В начальные месяцы его священства они с Катей регулярно переписывались, а раз в две-три недели и виделись. Она приезжала в Михнево, они гуляли, подолгу чаевничали и разговаривали, но разговоры были другие, оба осторожничали, некоторых тем и имен вообще не касались. Сначала ей казалось, что Федор оправился, он явно был увлечен всем, что должен делать приходской священник, со страстью и энтузиазмом окормлял паству; по тому, как с ним здороваются встречные, она видела, что его по-настоящему ценят, да и помимо этого слышала от разных людей, что такого хорошего батюшки в Михневе еще не было. Почти круглый день он был занят приходом, когда же выдавалось свободное время, обычно до темноты бродил по окрестностям. Из своих походов он приносил много занятного, и она радовалась, что он быстро врастает в здешнюю почву.

Через полгода он знал чуть ли не все местные предания, знал в округе все храмы и их историю, кто и когда их возвел, кто в них служил. Она понимала, что он сознательно всячески себя изнуряет, чтобы, придя домой, помолиться и сразу заснуть. Тем не менее Катя была уверена, что рано или поздно дела у него наладятся, в нем достаточно сил, чтобы эту историю переступить и жить дальше.

Она переписывалась с комиссаром, который снова был на фронте и снова на Южном, против Деникина. В письмах они оба вели себя вполне светски, но для себя Катя решила, что если он выживет и опять сделает ей предложение, она согласится. То есть, объясняла она тетке, тогда ей еще и в голову не приходило, что она проживет жизнь с отцом Феогностом. Но в последних числах октября 19-го года случились сразу два события, полностью все переигравшие. Сначала где-то под Орлом погиб ее комиссар, так второй раз за полгода судьба уводила у нее человека, которого она любила, во всяком случае, женой которого готова была стать. Ее это поразило. Конечно, глупо сравнивать Колю и комиссара, и все равно ей будто объяснялось, что иметь нормальную семью, детей - не ее дорога и стремиться идти по ней не надо. Люди, которых она выберет себе в пару, или оставят ее, как Коля, или погибнут, как комиссар.

От природы мистики в ней было немного, но вторая потеря ее надломила. И она так убивалась по комиссару, словно любила его не меньше Коли. Федору она про этот свой полуроман никогда ничего не говорила, но спустя день после похоронки поехала в Михнево, одной в Москве ей было невмоготу. Она не знала, скажет ли Федору про комиссара или нет, просто хотела его увидеть, с ним побыть. Из Москвы она выехала ранним утром и думала, что к обеду до Михнева доберется, но поезда ходили из рук вон плохо, часами стояли на полустанках, снова ехали пару километров и опять останавливались. В итоге она попала в Лавру, когда уже стемнело, а в Михнево возвращающиеся с базара крестьяне привезли ее и вовсе ночью. К счастью, Феогност еще не ложился. Но тогда они не поговорили, она чересчур устала, а ему через несколько часов надо было уже служить заутреню.

В Михневе при храме был большой, вполне добротный дом, принадлежавший местному священнику. Сейчас тот лежал в больнице в Лавре, вообще же жил один. Весь дом был ему, конечно, не нужен, он занимал три комнаты, остальные были заперты и даже не отапливались. Когда Феогност поселился в Михневе, три из пустующих комнат были отданы ему, одну из них он сразу предназначил для приезжающей погостить Кати. Комнаты были по соседству. И вот Катя разделась, легла, в доме было жарко натоплено, в субботу и воскресенье Феогност всегда распоряжался так топить, потому что эти дни Катя часто проводила в Михневе, а он знал, как она любит тепло и как сейчас в Москве, где дрова несусветно дороги, мучается от холода. В Михневе их можно было не экономить, вокруг стояло много хороших лесов, и крестьяне за требы часто расплачивались с Феогностом дровами.

