины и чувство вкуса В нём обрели возможность породниться, В объятиях прекрасного искуса Пройти меж двух классических традиций Справа налево или сверху вниз… (Тамара! Маргарита! Анаис!..) И, если вы хотя бы раз любили, Вам этот вкус знаком наверняка. Как скажет позже некий Генри Миллер, Художники в долгу у языка. (И кто бы говорил! Замечу кстати, Как правильно сказал один издатель, Пока их хорошенько не побьют, Художники долги не отдают.) Вернемся же к предмету разговора. Во дни сомнений, тягостных страданий, В часы того великого раздора Лишь он был маяком моих скитаний! И собственной гордыне на потребу Его, его показывал я небу! И в самую трагическую пору, Низвергнутый из Божеского лона, Лишь в нем одном я находил опору. Он дал мне сил, довёл до Вавилона, Где я его носителей возвысил И научил — поверх иных голов — Бесформенные самородки мыслей Переплавлять в тугие слитки слов. Чем это кончилось? Да не о том же речь, Что я их всех не смог предостеречь… Да, в языке бывают междометья. Но даже щас, когда прошли столетья… Я знаю: нет надёжнее оплота Для сброшенного в бездну полиглота. Пою язык! Пью за его бескостность, Покоя не дающую уму. Любой язык есть в идеале космос — Словарь из звёзд и сфер, а посему: Да здравствует язык! Язык грядущий, Земную философию ведущий Сквозь термины — к поэзии светил. Я породил тебя… И я же извратил… Всё в мире целостно, а значит, завершимо; В любом процессе есть свой долгий ящик, Свой перезрелый блин, своя вершина… А дальше всё скользит по нисходящей. Всё затекает, округляясь в нечто. Лишь творчество могло быть бесконечно… Оно могло бы не иметь конца, Когда бы не потенциал творца. Он, к сожаленью, тоже иссякаем — На каждую косу найдётся камень, У Авеля всегда в роду есть Каин… Отсюда — кто бы ни был виноват — Шаблоны, повторенья, плагиат… Свой дар не смог от тлена уберечь я: Талант иссяк. Но капают проценты. Теперь всего лишь пользую наречья, Изобретаю сленги и акценты — Глумлюсь над словом, то есть без зазренья Коверкаю свои ж произведенья. Себе дешевле, языку дороже — Таков закон. Но всё же, всё же, всё же… Коверкать языки — не обессудьте — Не то же, что коверкать судьбы. 1999
На третьем римском (2002)
Ветер (Купчино)
Я разменивал радость, как по-заученному, Ничего не откладывая в долгий прок, Пока ветер, до дыр продувающий Купчино, Не нагнал меня на выходе из метро. Налетел, подхватил и вдруг как-то рассеянно Обнял, ослабив тугие круги, И печали мои отфутболил к северу, Где земли безвыходны и наги. И сказал этот ветер мне, ошарашенному: «Послушай, мне кажется, нам по пути. Я в провожатые не напрашиваюсь, Но надёжнее друга тебе не найти.» «Смотри, как я манипулирую тучами, Тасую жетоны дворцов и пивных.» — Так пел он и тихо меня окручивал Питоньими кольцами продувных. Я узнал этот ветер, он был мне знаком — Синий пот и зарубка на южном резце. Он давно хотел стать моим проводником — Оборвать мои цепи, обозначить мне цель. «Мне известно всё до последней дроби, — Говорил он и лезвием лез под пальто. — Я знаю, что кто-то тебя торопит, И я даже могу догадаться, кто. Мне видны два крыла на дне твоей сумки. Но, послушай, пора уже плавать без ласт! Оставь эти детские предрассудки, — Крылья ведь, в сущности, тот же балласт!» Он толкнул меня в спину, расплющил взасос, Вдел печальную розу в петлицу ветров, Резко поднял под купол и плавно понёс Подвесными тоннелями анти-метро. Так он нёс меня, нёс и пьянел от важности, Раздувая меха, раздавая долги, А внизу удивлялись: как же взять я отважился Встречный ветер в попутные проводники! Звёзды ловко звенели своими подковами, Купоросили космос, сметали икру, Но чем надёжнее ветер меня упаковывал, Тем бессмысленней небо валилось из рук. Сердце ныло по нотам, покуда закат Терпеливо стекал с небоскрёбовых плеч. И казалось, что, если лететь наугад, Траектория жизни закругляется в смерч. Научил меня ветер взлетать, когда хочется, Научил опускаться, когда надоест, Промышлять добротой, отрабатывать творчеством, Не жалея, срываться с насиженных мест. Но у самых ворот, где небес оправа Жжёт живыми пунктирами мёртвых петель, Я сказал ему: «Стоп. И в ногах есть правда. Опускай меня, майна! Не могу без людей.» Он исчез так же ветрено, как и возник, — Не обиделся, просто сверкнул — и ушёл. Мой стихийный попутчик, полубог-проводник, Притяжением пущенный на произвол… Вот таким вот икаром, таким вот кучером Я вернулся — с нокаутом в полный накал.. И бесцельно бродя по залысинам Купчино, Поминаемый ветром, негромко икал. Мать-зима высыпала из траурных пепельниц Серый снег на гомункулы спящих коммун, А в трамвайном кольце близоруко белели ниц Два крыла, уже не нужные никому. 2001
