«Если», 2005 № 05

— Ага!

— Хорошо. Я схожу в кабинет, достану из сейфа запись ее резервной копии. А ты включи бак на прогрев, затем пригони к пруду трактор. Тут надо кое-что разгрести.

* * *

Той осенью в северном загоне «Эрмитадж энда» выросли на изумление высокие и зеленые сорняки…

Перевел с английского Андрей НОВИКОВ

© Charles Stross. Rogue farm. 2003. Публикуется с разрешения автора.

Джастин Стэнчфилд

Повешенный, любовники и дурак

В первый раз Ланье нашел ее в одном из предместий Праги, где к приземистым домишкам с односкатными крышами притулилось пестрое скопище ветхих шатров. Отыскал среди сотен местных обывателей, шаркающим аллюром перебегающих от костра к костру, чтобы не околеть по дороге на пронизывающем до костей зимнем холоде. Годы Великой Чумы закончились не так давно, и люди еще не забыли груды почерневших трупов и сладкое зловоние смерти. У каждого встречного аборигена на шее болтался какой-нибудь талисман или оберег. Все эти люди были неуклюже закутаны в нелепые изношенные одежды и бросали на Ланье подозрительные взгляды. А после принимались перешептываться за его спиной.

С каждым шагом он все отчетливей ощущал ее присутствие. Эта тяга была настолько сильна, что даже притупленные алкоголем нервы наконец не выдержали и глухо отозвались поднывающей болью.

И он нашел ее в одном из крытых цыганских фургонов, где она гадала на картах Таро[4]. Затаив дыхание, Ланье уставился в щель между откидной дверцей в задней стенке фургона и плотной внутренней занавеской. Четырнадцатилетняя замарашка в неописуемых обносках с надменным видом королевы. Вздрогнув, гадалка оторвалась от карт и бросила беглый взгляд в сторону входа, несомненно учуяв чужое присутствие. Лицо ее оказалось мягче и круглее, чем можно было предположить, глядя на резко очерченный профиль. С виду почти ребенок, неопрятная копна волос небрежно прихвачена яркой ленточкой. Волосы у нее еще не такие темные, какими станут со временем, но глаза… Та самая поразительная синева, которую ни с чем не спутаешь, столь глубокая, что в дымном полумраке фургона кажется черной.

Наклонившись к женщине, которой она предсказывала судьбу, девушка что-то шепнула, и та, повернув голову, поглядела на вход через плечо. Заметив снаружи мужчину, клиентка вскочила как ошпаренная и, выкатившись из фургона, заторопилась прочь с такой поспешностью, какую только позволяла ей колченогая походка. Ланье подошел к дверце вплотную и произнес: «Добрый вечер!» — надеясь, что импланты компенсируют его нездешний акцент. Первые слова прозвучали нечетко. Язык с натугой ворочался во рту, словно Ланье был сильно пьян или опасно болен, но если девушка и заметила это, то никак не прокомментировала. Она просто улыбнулась и жестом пригласила его войти.

— Не хочешь ли узнать свою судьбу, господин?

— А что, у тебя есть дар?

— Говорят, — снова улыбнулась она. — Испытай, и ты сам узнаешь.

Фургон тяжело затрещал, когда он поставил ногу на хлипкую лесенку и, пригнувшись, чтобы не удариться головой о низкую притолоку, протиснулся внутрь. Здесь ужасающе разило плесенью, застоявшимся дровяным дымом, прогорклым животным жиром, стекающим с толстого огарка желтой сальной свечи. Вокруг него завились струйки других, более тонких запахов: немытых тел, чеснока, тушенной на жире капусты, кислого вина. Он уселся на узкую скамейку у стола, а гадалка начала деловито тасовать колоду.

— Тебя зовут Мария, не так ли?

Она даже не потрудилась поднять на него глаза.

— Выходит, ты уже слышал обо мне?

— Просто угадал. А вдруг у меня тоже есть дар?

Девушка перестала тасовать карты и, положив колоду на стол, в упор посмотрела на него. Еще почти ребенок, да, но в глазах ее не было страха. Настороженность, подозрительность, что угодно, только не страх.

— Может быть.

Она сказала это без всякого выражения. Ланье вынул несколько старых мелких монет, затертых почти до гладкости, и бросил на стол.

— Меня зовут Ланье. Что мне поведаешь, гадалка?

— Разбей на три части, — велела она, придвигая к нему карты. Толстая, распухшая от затрепанности колода, грубые цветные картинки, нарисованные и раскрашенные вручную. Сбоку на столе он заметил небольшой деревянный пресс, куда гадалка сунет эту колоду, когда они закончат, чтобы распрямить и выровнять измятые карты. Ланье разделил колоду на три неровных стопки, разложив их рядком. Девушка переставила свечу на середину стола и прикоснулась пальцами к картам. Едва дотронувшись до них, она ощутимо вздрогнула и напряглась, словно колода была наэлектризована.