Несмотря на тепло и усталость, заснуть у нее долго не получалось, она лежала, думала про своего комиссара и тут вдруг услышала, как Феогност начал разговор с Богом. Раньше, помня за собой, что молится вслух и громко, он выжидал, но теперь решил, что она угрелась и спит. Она и вправду дремала, но от его молитвы проснулась. Такого горя, таких упреков Господу она никогда и не только от отца Феогноста не слышала. Ничего подобного не говорил никто, кроме Иова. У Феогноста не осталось сил. Он все делал, чтобы скрыться, спастись от Наты, каждый день по многу часов служил в храме, безропотно выполнял любые просьбы, то есть он как только умел помогал другим людям прийти к Господу, но сам от Него лишь отдалялся. Феогност стремился к Господу, но Ната всякий раз становилась на его пути. Она росла, росла, и Катя видела, что скоро она совсем заслонит от Феогноста Бога, что Бога за ней он вот-вот перестанет видеть.

Тетке Катя говорила, что той ночью она забыла о собственных несчастьях, а ведь, слушая его молитву, как он объясняет Богу, что то, что Господь на него взвалил, - больше, чем человек может вынести, настолько больше, что как бы нарушаются природные законы, законы самого Бога, поэтому он, Феогност, и восстает на Него, она думала, что уже второй год идет Гражданская война, а прежде четыре года была мировая, миллионы людей погибли и продолжают гибнуть, чуть ли не все голодают, сколько детей остались сиротами, сколько женщин вдовами, сотни тысяч уехали, и Бог весть когда вернутся, а он восстает на Бога из-за какой-то Наты. Не молится кротко, не кается в грехах, он, человек, который обещался всей своей жизнью служить Богу, а бунтует так, что она, Катя, и не представляла, что подобное возможно.

И все равно ей было его нестерпимо жалко. Слушать это горе, эти стенания и упреки и не пожалеть отца Феогноста было немыслимо. И вот она лежала в метре от него, прямо за стенкой, и тихонько в подушку плакала. И всех жалела: и тех, кто погиб, и тех, кто их любил, а теперь остался в жизни один, голодный, холодный, и, конечно, Феогноста. Ей хотелось, она была бы рада позвать его к себе; не сейчас, позже, когда он кончит молиться, прижать, согреть. Ни о чем плохом она не думала, просто согреть, положить его голову себе на грудь. Ей было его жалко, словно маленького ребенка, и оттого сама себе она казалась большой, взрослой, обязанной его спрятать, укрыть, словом, хоть как-то защитить от этого мира. И все же понимала она его плохо. Лишь следующим утром, когда она будет ждать возвращения Феогноста из храма, чтобы вместе пить чай, что-то станет для нее проясняться. Суть была в том, что он и вправду чистой воды ребенок, даже не ребенок - младенец.

Катя знала жизнь плохо, он же и так ее не знал. Он должен был быть духовным отцом, пастырем, но сам к жизни, обычной жизни был напрочь не готов. До последнего полугода у них четверых все было замечательно счастливо и добро. Вокруг одна половина страны резала другую, раньше долго готовилась убивать, долго ненавидела, убеждала себя, что твой же собственный сосед - чужой, ненавидящий тебя человек, который пьет твою кровь. В общем, ничего, кроме смерти, он недостоин, прикончить его - благое дело. Так жило большинство народа, а они четверо в своих имениях под Тамбовом и позже, куда бы их ни занесло, ни о чем не ведали, в сущности, умели лишь друг друга любить. Их несчастье состояло в том, что они жили совсем иной жизнью, в итоге не справились с первой же бедой.

Двое из них предали двух других, вернее даже не предали, просто испугались и о своем браке никого не известили. Решили, что без объяснений, без ссор и обид каждый в себе это переживет и через год-полтора успокоится, поймет, что то, что произошло, - вполне естественно: Ната и Коля полюбили друг друга и стали жить вместе. А что они раньше оба собирались в монастырь, - остатки детства, ни из Наты не вышло бы хорошей монахини, ни из Коли монаха. Больше ничего не было, а Федор вторжения настоящей жизни не выдержал и сломался. Измена настолько его потрясла, что он как бы не умел простить ее всему человеческому роду. Получалось, что Ната отняла у него любовь к людям, готовность, желание им служить. Теперь без любви ему нечего было им дать. Именно в том, что Бог это попустил, он и упрекал Его. Обвинения были страшные, и Катя, разобравшись в сути, лишь еще больше испугалась, она вдруг поняла, что плохое в жизни Федора только начинается, он не успокоится и не примирится, наоборот, будет разгораться, разгораться, пока однажды не обнаружит, что он полный банкрот, вокруг ни друзей, ни близких людей, вообще никого. То есть для него нет выхода нигде, ни в одной стороне.