Посторонний
Я чувствую себя посторонним, Когда покидаю свой дом. По линиям чьей-то ладони, Под взглядами чьих-то мадонн Иду и теряю былые черты В надменной своей пустоте. И быть с полуслова со мною на «ты» Согласны и эти, и те. Я чувствую себя Геростратом, Когда покидаю свой храм. Я ночь занимаю с возвратом, Но знаю, что вряд ли отдам. И каждый мотив мне до боли знаком, Хоть я от рожденья глухой. Стою у заснеженных окон тайком И слушаю, кто я такой. Я чувствую, что где бы я ни был, Мой кто-то стоит за спиной. Какой он — с хвостом или нимбом? — Не знаю, и в этом покой. И голос мой стал достояньем молвы, Но не стоит завидовать мне. Я знаю, что я посторонний, увы, На этой и той стороне. 1992, 2000
Волоколамское шоссе
Мой стержень будто согнут пополам, Мне тщательно смещают точку сборки. И я качусь с какой-то тыльной пыльной горки По шпалам, по сердцам, по зеркалам… Волоколамское шоссе, Пригнись, я выпустил шасси. Дай Бог и он же упаси — Я не впишусь в твоё эссе. В конструкторском бюро моих побед Чертёжник чёртов допустил ошибку; Я лез на Эверест — попал на Шипку, Спешил на ужин — вторгся на обед. Обетованным слыл мой дом, пока Я был паяц невидимого фронта, Теперь меня облюбовала фронда, И вытолкнула выше потолка. Когда-то красная Москва, Неси меня во весь опор! Кто первый пойман, тот и вор, — Альтернатива такова. За мартом неизбежен жерминаль, А прежде сентября жди термидора. Мой чёрный ящик увела Пандора — И я не знаю: муза ли, жена ль? На лице подтёки от разлук, В запястьях пульс отчётливей чечётки. Цепляюсь за слова, держусь за чётки, И бьюсь то лбом, то сердцем о каблук. Я в Шереметьево один Завис ветровкой на гвозде, И мне мерещится везде Высокогорный серпантин. Играй же, мой невидимый тапёр, Шлифуй штанами свой вертлявый троник, А я один на фоне плоских кинохроник Открою дверь в воздушный коридор. Дороги к закату облака, — И вот сквозь кашу птичьих переносиц Летит в пике мой реактивный судьбоносец, А я катапультируюсь в бега. Дрожите, мёртвые моря! Я выживаю вопреки, Я заплываю за буйки, Я забываю якоря. Волоколамское шоссе, Я сделал круг — и невредим. Я в Шереметьево один, Я избежал твоих эссе. 1996, 2002
Пишу тебе
Пишу тебе за три родины, Моё долгое путешествие. Годы прожиты, люди пройдены, И опять живу против шерсти я. Пишу тебе за три посоха, Моё главное приключение. Я иду по дну, будто посуху, А мир опять плывёт по течению. Пишу тебе перво-наперво О том, что уже потеряно. Пишу о том бело-набело И уже не стучу по дереву. О том, что ещё не начато, И неясно, когда аукнется, Я пишу тебе черно-начерно — Надежду цежу по унциям. Пишу тебе за три космоса, Моё тайное несогласие. Я на суше черчу без компаса И сверяю моря по классикам. Я видел три вечных города, И в каждом из них — по Цезарю, Я писал о том за три голубя — Голубей подстрелили цензоры. Здесь зелено, да не молодо, Время тянется, как процессия, А я пишу тебе за три голода, За семь холодов по Цельсию. Пишу тебе за три выстрела, Моё зыбкое перемирие. В кобуре моей что-то вызрело, Только я не пойму, что именно. Но я вижу галеры с язвами, И в тени иных, будто в нише я. И глаза мои вроде ясные, Но в мозгу царит чернокнижие. Чудеса чересчур воинственны, И в ходу по воде хождения. Здесь на каждого по три истины, И на всех одно заблуждение. Пишу тебе неразборчиво — И не кесарем, и не писарем. Пою тебе мелким почерком, Едким месивом, горьким бисером. Пишу на деревню дедушке — Забавляюсь свободой творчества. За душою моей — безденежье Да постылое богоборчество. Я спиной к спине — тот же вроде бы, А лицом к лицу — так вообще не я. Я зову тебя за три родины, Моё страшное возвращение… Бумага моя кончается. Продолжается расстояние. Я пишу тебе паче чаянья Из отчаянья — в покаяние. 2002
Из запоя