— Откуда ты, господин? Я вижу, ты пришел издалека.

— Это гораздо ближе, чем тебе кажется, — криво усмехнулся Ланье, стараясь унять бьющую его дрожь. Тяга стала почти непереносимой, тупая боль с буханьем пульсировала в висках. Кислый запах вина, казалось, усилился и раздражающе щекотал ему ноздри… Он выпил бы сейчас даже винного уксуса, окажись бутылка под рукой. — Что-нибудь не так?

— Нет, все в порядке.

Она убрала за ухо прядь, упавшую на глаза, восстановила колоду и ловко пустила ее веером по липкому от жирной грязи столу. Поводив рукой над картами, выбрала одну и перевернула: Рыцарь Кубков.

— Это ты, — довольно кивнув, сказала она.

— Продолжай.

Девушка снова собрала карты в одну стопку, промедлила на один удар сердца и перевернула верхнюю.

— Это тебе препятствует, — сказала она и положила вторую карту на первую поперек. Ланье увидел мертвого человека, подвешенного на толстой веревке вниз головой: страдальчески искаженное лицо, узкие щелки опухших полуоткрытых глаз. Повешенный… Взглянув на карту, девушка мгновенно побледнела.

— Думаю, тебе следует уйти, — быстро проговорила она.

— Почему? — тупо спросил он, ощущая тяжкую дурноту.

— Ты просто должен уйти, вот и все! — Теперь Мария действительно была перепуганным ребенком, а не уверенной в себе юной женщиной. Трясущимися руками она поспешно собрала колоду, оставив две открытых карты лежать на столе. — Прочь! Прочь! Тебе не место в этом мире!

— И тебе тоже, — резко парировал он и схватил ее за руку: холодная, почти ледяная кожа и тонкие хрупкие косточки под ней. — Разве я не прав? Отвечай!

— Я… я… — Слова застряли у нее в горле. Дернувшись, она освободила руку и бросилась к выходу. — Уходи! Сейчас же! Чужих у нас не любят!

Откинув занавеску и распахнув дверцу настежь, она выпрыгнула из фургона и скрылась в темноте. Ланье хотел последовать за ней, но споткнулся о какой-то хлам, валявшийся на полу, и неуклюже рухнул. Где-то неподалеку сердито загалдели мужские голоса: слов он разобрать не мог, но общий смысл суматохи был предельно ясен. Тяжелые шаги вразнобой зачавкали по влажному снегу, приближаясь.

Ему пришлось смириться с неизбежным. Схватив верхнюю из оставшихся двух карт, Ланье потянул за шпенек перемещателя. Тонкий визгливый вой прорезал воздух, заглушив угрожающие вопли мужчин. У Ланье засвербило в ушах. Он еще успел увидеть острое сверкание ножей перед лезущими в фургон бородатыми лицами, прежде чем мгновенная вспышка ослепительной боли унесла его оттуда.

Когда Ланье нашел ее во второй раз, он едва не отмахнулся от своего вещего чувства, причислив его к разнообразным неаппетитным симптомам тяжелейшего похмелья. Это случилось в Нантакете[5]. Накатившая дурнота бросила его к ближайшему столбу, за который Ланье с благодарностью ухватился. Сверху на столбе была набита поперечина, с поперечины на двух заржавевших цепочках свисала большая деревянная вывеска. Дрожа всем телом в тщетной борьбе с мерзким вкусом дешевого виски, подступающим к горлу, он обнимал этот столб, как лучшего друга, бездумно таращась на противоположную сторону улицы. На той стороне располагался нантакетский бордель. И там, за грязными стеклами окна на нижнем этаже, промелькнула женская фигурка, и он узнал эту фигуру и лицо.

— Да будь я проклят!..

Ланье выпрямился, почувствовав неожиданный прилив сил, отпустил столб и фланирующей походкой пересек грязную улицу. Резкий ветер дул со стороны доков. Пахло свежераспиленными бревнами и смолой, мокрой парусиной и китовой плотью, тронутой тлением, а над всем этим царил запах темного, холодного моря. После той пражской неудачи он шел за Марией по пятам, через дюжину столетий, переносясь то вперед, то назад во времени; он всегда был вблизи от нее, но всегда недостаточно близко. Пару раз они разделяли одну и ту же временную линию, в этом Ланье никак не мог ошибиться, испытав мягкий внутренний толчок, однако ощущение оказывалось мимолетным и слишком расплывчатым. Теперь болезненная тяга вела его сильно и уверенно, она была почти такой же материальной, как кованая железная щеколда на парадной двери борделя. Он отворил дверь и вошел.