Наконец он кончил свою молитву, иногда она звучала будто речь на митинге, и затих, наверное, заснул. Она давно ждала, когда они с Богом друг друга отпустят, понимала, что Феогносту надо хоть ненадолго забыться, отдохнуть. Он спал, а она лежала рядом за стенкой, было тепло, уютно, не то что в Москве: чистое белье, стены, оклеенные розовыми в цветочек обоями, на полу ковер. Священник, которому принадлежал дом, явно был человеком аккуратным и небедным, вдобавок жил с собой в гармонии. И вот здесь поселился Феогност. Как и его предшественник, он пытается хорошо, по-доброму окормлять паству, старается изо всех сил, и у него, по-видимому, получается, прихожане им довольны. Но если прежний настоятель храма укреплял свою паству в вере, а она, в свою очередь, разными способами укрепляла его, то с Феогностом не так, силы его быстро убывают. И вот она лежала и говорила себе, что их обоих бросили, но она смирилась, а он не может, у Федора ощущение, что его все предали или в любой момент предадут, раз предала Ната, самый близкий и любимый им человек.

Вернуть Феогносту Нату Катя, конечно, не могла, но она видела, что должна этот расклад изменить, иначе, если с Феогностом будет плохо, она себя никогда не простит. Она думала, что, наверное, ей вместо Наты придется с Феогностом остаться, дать ему что-то вроде обета верности. Конечно, она не Ната, но пусть он хотя бы знает, что бросили его не все, наоборот, есть человек, который верен ему даже больше прежнего. Может быть, если она будет рядом, он поймет, что Ната предала не его, а Бога, ушла, потому что испугалась монашеской жизни, и он, Феогност, здесь ни при чем. Он как бы просто попал под колесо.

Ведь у нас, думала дальше Катя, произошла обычная рокировка, по-честному никто никого не предавал: сошлись двое, кто не мог жить анахоретом, и другие двое, которые могли, тоже сошлись. А что мы раньше делились по-другому, так и жизнь была другая. Если Феогност с ней согласится, перестанет считать, что наступил конец света, мы, будто ничего не произошло, время от времени даже снова начнем с Натой и Колей встречаться. Будет обычная жизнь. Она долго это себе объясняла, а потом заснула.

Когда Катя встала, было еще темно, но Феогност давно ушел в храм и сейчас служил заутреню. Она зажгла лампу и, снова забравшись под одеяло, осмотрела комнату: красивые тканые дорожки, идущие от ковра и к двери, и к письменному столу у окна, и к шкафу с зеркалом, и к ее кровати, мебель в полотняных чехлах и, кажется, новая. В общем, все было хорошо, прочно, и от этого она почему-то уверилась, что ей удастся отцу Феогносту помочь, а что будет с ней самой, не очень и важно. Чего держаться за детские мечтания?

Феогност вернулся домой часа через полтора. Она давно его ждала, трижды грела еду. Но есть он не захотел, только налил чаю, выпил, но из-за стола не встал, продолжал сидеть. Он был явно не в себе, измученный, невыспавшийся. Катя рассказывала тетке, что смотрела на него, смотрела и все думала, что сейчас заплачет и что плакать ни в коем случае нельзя. Просила Бога, чтобы не заплакать, и Он помог. Вместо слез она вдруг взяла его руку и начала говорить.

"Я свою речь подготовила еще утром, - объясняла она, - но не знала, скажу или нет, решусь или не решусь. Думала, что если все же заговорю, то точно не дома, не здесь, где он молится, а на улице, когда мы пойдем гулять. Но тут на меня будто накатило. Сидеть с ним рядом и держать это в себе я больше не могла. Спрашиваю его: Федя, тебе чаю еще налить? Он говорит: нет, Катюша, спасибо. А я, Федя, я давно хотела тебе сказать, что мне кажется, что пока ты живешь в Михневе, тебе будет легче, если кто-то будет с тобой рядом. И продолжаю: мне не важно, как я буду называться - кухарка, экономка или там домоправительница, - в любом случае ты мной можешь полностью располагать.