Не так давно нас было двое, Мы всё делили пополам. Но он не вышел из запоя, Он навсегда остался там. Судьба ему не потакала, И рок поблажек не давал. Ему семь футов было мало, И вот пришёл девятый вал. Его влекла стезя героя, Он по утрам дышал огнём. Но он не вышел из запоя, Он навсегда остался в нём. Не дождалась его чужбина, Не задались его дела, Труба — и та недотрубила И за собой недозвала. А если б, а если б, а если б Мы были умней, Мы сочинили бы песню И жили бы в ней — Как будто в отдельной квартире, В отдельной стране. Но мы за постой заплатили По самой предельной цене. Он тоже жаждал, но не мщенья. Он быть хотел, но не собой. И от ненужного общенья Бежал в естественный запой. Он был поэтом — в куче прозы Он слыл мужчиной — в свете дам. (Читатель жаждет рифмы «розы», Но я её ему не дам!) Вот если бы боги чуть чаще Вкушали в пивных, Мы добывали бы счастье Из скважин иных. Но мы выпускали синицу В бесцветную муть, И нам оставалось забыться И в горе своём утонуть. В нём не смолкало ретивое, Он был всегда навеселе. Но он не пал на поле боя — Полёг на праздничном столе. Хотя какой там, к чёрту, праздник, Какие, к дьяволу, столы, Когда удача только дразнит И гнёт краплёные углы! Вот если б мы выбились в дамки, Шагнули б конём, Мы сочинили бы танго И жили бы в нём. Не где-то в астрале, А здесь же, в пределах доски. Но мы впопыхах проиграли Своей же судьбе в поддавки. Я слышу пульс на грани сбоя — Впервые в жизни он не пьёт. Он не выходит из запоя, Он нам сигналы подаёт. Он говорит: «Эй там, на суше! Бросайте вёсла и дела — Спасайте, мол, другие души, Мою оставьте, где была.» И вот гуляет без конвоя Его счастливая звезда. Он не вернулся из запоя, Он там остался навсегда. Он не дополз до пьедестала, Хоть был при шпаге и плаще. Теперь, когда его не стало, Загадка: был ли он вообще? ………………… 2002
Посередине
От тумана до тумана Растеклась моя нирвана. От базара до базара Пролегла моя сансара. Я стою посередине, Я как будто в карантине. Выбираю, где резонней Пребывать моей персоне. Среди луж и среди туч Я свободен и летуч. От фасада до фасада Горбылём моя засада. От Батума до Батума Колесом моя фортуна. Я вишу посередине, Словно муха в паутине. И боюсь пошевелиться, На ходу меняя лица. Я примерил масок сто — Мне идёт и то, и то. Где-то слева жаждут мата Эпигоны неформата. Где-то справа ждут прокола Ренегаты рок-н-ролла. Положение двояко, Но я не бросаю якорь. Я стою посередине, Я чужой в любой рутине. Я не низок, не высок, Я не тенор, не басок. От обмана до обмана Сверху льётся только манна. От сиесты до сиесты Кормят только манифесты. Кто-то убыл, кто-то выбыл, Я всего лишь сделал выбор. И я чувствую спиною: Мы — другие, мы — иное. Мы стоим посередине, Мы горим костром на льдине И пытаемся согреться, Маскируя целью средства. Догораем до души В созерцающей глуши. 2001
Стоп-кадр
Ты красоту не скроешь темнотой И ею же изъяны не исправишь, Но середина будет золотой Под золотом твоих вечерних клавиш. И, чтобы мы не стали серебром На фотоплёнках и на кинолентах, Реальность от руки обводит нас пером, Запутавшись в подручных инструментах. Мне ни слова, ни взгляды не нужны — Доверившись дыханию и ритму, Я слышу, как за цепи тишины Цепляются коралловые рифмы. И мотыльками струнно на весу Все ноты в полутёмном помещеньи Слетаются на свет, что я в себе несу, Как светлое твоё порабощенье. Ты — новая земля, рождённая вовне, В которую не мне атлантом упираться. А я? Я — капитан, влекомый к целине Сетями неизведанного рабства. Ночь упадёт магнитом на компас И, временно нарушив свой обычай, Не на стекле увековечит нас, А в вечность унесёт свою добычу. Ведь замыслы судьбы опередив, Мы стали золоты и серединны. И ангел с потолка отводит объектив, Чтоб сделать миг простым и объективным. Мой верный талисман, искомое звено, В тебе заключено второе расстоянье. А я? Я — капитан, швыряющий на дно Окалину былого состоянья. Завяли паруса, истлели корабли, Осели на мели никчёмные богатства. А я? Я — капитан дрейфующей земли, Толкаемый стихией на пиратство. 2000
Цари
Вчера мне стало тридцать три, И с этой точки видно мне, Как кратковременны цари В моей изменчивой стране. О, поколение моё! За что тебе такая честь — Цари уходят в забытьё, А мы по-прежнему все здесь! Закрой глаза и посмотри, Как рокируются цари! Они уходят втихаря, Поставив славу на поток. И после каждого царя Нам остаётся лишь потоп. Но нам не страшен львиный рык, Нас не задобришь калачом — Мы пережили пятерых И знаем, что у них почём. Мы знаем эту пятерню — И распорядок, и меню. Зачем зависеть от царей, Когда, какой бы век ни шёл, Они сменяются быстрей, Чем мы меняем наших жён. А разум — сам себе страна (Таков мой личный статус-кво), В ней всем оплатится сполна Согласно должности его. Мой царь не в Риме, не в Москве, — Мой царь в моей же голове. И что касается меня, Я посторонний в их мирке. Я им не враг и не родня, Хоть и живу невдалеке. Я никогда не падал ниц И, даже если шёл ко дну, Царям предпочитал цариц. Точнее, предпочёл одну. Поскольку сказано не зря: Не сотвори себе царя. Те, кто им слепо доверял, Теперь рычат от злобы дня. А я признателен царям За то, что им не до меня. И не моя, а их беда, Что глубиной своих высот Я обособлен навсегда От этих царственных особ. Я не толкусь у их дверей, — Мне тоже всё не до царей. Дух царскосельских пустырей Я ощущаю наяву: Я пережил пяток царей, И шестерых переживу. Их неземное ремесло Опасней тюрем, лагерей, А значит, всем нам повезло — Всем, кроме нескольких царей. Так, Боже, храни их всех От нас, не знающих утех. 2002