В большом холле было тепло, заправленная ворванью люстра бросала слабые пятна света на посыпанный опилками пол. Ланье шагнул к бару, и с дальнего конца узкой стойки навстречу ему неспешно двинулся долговязый и худой, как скелет, бармен. Неровный грубый шрам под левым глазом верзилы удачно завершал его внешность.

— Чем услужить тебе, незнакомец?

— Я только что видел здесь одну девушку.

— Неужто?

Тощий верзила отступил на шаг и заметно насторожился. Ланье с раскаянием сообразил, что даже не позаботился настроить свои импланты на здешний диалект. Он попытался, как мог, изобразить говорок, который уловил на улицах Нантакета.

— Такая худышка-коротышка с синими глазами. А волосы у нее черные, длинные и прямые, что твой кобылий хвост. Язычок вострый, как бритва, и ядовитый, как у гадюки. — Он сделал паузу, наблюдая за реакцией бармена. — Знаешь ее? Видел ее сегодня?

— Может быть, — неохотно пробормотал тот.

Ланье швырнул на стойку полдоллара. Серебряная монета зазвенела на полированном дереве, словно колокольчик, и губы бармена сложились в сухую, безрадостную усмешку. Он взял один из мутных, плохо помытых стаканов, плеснул в него на палец подозрительной беловатой жидкости и молча поставил перед Ланье.

— Мария! — громко сказал он куда-то в пространство. — Тебя хотят видеть.

Она появилась из-за угла, соблазнительно покачивая бедрами; подол пышного темно-зеленого платья заметал опилки на полу. Фигура еше тоньше, чем он запомнил, бледное лицо лишилось детской округлости. Щеки впалые, усталые глаза. Сладкие, удушающе-приторные духи не заглушают въедливого запаха обеззараживающего лавандового мыла, каким обычно пользуются в мертвецкой. Девушка остановилась на расстоянии вытянутой руки от стойки и молча уставилась на Ланье.

— Доброе утречко, — поздоровался он на местный лад, надеясь, что Мария его не узнает. Он давно отпустил волосы и бороду, убедившись, что в таком виде можно ассимилироваться практически в любом столетии. Теперь в шевелюре и бровях Ланье уже сквозила седина, и это придало ему обличье сумасшедшего пророка, которое особенно бросалось в глаза, когда Ланье был как стеклышко трезв. — Ты не против, если мы перекинемся парой словечек?

— Не против, коли таково твое желание.

Ее манера речи очень походила на его собственную. Пряный коктейль отзвуков прошедших времен и забытых миров, некий утонченный налет цивилизованности, странный и неуместный в борделе для китобоев или таверне для докеров. Она улыбнулась Ланье фальшивой улыбкой, видя в нем всего лишь очередного загулявшего моряка.

— Где мы можем поговорить?

Девушка глянула на бармена, тот пожал плечами и буркнул: «Идите». Тогда она указала на лестницу в дальнем конце таверны: «Наверх, третья дверь по коридору. Я скоро». Потом Мария куда-то исчезла, а Ланье, залпом проглотив свое ужасное виски (маслянистая жидкость прожгла его от горла до желудка), направился к лестнице. Старые деревянные ступеньки застонали, как живые, под его тяжелыми башмаками. Наверху было очень тихо, затхлый воздух отдавал табачным дымом и дешевыми духами. Ланье отворил узкую дверь третьей комнаты и сел на кровать.

Она прибежала через несколько минут, с бутылкой виски и парой стаканов. Поставила их на единственный крошечный столик в комнате и стала привычно распускать шнуровку корсажа.

— Налей себе и выпей, — посоветовала она Ланье. — По утрам здесь довольно зябко.

Он встал с кровати и закрыл дверь. Потом подошел к девушке и мягко отвел ее пальцы от шнуровки.

— Не надо. Я здесь не для этого.

— Тогда для чего? — резко спросила она, и синие глаза, полыхнув огнем, сузились почти до щелок.

— Хочу вернуть тебе кое-что.

Он вынул из жилетного кармана затрепанную старинную карту.

Повешенный за прошедшие годы изрядно выцвел, съежился и выглядел еще ужаснее, чем прежде.

— Полагаю, она твоя. Я прав?

— Дьявольщина, да кто ты такой?!

— Твой друг, Мария.

Ланье положил древнюю карту на стол. Мария испуганно шарахнулась к двери, но он, как и в прошлый раз, ухватил ее за запястье.

— Спокойно, девочка. Я просто хочу с тобой поговорить.

— Зачем? — Она смертельно побледнела, на висках забились тонкие голубоватые жилки. — Что, что тебе от меня нужно?

— Если помнишь, ты обещала предсказать мою судьбу, — сухо усмехнулся Ланье, — и не закончила гадание.