Уходить в монахини, - говорила Катя тетке, - я по-прежнему не хотела, и не потому, что оставляла лазейку для отступления, просто мне казалось, что к Богу не бегут, когда тебя обманули и бросили, а уходят сознательно, по любви, по склонности к этой жизни. Я даже что-то подобное сказала отцу Феогносту и добавила, что всегда, когда ему будет нужно, я буду с ним рядом, лишний раз просить меня не понадобится. Я сама буду видеть, есть ли во мне нужда. Он тогда ничего не ответил, - продолжала Катя, - ни "да" не сказал, ни "нет", я почему-то думала, что он мое предложение примет по-другому, но все же я осталась, знала, что лучше меня он никого не найдет. Потом, что права, я и так по его молитвам увидела. Хотя он очень медленно успокаивался, медленно мягчел. Я тогда с ним прожила ровно полгода, пока михневский священник не вышел из больницы и не вернулся домой. Дальше отец Феогност уехал в Оптину, а я продолжила учебу в Москве на моих фельдшерских курсах. После Оптиной год отец Феогност жил в Лавре, заканчивал курс в Духовной академии. Все это время мы с ним виделись довольно редко, но письма друг другу писали, и я понимала, что еще ему пригожусь. Потом отец Феогност был арестован, отбыл полтора года на Соловках, вернулся, но снова вместе мы стали жить лишь после того, как он из архимандритов Дивеевского монастыря сразу был назначен нижегородским викарием. В Нижний Новгород я к нему и переехала".

Мне вся история показалась логичной и связной, то есть я и отца Феогноста хорошо понимал, и Катю, о чем, кстати, тетке и сказал. Но она моим выводом осталась недовольна, сразу с жаром принялась объяснять, что так оно было или не так, в любом случае Катя напрочь, чуть ли не преступно не права. Дело в том, что как Феогност дал монашеский обет Богу и всю свою жизнь посвятил служению Ему, так Катя дала обет самому Феогносту, обет смирения и послушания, а из ее рассказа ясно видно, что смирения в ней никогда и на грамм не было. Из ее слов прямо следует, что если бы не она - Катя - отец Феогност был бы не святым, а расстригой, или того хуже - самоубийцей. Что это, коли не бунт, не попытка поставить все с ног на голову? Будучи порядочным оппортунистом, я, Аня, согласился и с теткой: не хотел ссориться, боялся, что она обидится и больше говорить о Кате не станет. К тому времени отец Феогност интересовал меня уже до крайности, и я понимал, что лишь в предсмертных Катиных рассказах он и есть, каким был.

Дня через два неожиданно тетка снова вернулась к разговору о Кате, но теперь, чтобы я и не думал ее защищать, сразу начала с выводов, то есть с обвинений. Эти два дня она, очевидно, специально готовилась, потому что свои претензии излагала сейчас очень складно, я бы даже сказал, с философской глубиной. "Видишь ли, - приступила она, - получается, что вся та жизнь, которую Катя вела, вся ее тишина и незаметность не более чем маскировка, чтобы однажды нанести удар, нанести, когда его никто не ждет. Ты ведь знаешь, объясняла мне тетка, - что для христианина жизнь на земле - это испытательный срок, лишь начало; для людей, подобных отцу Феогносту, это вдвойне верно. Здесь, на земле, он преданно служил Богу, а теперь после смерти наверняка взят Господом на Небо и уже там стал нашим защитником, нашим ходатаем". И вот Катя, говорила тетка, пытается все разрушить. В ее рассказах отец Феогност человек, может быть, даже чаще других нуждающийся в помощи и поддержке, не поводырь и учитель, а слабый, не очень умелый ученик. Первый удар, как ты помнишь, был связан с Натой. Узнав, что Коля и Ната стали жить вместе, он, по словам Кати, едва не снял с себя клобук, лишь ее, Катина, жертвенность, ее готовность служить ему спасла тогда Феогноста от непростительного шага. Дальше на время все вроде бы вошло в колею, Феогност с отличием досрочно окончил Духовную академию и вернулся в Оптину пустынь. Прожил там год, отсидел на Соловках, был назначен архимандритом Дивеевского монастыря, а уж из архимандритов двумя годами позже сделан нижегородским викарием. Он очень быстро шел в гору и потому, что был предан Богу, умен, образован, и потому, что в те годы на церковь обрушились неслыханные репрессии. Чекисты косили клир, как траву. Были месяцы, когда, например, епископские вакансии Синод просто не успевал заполнить. В итоге отец Феогност получил в управление Нижегородскую епископию не достигнув и тридцати лет.