На третьем римском
Где воевал, браток? — На Третьем Римском. Пугал врага несмелым животом. Чем награждён? — Бетонным обелиском — Одним на всех, с одним на всех крестом. А чем был сыт? — Как испокон: на завтрак водка и яйцо, А на обед сухим пайком ещё не вдовье письмецо. На ужин — девять встречных грамм Да на десерт аршин земли… И вот несут к иным мирам совсем иные корабли меня… Встречайте. В каком полку служил? — В Троянском Конном. Тянул ремни дубового коня. Чему молился? — Только не иконам, Другие боги берегли меня. А чем был жив? — Да, как всегда, жил-выживал своим умом. А чем ещё? — Так, ерунда — её заученным письмом, Коротким отдыхом в тепле, Последним проблеском в дали… И вот несут к иной земле совсем иные корабли меня… Встречайте. А где взял языка? — Под Вавилоном. Он брал меня, да, видно, он добрей. А кем был предан? — Целым легионом Своих же генералов и царей. А чем был рад? — Да хоть бы тем, что всё закончится само, Что в гимнастёрке есть отдел, где я храню её письмо, И тем, что смерть не лезет зря, А чётко ждёт команды «Пли!»… И вот несут к иным царям Совсем иные корабли меня… Встречайте. Где похоронен? — Под Великою стеною, В саду надгробий, в братских закромах. Шрапнель горланит марши надо мною, И машет шапкой новый мономах. О чём жалел? — По мелочам: о том, что вечность недолга, О том, что ноет по ночам душа сильнее, чем нога, О том, что миру без войны Не обойтись, как ни скули, И что несут в чужие сны совсем чужие корабли меня… Прощайте. 2000
Шишки (2005)
На меня смотрит завтра
1 Я вышел из детства внезапно — как вынырнул, как обернулся. Нащупал за пазухой лёд, бросил кости и кончил надеяться. Из вышедших раньше меня до сих пор ни один не вернулся, И некому мне объяснить, для чего же я вышел из детства. Но утро приносит мне почту, а значит, отныне я буду Не справа, не слева, а просто немного восточнее запада. В разломах культуры, где культом является Маленький Вуду, Я буду дырой среди звезд, распыленных из пульверизатора. Я мог бы цепляться за корни, но корни мои наверху — На меня смотрит Завтра. На меня смотрит Завтра — И требует автора. 2 Я вышел из моды сознательно — не нарушая запрета. Другие смотрели мне вслед, но никто повторить не отважился. Я вышел оттуда другим, как католик из стен минарета, А кто-то кричал мне вослед, будто в моду нельзя войти дважды. Я мог бы спуститься со сцены улиткой в суфлерскую будку, В нечистое небо кулис, где кристалл воплощается в запонку, Где спелый тростник, достигая вершин, превращается в пудру, Минуя заведомо главную стадию — стадию сахара. Такую игру в «мутаборы» я давеча видел в гробу — На меня смотрит Завтра. На меня смотрит Завтра — И ищет соавтора. 3 Я был бы отличником жизни, когда бы не стал хорошистом, Когда бы не вышел из пены героев сухим и неузнанным. И там, где реальность становится бежевой, теплой, пушистой, Меня вызывают к доске беспристрастные кровные музы… Еще одна ночь протекла в ожидании зрелого чуда, В попытке себя воссоздать из заведомо дохлого атома. Но утро приносит мне почту, а значит, я тоже оттуда — Я просто морщинка в улыбке Печального Импровизатора. Я вышел из детства, а значит, остался у детства в долгу — На меня смотрит Завтра Через двойное окно, На меня смотрит Завтра Через чужие глаза. На меня смотрит Завтра — И мне уже не всё равно, На меня смотрит Завтра — Мне ему не отказать. Это больше азарта, Это — как хлеб и вино. На меня смотрит Завтра, Это — как песни в бреду. На меня смотрит Завтра — Мы уже с ним заодно. И над выжженным замком Восходит у всех на виду Черно-белая радуга. 2002
* * * Зверобои и следопыты, Ваши подвиги не забыты: Кочуют по русской прерии Могикане от пионерии, И вписаться в процесс норовят Последние из октябрят. 2004
Макросхема
Памяти Кира Булычёва