— Ты не настоящий, — быстро проговорила она, — этого не может быть. Потому что тот… он давно умер. Должен был умереть еще сотни лет назад. — Не отрывая глаз от его лица, Мария присела на краешек кровати. — Стоит мне только крикнуть, — запальчиво сказала она, — и Натан будет здесь через секунду, понял?

— Чего тут не понять, — снова усмехнулся Ланье.

— Ты решил, что я ведьма? Ты вправду так думаешь?

На сей раз Ланье не удержался от искреннего хохота.

— Вот уж это, поверь мне, — сказал он, — самая распоследняя версия, о которой я мог бы помыслить! — Потом он выудил из кармана матерчатый кошелек, набитый монетами, и бросил на толстое лоскутное одеяло. — Возьми, это тебе.

Мария, не глядя, подняла тяжелый мешочек и стиснула его в кулаке так, что побелели костяшки пальцев.

— А ты и вправду думала, что одна такая? — с интересом спросил он. — Тебе не приходило в голову поразмыслить, как ты делаешь все эти штучки?

— Ты говоришь о картах? — пролепетала она тихим голоском маленькой испуганной девочки.

— И не только о них, — сказал со вздохом Ланье. — Скажи мне, сколько раз ты ложилась спать в одной комнате, а просыпалась в другой? Сколько раз, просто завернув за угол, переходила в другое столетие?

Девушка потупилась и промолчала, учащенно дыша. Высокая грудь вздымалась и опускалась в неровном, рваном ритме. Сквозь стены дома пробивались уличные звуки: резкие крики чаек, грохот груженых фургонов, грубые голоса перекликающихся прохожих. Стал накрапывать мелкий дождик. Потом дождь усилился, и крупные капли глухо забарабанили по крыше.

— Как ты меня нашел? — спросила она наконец.

— Почему бы тебе не спросить свои карты? — устало предложил Ланье, стараясь не показать ей, что он уже почти выдохся и с трудом концентрирует внимание. Боль прямого контакта была невероятно сильна, он выпустил ее руку и почувствовал небольшое облегчение. — Пожалуйста!

Мария кивнула, подошла к узенькому комоду в углу тесной комнаты и почти сразу же вернулась с шелковым мешочком, где хранилась колода Таро. Снова села на кровать, устроившись как можно дальше от Ланье, и велела:

— Разбей колоду.

Карты были почти новые, хрустящие, с твердыми ровными краями. Ланье разделил их на три части. Девушка снова соединила колоду, перетасовала ее и по очереди перевернула и положила перед собой на одеяло три верхние карты.

— Ты странник и всегда в пути… в чужих краях, среди чужих людей. Раньше был солдатом… недолго… но храбро сражался. В прежней жизни видел всякие чудеса, но теперь они мало для тебя значат. — Помедлив, она перевернула еще одну карту и нахмурилась. — Ты знал и горе, и утраты… Но почти не знал любви.

У Ланье так пересохло в горле, что он утратил способность говорить. Тяжело сглотнув, он пожалел, что нетронутое виски не прямо под рукой, а осталось стоять на столике. Бросив на бутылку косой взгляд, он снова поглядел на Марию: зрачки девушки закатились, между веками проступили бледные полоски белков. Где-то над гаванью ослепительно вспыхнула молния. И сразу раскатился чудовищный удар грома, сотрясший стены борделя, но девушка даже не шелохнулась.

— Твой путь, странник, был нелегким и долгим… Слишком, слишком долгим, — заговорила она нараспев. — Ты голодал в пути и холодал, ты терял, находил дорогу, боролся с неудачами, сражался с самим собой… Но ты всегда был один, один-одинешенек, всегда и везде! Я вижу, что ты идешь по следу, я знаю, у тебя есть цель. Но у тебя нет и никогда не может быть попутчика… Ты ищешь то, до чего не умеешь дотянуться.

— А ты знаешь… знаешь, — вытолкнул он неповоротливым языком, — что же я… что я так долго ищу?

Мария перевернула еще одну карту и положила поверх предыдущих. Затем, впервые с того момента, как приступила к гаданию, взглянула на Ланье, а потом посмотрела вниз. Пара обнаженных любовников, простирающих друг к другу руки в навеки застывшем порыве страсти, сидели рядышком на пестром лоскутном одеяле. Колода выпала у гадалки из рук и рассыпалась по широкой кровати неровным веером.

— Ты… Ты должен уйти!

— Нет, — сказал он спокойно. — На сей раз — нет. Не раньше, чем ты меня выслушаешь.

Что-то заскрипело снаружи. Старые деревянные ступеньки под ногами в щегольских коротких сапожках.

— Это Натан! Уходи, пока еще можешь.

— Послушай меня, — он снова ухватил ее за руку, — ты не принадлежишь этому миру. Ты здесь не своя и никогда своей не была. Я пришел, чтобы отправить тебя домой.

— Домой?… Какой еще дом, я даже не знаю, кто ты такой!