По словам Кати, поначалу Феогност показал себя очень хорошим наместником. В Нижнем Новгороде в конце того века на пожертвования местных купцов был возведен огромный кафедральный храм Иоанна Богослова. В нем Феогност не реже чем через день и во все праздники служил полную обедню, а после говорил проповеди, на которые собиралось полгорода. Он не просто объяснял пастве трудные места из Священного Писания, но и с редкой смелостью обличал власть за насилие, жестокость, за казни сотен и сотен ни в чем не повинных священнослужителей. Популярен он был необычайно, если бы не это, его наверняка давно бы опять арестовали. Феогност насчет своего будущего заблуждался мало, да и другие понимали, что он так восстановил против себя чекистов, что речь идет максимум о месяцах. Еще за полгода до ареста в городе каждую неделю возникал слух, что все, Феогноста взяли. Но пока его лишь вызывали на профилактические беседы, слухи же были чекистской подготовкой. И правда, если первое известие едва не вызвало в городе волнение, то двадцатое встретили спокойно, чуть ли не с иронией. В городе даже спорили, когда Феогноста арестуют и сколько дадут.

То, что времени у него немного, Феогност помнил всегда и хотел сделать для паствы как можно больше. Сила в нем была. Ему не пришлось растрачивать себя в бесконечной подковерной борьбе, десятилетиями ждать возможности хоть что-то в церкви поменять, исправить. Став в 29 лет епископом, он, по словам Кати, пытался на деле проверить те новации в церковной жизни, о которых думал еще в юности. Он словно забыл, что вокруг настоящее царство антихриста и надо думать не о преобразованиях, а как выжить. Любые реформы - это бездна споров, конфликтов, церковь поначалу они лишь ослабляют.

В Нижнем Новгороде часть каждой литургии Феогност служил не на старославянском, а на современном русском языке, но главное, конечно, его проповеди, когда он по часу и больше рассказывал прихожанам о древней Иудее, о земной жизни Спасителя. И все же сколько бы сил у него ни было, говорила Катя, к концу года он стал выдыхаться и видел, что выдыхается. Катя считала, что Феогноста сломали две вещи. Первая - его якобы присоединение к обновленчеству. От внутрицерковной борьбы Феогност был далек, мало что в ней понимал, по молодости лет, по стремительности восхождения он ее просто миновал. В Нижнем Феогност правил вполне самостоятельно и то, что приходило к нему из Москвы, мог не замечать. Так же отнесся он и к обновленцам. Конечно, он знал, кого поддерживают большевики, и уже по одному этому старался держаться от обновленцев подальше. Некоторые пункты их программы, правда, были ему близки, нечто похожее он думал и сам. И тут вдруг его вызывают в ГПУ и заявляют, что претензий за те одиннадцать месяцев, что он в Нижнем Новгороде, к нему уйма и к священникам его епархии тоже. Вслед за владыкой они не проповеди произносят, а на митингах выступают, часто то, что они говорят, иначе чем призывом к бунту счесть невозможно. Феогност стал оправдываться, но чекисты его перебили, сказали, что и у них, и в комитете партии не сомневаются: свою пулю он давно заслужил. А дальше заговорили мягче, обнадежили, что если Феогност присоединится к обновленцам, многое ему простится, и добавили, что предложение не их, не нижегородское, а из самой Москвы.

Торг тогда шел ровно трое суток, в итоге же из 12 пунктов обновленческой декларации Феогност подписал всего два, в сущности, вполне невинных. Но чекисты его переиграли. В газетах имя Феогноста было напечатано в списке епископов-обновленцев, и сколько он потом ни доказывал, что никогда к ним не присоединялся, а из их тезисов подписал лишь шестую часть, никто слушать его не хотел.