Сквозь белые рожицы холодов, Сквозь мерзлые кратеры стадионов Я слышу, как в крошеве проводов Хвостами сшибаются радиоволны. Уже доля каждого сочтена, И выжившим велено отсыпаться. Самая первая седина. Появилась, когда тебе стало за двадцать. Алые рваные паруса Новенькой солнечной батареи Навряд ли способны на чудеса, Они никогда тебя не обогреют. Моих же уже никому не отнять — Из утлой фанеры, из кровельной жести, Они пережили почти тридцать пять Огромных космических путешествий. Сквозь нынешний день, не лишенный надежды, И завтрашний выглядит необозримым. Но небо уже самолетов не держит, Но небо уже наливается дымом. Встречено разное на пути — От полного краха до полной победы. Но того, что хотелось бы вновь обрести, Нет даже в туманности Андромеды. Мы, будто бы дети проторенных трасс, Привыкли в беде апеллировать к взрослым, Но взрослые снова, в двухтысячный раз Сбежали от нас через тернии к звёздам. Вкушающий завтраки в белых одеждах, Ты к ужину выйдешь в темно-зеленом. Но небо уже самолетов не держит, Оно уже стало, как море, соленым. Я спрячу свой мозг страусом эму В песок этой белой больничной палаты. Прими меня, Космос, в свою макросхему Хоть самой ничтожной, бессмысленной платой! ……………………….. Светилам и спутникам их невдомёк, Когда мы состаримся — до или после. Корабли, залетевшие на огонек, Мы в этом будущем — только лишь гости. Уставшему телу — немного вина, Чуть-чуть тишины обесточенным нервам… Последняя лунная седина Уравняла хребты твои в двадцать первом. А утром в мерцающий иллюминатор Я выгляну — и ничего не увижу. Ведь небу уже самолетов не надо, Ведь небо уже не становится ближе. 2003
Я обрастаю
Я обрастаю вещами, Словами, делами, привычками, Невыполненными обещаниями, Невстреченными электричками. Внутри меня пейзажи — Цветные, широкоэкранные. Снаружи — все вроде бы зажило: И взорванности, и раны. Я обрастаю цинизмом — Изнанкой побитой романтики. На память мою нанизаны Расставаний липкие фантики. Внутри меня — замерли реки И тучи стоят, не движутся. Просвечивает прорехами Моя записная книжица. И реки эти мне не переплыть, Покуда не выброшен за борт балласт. Но моя путеводная водная нить Меня никому никогда не отдаст. Я обрастаю деталями, Прозаическими подробностями… А помнишь, как мы летали с тобой Над самыми жадными пропастями? Как демоны, зло шушукаясь, Наполнить скорее хотели Потерь наших ткань парашютную Горбинами приобретений? Как даже в воздушных ямах нам Бывало безудержно весело, И как, несмотря на изъяны, мы Сохраняли в себе равновесие. Как замыслы были отчаянны, И песни были не спеты… Но я обрастаю вещами, Что капают грузилом в Лету. И Лету эту мне не переплыть, Покуда не выброшен за борт балласт. Но моя путеводная водная нить Меня никому никогда не отдаст. Я обрастаю вещами — Замками покинутой молодости, Пространными примечаниями К никем не написанной повести. Внутри меня — миллионы Галактик, которых не было. Глаза мои — хамелеоны, Настроенные на небо. 2003
Отложения во времени
Каждый день — как нарыв, Каждый шаг — как удар С той незримой поры, Когда принял твой дар. Сам его отыскал, Сам к себе приварил. И понёс по мосткам, Не касаясь перил. Переполнен терпеньем сердечный сосуд, И нести его — стоит потов и седин. Я храню его жар, я берегу его зуд, Я в тисках у готовности номер один. Но отложения во времени пронзают до дрожи, Отложения во времени берут меня в плен. Я пытаюсь сварить себе парус из кожи Растоптанных в кашу колен. Каждый день — как нарыв, Каждый шаг — как удар. И стучат топоры По фигурам гитар. То ли щепки летят, То ли кто-то поёт. Смерть похожа на яд, Жизнь похожа на йод. Ни на йоту не сдвинуться с места, когда Торможение держит тебя изнутри. Я уже научился сжигать города, Но тот пожар никому не заменит зари. Отложения во времени — мёртвые соки, Отложения во времени — отравленный клей. Я пытаюсь сплести себе руль из осоки Посыпанных пеплом полей… Боже правый, и левый тоже, Не жалей падежей, обжигай глаголом! Я отдам всё сполна, я верну всё, что должен, И останусь, как перст без напёрстка, голый. Как иголка в картине того анонима, Что вдевает в меня путеводную нить. Пока кто-то там просто хотел быть любимым, Я пытался научиться любить. И я готов был ждать вечность, но ни минутой Больше, поскольку отныне и впредь Мне все-таки нужно быть нужным кому-то, Мне хочется чего-то хотеть. Каждый день — как удар, Каждый шаг — как нарыв. И бескрылый Икар Летит в тартарары. Там земля его лечит От лунной тоски: Обожженные плечи Пускают ростки. Я не сдвинулся с места, пока не смекнул, Что во мне, будто в дереве, спит человек. Подустал от бездействия мой караул, — Каждый саженец сам себе ствол и побег. Отложения во времени хуже обломов, Отложения во времени страшнее войны. Я пытаюсь слепить себе путь из обломков Разрушенной кем-то стены. Отложения во времени ломают титанов, Отложения во времени калечат богов, Но я слепил свой мирок из горячих останков Растопленных солнцем снегов — И стал таков. 1995, 2002