Феогност был совершенно произошедшим убит. Катя это и так видела, и по его молитвам. Он проклинал собственную глупость, каялся, что предал церковь, участвовал в ее расколе. Именно тогда его с новой силой начали мучить бесы. Время от времени бесы нападали на Феогноста еще в детстве. В Тамбове бывало, что его обращенные к Богу молитвословия прерывали дикие боли, причем он так кричал и его так било, что местный врач был убежден, что у ребенка эпилептический припадок. Потом и муки, и боли сошли на нет или, во всяком случае, почти сошли и возобновились лишь, когда он принял постриг. Правда, припадки стали другие. Он больше не терял сознания, не кричал и не падал, теперь из-за бесов он просто не мог сосредоточиться, в голове начиналась какая-то бесконечная сумятица, настоящий сумасшедший дом, когда уже не разберешь, где право, где лево, где хорошо, а где плохо; зло, которое в нем было, начинало казаться ерундой или даже чем-то хорошим, в чем каяться глупо. В епархии же, напротив, все сделалось тихо. Прихожан у Феогноста раза в три поубавилось, многие не могли простить ему отступничества, считали раскольником и трусом, некоторые даже - агентом ГПУ. Его прежнюю свободу объясняли как раз покровительством органов. Он что-то еще пытался сделать, но все было ему в укор.

Что бесы усилились именно после пострига, Катя привыкла объяснять тем, что нечистая сила в первую очередь нападает на того, кто особенно ей опасен. Обычно бесы не давали Феогносту молиться какой-то выходящей за рамки любых приличий возней, играми, веселым шумным бесовством, на которое трудно сердиться, но которое отвлекает больше всего другого. Когда же Феогносту удавалось их не слышать и не замечать, они что-то перевертывали и он или забывал порядок слов, или одно и то же слово повторял, будто заведенный, в конце же концов запутывался, начинал на бесов гневаться, кричать, тут они дружно исчезали, но и он снова вернуться к молитве уже не мог.

Его легкое, без надрыва, наоборот, с детской доверчивостью, умение обращаться к Богу, слушать Его, говорить с Ним - он так молился всегда, кроме тех дней, когда ему и в самом деле было невмоготу, - напрочь его оставляло. Пытаясь спастись от бесов, он и до обновленчества дважды, каждый раз недели на полторы, уезжал в Оптину к своему духовнику отцу Питириму, как и во времена послушничества, жил там с ним в одной келье. Питирим старался и на минуту не оставлять его одного, знал, что, стоит ему выйти, бесы нападут на Феогноста с новой силой. Эта необычная даже для нечистой силы ожесточенность среди оптинских старцев вызвала разногласие; одни, подобно Кате, говорили о святости Феогноста, из-за которой дьяволу во что бы то ни стало надо ему помешать, другие, наоборот, - о его слабости: дьявол видит, что Феогност непрочен в вере, что здесь он может нанести Господу урон, вот на него и нападает. Таков, Аня, зачин темы: "Феогност и бесы". Дальше тетке было рассказано много интересного.

Еще когда Феогност был настоятелем Дивеевского монастыря, у него появился духовный сын, позже близкий друг, профессор химии Нижегородского университета некто Судобов. Человек он был на редкость занятный. Родом из семьи богатейших купцов, владевших мануфактурами и пароходами, сам Судобов делами заниматься не захотел и, достигнув совершеннолетия, уехал учиться в Германию. С детства он страстно увлекался алхимией и в Германии получил дипломы сразу по двум специальностям - философии в Геттингене и химии во Фрайбурге. Алхимию он считал не просто матерью естественных наук, а как бы "правильной" наукой, соединившей в себе механическое познание природы с пониманием сути, если хочешь, души мироздания. Не холодная природа, существовавшая вечно и к человеку безразличная, а материя, так же, как человек, созданная Высшими силами, живая, мятущаяся, находящаяся с ним в неровных, полных страстей отношениях.

Как и многие другие алхимики, Судобов большую часть своей жизни прожил язычником и чернокнижником. Дома у него была не только превосходно оснащенная лаборатория, не только разнообразнейшие реактивы, тигли для плавки, горелки, колбы, но и уникальное собрание манускриптов по белой и черной магии. Объясняя Феогносту, почему еще в юности он отошел от христианства, Судобов говорил о том, что ему всегда казалось, что Иисус отдавал несуразное предпочтение духу перед телом. Считал тело, материю не творением Божьим, а лишь вместилищем зла, может быть, и самим злом.