* * * Завязал на время с прозой. Развязал с поэзией. Говорят, что в малых дозах Сочинять полезнее. Говорят, что в малых формах Обнажать удобнее Философские платформы И тому подобное. Отложил большие вещи, Так сказать, на вырост. Пусть себе фонтаном хлещет Стихотворный вирус. Я ему сопротивляться Не намерен более. Не найти такого кляпа, Чтоб заткнул глаголенье. То щиплю словесный атом, То руду мечу свою. Мню себя Рабиндранатом И Тагором чувствую. И покуда в силе осень, Я стишками балуюсь. Напишу еще семь-восемь — Поостыну малость. 2003
Песни без адреса (2005)
Сомнамбула
В руки возьму мечту И, завязав глаза, За горизонт уйду, Боли не выказав. Не помашу рукой, Скроюсь на тыщу лет. Может быть, там покой, Может быть, там ответ… От обломов опьянев, От несчастий убежав, Я покину этот блеф — Может быть, я и не прав. И назло своей судьбе Сам себе назначу срок. И забуду о тебе. Я уже забыл, что мог. На берегу реки Лунный построю мост, И все свои грехи Смою в потоке звезд. Не помашу рукой И не скажу «адью», Просто ночной покой Скрипом дверей убью. От обломов опьянев, От несчастий убежав, Я покину этот блеф — Может быть, я и не прав. Напишу письмо в стихах, — Хватит слов на десять строк. И забуду о друзьях. Я уже забыл, что мог. Несколько сонных фраз Брошу во тьму, когда Из растворенных глаз Брызнет в висок вода. И не окончив дел, И не оставив слов, Я нахожу предел В царстве зеленых снов. От обломов опьянев, От несчастий убежав, Я покину этот блеф — Может быть, я и не прав. Средь развернутых ветрил Подведу всему итог, И забуду все, чем жил. Я уже забыл, что мог. Я уже забыл все… Рискнувшие взлететь
Золотой небосвод Над обыденным днём. Запах леса и вод Мы с утра с тобой пьём. Мы летим над толпой Средь испуганных лиц. Мы презрели покой, И сегодня с тобой Мы не знаем границ. Ещё одно мгновенье чуда, Ещё одно — И разливается вино По голубой каёмке блюда. Ещё одно явленье света, Ещё одно — И нам уже не всё равно, Зима над миром или лето, Светло или темно. Но наш уютный пейзаж Размывает дождём. Мы устали лезть в раж, Мы промокли и ждём. Нас грозятся стереть Или выжечь огнём. Мы рискнули взлететь, Мы отважились петь — Но мы скоро умрём. Ещё одно мгновенье чуда, Ещё одно — И разливается вино По голубой каёмке блюда. Ещё одно явленье света, Ещё одно — И нам уже не всё равно, Зима над миром или лето, Светло или темно. Мы пред всеми равны, Мы пред миром рабы. Мы не помним Луны, Мы не знаем судьбы. Мы вернулись назад, Стали жить-поживать. Мы достигли наград, Может, рай, может, ад… Но зачем рисковать. Всего одно мгновенье чуда, Всего одно — Перебродившее вино, Путь в никуда из ниоткуда. Всего одно явленье света, Всего одно — И нам как будто всё равно, Зима над миром или лето, Светло или темно. 1989
Девочка-хиппи
Среди чужих этажей, Среди отъехавших крыш Тебе уютней и злей, Чем там, где корчат Париж. Тебе смелей босиком И веселее в пыли. Подзапасясь косяком, Ты улетаешь с Земли — Туда, где солнце и тишь, Где глюки и блики, И чужие проблемы Не сверлят висок. Ну о чем ты грустишь, Девочка-хиппи, Ну о чем ты грустишь, Свободный цветок… Ласковый мой
(пародия)
На улице сегодня — ласковый май. Я очень мажорен и жутко красив. Навстречу мне мчится безразмерный трамвай, Но я не лох, я цивилен, я сажусь в такси. Я еду туда, где все так круты И все, как один, в вареной джинсе, Ведь мне сегодня там повстречаешься ты Во всей своей полуобнаженной красе. Пардон. Позвольте пригласить Вас в свой дом, Чтобы там попить, перекусить, Ну а потом… Пардон. Мы будем пить коньяк и кушать вино, И слушать «Моден Токин» и «Бед бойз блю». А когда задвинем шторы и станет темно, Я докажу тебе на деле, как я сильно люблю. Ну соглашайся поскорее, я весь горю! Я подарю тебе штук восемь мне не нужных кассет. Я харакири себе сделаю и вены вспорю — Так я хочу тебя увидеть не в полу-красе! Пардон. Позвольте пригласить Вас в свой дом, Чтобы там попить, перекусить, Ну а потом… Пардон. На улице сегодня — кучи розовых роз. И выпито так много, что тошнит от тоски. А может, это просто наступил склероз — И надо бы проверить, по фирме ли мозги? Ну ладно, погуляли — и хватит, пора, Отбой до новой встречи — и только с тобой. И снова будем слушать про любовь до утра, Мой мальчик синеглазый, мой голубой! Пардон. Позвольте пригласить Вас в свой дом, Чтобы там попить, перекусить, Ну а пардон?.. А, потом! 1989
Фредди
Умываясь спелым градом, Надевая свежий вечер, Ты почувствуешь, что рядом Кто-то тот, кто бесконечен. Отхлебнув сухого ветра, Сквозняками пообедав, Ты услышишь скрип паркета — Это тот, кто так неведом. Затушив прохладой свечи, Темноту на лампу сбросив, Ты, быть может, не заметишь Красный свет в окне напротив. И когда перелистаешь Сон — зачитанный и страстный, — Ты отчетливо растаешь… Вот тогда скажу я: «Здравствуй!» * * * Раз, два, три: Кто-то поселился внутри. Четыре, пять, шесть: Видимо, здесь кто-то есть. Нет смысла зажигать свет, Когда сквозь стены сочится тьма. Нет смысла выключать ток, Когда сам воздух сводит с ума. Режет на части ночь и ждет за окном Черный мальчик с нарисованным ртом. Слышишь вой? Фредди придет за тобой! Фредди придет за тобой! Ты не сможешь сказать: «Ну-ка, Фредди, назад!», Ты лишь услышишь фантастический вой — Это Фредди, и он уже идет за тобой! Пять, шесть, семь: Вот и стало темно совсем. Восемь, девять, десять: Зеркало придется завесить. Нет смысла отступать в тень, Когда в прихожей скрипит паркет. Нет смысла залезать в шкаф, Когда в округе живых уже нет. Лишь волки на улице Вязов поют псалмы. И — черный мальчик с лицом зимы. Вой! Фредди придет за тобой! Фредди придет за тобой! Ты не сможешь сказать: «Мол, ну-ка, Фредди, назад!», Ты лишь услышишь соблазнительный вой — Это Фредди, и он уже идет за тобой! Раз, два, полвторого: Фредди пришел. «Здорово!» Ноль два, ноль один, ноль девять: Подскажите, ну что же мне делать!? Нет смысла открывать рот, Когда на горле сошлись клыки. Нет смысла продолжать жизнь, Когда все тело сковало в тиски. Последние предсмертные крики слетают с губ, И черный мальчик уносит труп… Вой! Фредди пришел за тобой! Фредди пришел за тобой! Ты не можешь сказать, Ты закрываешь глаза И тут же слышишь фантастический вой — Это Фредди, и он… Он придет издалека, Пятна крови на руках… Баю-баюшки-баю, Не ложися на краю… Забудьте слово любовь
Наши руки одеты в кожу, Наши ноги обиты сталью. Ты, Брут, молод, но и ты, Брут, тоже Привыкай — будешь первым в стае. По дороге, залитой кровью, Через горы смертей и трупов — К безголовому изголовью, Перепутав погост и купол. Приказов не нарушать! К прицелам стволы готовь! Хотите ровно дышать? Забудьте слово «Любовь»! По исчерченным желчью стенам, По отравленным страхом лицам… Ты, Брут, молод, но и ты, Брут, сделан Из того, чем плюют на принцип. Боги слепы, они не видят, А увидят — и их накажем! Души правые не обидят, Души левые не докажут! Приказов не нарушать! К прицелам стволы готовь! Хотите ровно дышать? Забудьте слово «Любовь»!.. Но вот с урока звонок — И все бегут по домам, Из патронташей венок Запрятав в будничный хлам. Им мама ставит чаек И застилает постель, И комендантский паек, И за окном метель… Жизнь идет, идет по кругу — За вьюгой вьюга. Все меняется местами — Они за нами. Мы потом за ними снова — И слово в слово. Все меняется, но по кругу — За вьюгой вьюга. Расскажи-ка мне, мама, сказку Про хороших и добрых принцев. Мне так хочется ласки в красках, Мне так хочется счастья в лицах! Расскажи-ка мне, мама, сказку — Сделай доброе дело. Я тогда не пойду бить красных И оставлю в покое белых… Расскажи-ка мне сказку, мать. Мама садится к камину, Делает добрую мину, Дает ее в руки сыну — И поджигает фитиль… Приказов не нарушать! — Поет мать. К прицелам стволы готовь! — Течет кровь… Хотите ровно дышать? Хотите смирно лежать? Хотите нежно дрожать? Забудьте слово… Охота на сук
Семимильным осьминогом По девятой авеню, Спрутом, хищником, бульдогом Я несу свою броню. Как могу — обороняюсь, Как умею — берегусь. Если грусть — не меняюсь, Если больно — ну и пусть. Мы — прирожденные самоубийцы, Нам мало быть рядом, нам мало быть вместе, Нам мало держаться руками за небо, Нам, если погибать, то слепо, Как в песне. В медицинском саквояже Под серьезным сургучом — Сны, сомнения и даже Страхи тех, кто не при чем. Ты плечами рассекаешь Миллиарды каблуков. Не воюешь, не вникаешь — Позабыл — и был таков. И воры готовы украсть твою душу, Вороны готовы склевать твое тело, Дороги готовы смешать тебя с грязью — Этого ли ты хотел, да? Да, разве? Охота на сук — Сезон начинается в полночь. Охота на сук — Бери свою немощь в помощь. Щенячий досуг Потребует продолжения… Охота на сук До полного уничтожения… По просроченным цейтнотам, По потерянным следам, По истерикам, по нотам, По банкнотам милых дам — Разворачиваюсь в марше, Марширую нагишом В человечьем вечном фарше Безупречным малышом. Ведь кто поет Рок, тот не должен быть слабым, Кто поет Рок, тот не должен быть добрым, Закрытые