Революция изменила жизнь Судобова мало. Он как будто предвидел, чем война кончится для России, предвидел или был предупрежден - из последующего рассказа можно сделать и такой вывод. Еще в 16-м году он успел все, что у него было, выгодно распродать, а вырученные деньги обратить в золото и бриллианты. Причем декорации были изготовлены настолько профессионально, что даже его компаньоны считали, что он совершенно разорен и полный банкрот. Впоследствии это, а также то, что еще до войны он давал деньги большевикам, предохранило Судобова от многих неприятностей.

В разные годы Судобов помогал разным людям. Когда в 27-м году у Дивеевского монастыря отняли последние угодья, братия сильно голодала, роптала на нового архимандрита и хотела разойтись, он передал монастырю большую сумму денег, фактически взял монахов на свой кошт. Его вклада хватило не только для пропитания схимников, но и на то, чтобы закупить все необходимое для правильного богослужения, - острейший недостаток был и в елее, и в свечах, и в муке для просвир. Это лишь часть его помощи. Он также давал деньги на налоги, на взятки чиновникам, от которых непосредственно зависела судьба монастыря. С некоторыми из тех людей, кто тогда, в конце 20-х годов, правил в Поволжье, у него еще с дореволюционных времен были чуть ли не приятельские отношения, это позволяло добиться многих послаблений и почти на полтора года оттянуло закрытие монастыря. Феогносту, иногда удивлявшемуся его рвению, он говорил, что, может быть, то, что он сейчас делает, хоть в какой-то степени искупит его прежние грехи и заблуждения. Тем не менее отказываться от прошлого ему было очень и очень трудно. К самому Феогносту он был привязан как малое дитя, буквально за него цеплялся, и Катя была уверена, что без Феогноста Судобов снова вернулся бы язычество, настолько непрочна его вера.

Когда Феогност и Катя переехали в Нижний Новгород, епископской резиденции там уже не было, два года назад ее конфисковали и в конце концов отдали детскому дому. Правда, при храме Иоанна Богослова, где начал служить Феогност, был большой дом для причта, но там жила семья недавно арестованного и сосланного на Соловки настоятеля храма отца Никодима - попадья, ее мать и целых 12 душ детей. Теснить их Феогносту никак не хотелось, и он очень обрадовался, когда Судобов предложил ему с Катей поселиться в их доме, где пустовал второй этаж - три большие светлые комнаты. Детей у Судобова не было, так что в доме было тихо, и это тоже Феогноста устраивало. Поселившись вместе, они еще больше сблизились.

Судобов, если у него не было лекции в университете, не пропускал ни одной литургии, когда служил Феогност, много они разговаривали и дома. Человек немалого образования и совсем другого взгляда на жизнь, совсем другой судьбы, он был Феогносту очень интересен. Однажды, увидев, как бесы мучают Феогноста, Судобов предложил ему помочь. Феогност принял это за шутку и в тон ответил, что премного благодарен, но только вряд ли у Судобова что получится, и уже всерьез печально добавил, что только в Оптиной, и то, когда в келье с ним вместе молился старец Питирим, монах совершенно святой жизни, бесы оставляли его в покое. Но Судобов сказал, что он все-таки попробует, когда-то он это умел и многое еще помнит. Да и бесы вряд ли его забыли.

Больше они на эту тему не заговаривали, но дня через три, услышав, как уже ночью наверху вдруг раздались проклятья, потом грохот, звон, - отчаявшись, Феогност, наверное, запустил в бесов чем-то тяжелым, - он поднялся и постучал в его комнату. Феогност открыл, он был очень смущен, стал извиняться, что побеспокоил хозяев в столь поздний час, но Судобов сказал, что дело не в этом, они с женой еще не ложились, просто, как и обещал, пришел помочь. Бесов, которые в его доме, под его крышей досаждают человеку, которому он очень многим обязан, пора приструнить.