рты, глаза лишенные света, — Не ты ли воспевал все это Подобным! Охота на сук — Сезон начинается в полночь. Охота на сук — Бери свою немощь в помощь. Щенячий досуг Потребует продолжения… Охота на сук До полного уничтожения… Ни в одном глазу Ни одной слезы. Я свою тоску несу На твои весы. Ни в одном глазу Ни одной слезы. Я свою весну несу На твои весы. Ни в одном глазу Ни одной слезы. Я свою беду несу На твои весы. Охота на сук — Сезон начинается в полночь. Охота на сук — Бери свою немощь в помощь. Щенячий досуг Потребует продолжения… Охота на сук До полного уничтожения… Охота на сук — Сезон начинается в полночь. Охота на сук — Бери свою немощь в помощь. Щенячий досуг Потребует продолжения… Охота на сук До полного уничтожения… Ни в одном глазу… Ни одной слезы… Я свою тоску несу.. На твои весы.. Ни в одном глазу… Ни одной слезы… Я свою весну несу.. На твои весы.. Ни в одном глазу… Ни одной слезы… Я свою беду несу.. На твои весы.. Изверги
Я никогда не ездил в скорых поездах, Не убегал, не догонял, лишь иногда — бежал по кругу. Во мне однажды ночью поселился страх, Осел внутри меня смолой и на безрыбье стал мне другом. Он рисовал мне небо в уголке окна, И в карту мира превращал обойные разводы. Но я-то знал, что та волшебная страна Лежала рядом за стеной, на расстоянии свободы. Когда от страха был бы толк, Я разорвал бы поводок И перегрыз ошейник, Но положенье таково, Что не придут на Рождество Ни мама, ни волшебник. Как я завидовал бездомным и босым, Мечтал о дальних поездах, о тех, что вырвут вон из круга. Но мой нелепый страх косился на часы И уходил не дальше снов — на расстояние испуга. Страх заполнял меня и дом, Страх укрывал меня зонтом — И никуда не деться. Маячит небо вдалеке, Но на коротком поводке Не убежать из детства. Высверки, высверки вдоль реки — Истории под мостами. Из дому, из дому убеги — Зовут одиноких стаи. Искорки, искорки из руки — Закуривай, малолетки! Изверги, изверги, как зверьки, — Им невыносимо в клетке. Мы так сроднились, что не разделить на два, А страх пытался стать ещё сильней, заткнуть меня за пояс. Но этой ночью обошлось без волшебства, И страх, шагнув вперёд меня, попал под самый скорый поезд. Тот поезд мчал на всех парах, И уходил из сердца страх, Из пяток, из печенок. А я, преследуя его, Не мог понять лишь одного: Я пёс или волчонок? Высверки, высверки вдоль реки — Истерики под мостами. Из дому, из дому убеги — Зовут одиноких стаи. Искорки, искорки из руки — Закуривай, малолетки! Изверги, изверги, как зверьки, — Им невыносимо в клетке. Зима на час
Выпадет быстрый снег, Пока летние люди спят. Видишь, дома уже тонут в сугробах. Эта зима — не для всех, Я слепил её для тебя: «Specialy for you» — твори, выдумывай, пробуй. Быстрая зимняя ночь, Медленный зимний день — Поделись, поделись со мной И оставь для людей. Лёд и под ним вода Танцуют, разгорячась — Этой зимой только танец за нас в ответе. Эта зима — навсегда, Хоть и длится всего лишь час, Хоть и кончится, лишь только подует ветер. Быстрая зимняя ночь, Медленный зимний день — Это всё для тебя одной И чуть-чуть для людей. Эта зима — во сне, Значит скоро она пройдет, Знают точно свой срок все сны и все зимы. В листву превратится снег, Обернется асфальтом лёд, И иссякнут во мне её колдовские силы. Быстрая зимняя ночь, Медленный зимний день — Хватит только тебе одной Без меня и людей. Опоздавший
Холодный дом, балкон на юг. Я мало ем, я много пью. Я пью дешёвое вино И позабросил рок-н-ролл и кино. И, видишь, стал совсем другой, Осел на дно, обрёл покой. А ты — такая ж, как была, И снова замужем, и снова в делах. Мне пора, ухожу — На часах последний срок. А не то заблужусь, Опоздаю на метро. И вернусь, и скажу: Мне ведь некуда идти. Приюти. Хотя бы до шести… Всё, как тогда, — сидим, поём; Я на нулях, ты при своём. Так было десять лет назад, Хотя об этом даже страшно сказать. Не сосчитать всех мест и лет, Где были мы и где нас нет. А значит, будем, как всегда, Тушить окурки и сжигать города. Ухожу, мне пора — Через час уже рассвет. От добра до добра Перерывы в десять лет. А пока взаперти Перспективы неясны, — Приюти. Хотя бы до весны… А поутру, надев пальто, Вернусь в пустой холодный дом, Где нет ни музыки, ни снов, Где только утренний весенний озноб. И целый день стучит в окно Мой рок-н-ролл, твоё кино. Стучат дожди и поезда. Стучат о том, что я опять опоздал. Мне пора. Ухожу — Обстоятельствам под стать. А не то заблужусь, Опоздаю опоздать. И скажу: там, в пути, Погорели города. Приюти. Хотя бы навсегда…