Позже он говорил Феогносту, что человек, в сущности, сам виноват, что на него нападают бесы. Это бывает тогда, когда он истязает себя, вернее, свою плоть, больше, чем может вынести его природа. Для одних это сущая малость, например, сон на холодном каменном полу, для других - не знающий перерыва пост. Бесы - это души плоти, и когда дух, умерщвляя ее, идет до конца, ей не остается ничего иного, как восстать. Во всем надо знать меру, объяснял Судобов, и иногда есть резон отказаться от некоторых вериг, если такая возможность, конечно, имеется. Речь тут не идет о сластолюбце, который принял постриг, а теперь не может жить без женщин и оттого мучается.

Правда, у Феогноста было другое: по словам Кати, бесы стали мучить его особенно сильно, когда он подписал два проклятых обновленческих тезиса. Он тогда как-то сразу ослаб, ему почти что в один день сделалось не по силам управлять епархией, Феогност и сам это понимал, все сильнее и сильнее хотел уйти, но долго не знал, ни куда, ни - как. Сама церковь казалась злом. В молитвах, которые слышала Катя, он говорил Богу, что чем лучше пастырь, чем честнее и смелее, тем больше зла он несет своим прихожанам, больше арестов и смертей. Если в другие времена на место казненных, на место мучеников становились сотни и сотни новых верных Христу, то в наше проклятое время, наоборот, приходят совсем худые, готовые доносить на свою паству, открывать тайну исповеди, вообще идущие на все, лишь бы заслужить милость в глазах ГПУ и уцелеть.

Со следующего дня Судобов, как и обещал, начал помогать Феогносту справляться с бесами. Обычно за час-полтора до того, как тот шел молиться, он принимался их гонять и мучить, третировал, глумился, в конце же концов доводил до такого изнеможения, что в них не оставалось и капли сил. Бывало, он устраивал целые дни, когда все, что нужно по дому, делали бесы - и убирались, и готовили, а он в довесок высыплет на пол по мешку черной и белой фасоли и прикажет снова все правильно рассортировать и обратно насыпать. И вот Феогност видит, как будто пыль поднимается над этой фасолью или ветер в косу завивается, - это бесы суетятся, спешат, боятся Судобову не угодить. И вьются, вьются, проклятые, точно по присловью - мелким бесом, чтобы поскорее работу закончить; Феогносту и сладостно, и боязно, потому что ведь бесы, а все равно хорошо, так это похоже на то, как ему еще в детстве мама или нянька читали сказку про нечистую силу, и он тогда замирал, до последнего не верил, что человек может с бесами справиться. А вот оказывается, что может, и даже не с помощью веры, как до сих пор и редко когда получалось у Феогноста, а по черным книгам. Позже Судобов очень жалел, что завел в своем доме эти игры, но по-прежнему уступал Феогносту, когда тот просил его помочь с бесами, а потом самому Феогносту каялся и тот ему грех отпускал. Но тоже не всегда просто: когда и епитимью накладывал. Получалось, что здесь у них какая-то игра, Судобов ею очень тяготился, а Феогност, словно дитя неразумное, играл, играл, все не мог остановиться.

История эта продлилась почти два года. По словам Кати, она видела, что сил прервать бесовщину у Феогноста нет, да и Судобов долго не решался отказывать ему в помощи. Он очень страдал от того, что его духовник и учитель, которого он разве что не боготворил, сам справиться с бесами не может. Ему так хотелось, чтобы Феогност был сильнее любых искушений, а тут он да еще при поддержке Бога отступал перед мелкой поганью. Позже, рассказывала Катя, когда Судобову возиться с бесами сделалось совсем невмоготу, он однажды с раздражением сказал Феогносту (их отношения тогда уже заметно охладели, но внешне они по-прежнему держались как учитель и ученик), что не обязательно обращаться каждый раз за помощью к нему, Судобову, командовать бесами Феогност может и сам. Феогност изумился - как? - а Судобов ему отвечает, что Феогност прямой потомок Зевса, бесы же - это служители языческих богов, и вот Феогносту безо всякой магии, просто именем Зевса достаточно им что-нибудь приказать, и они беспрекословно послушаются. С тех пор и вправду бесы подчинялись Феогносту со всем возможным раболепием.

Катя говорила тетке, что ей отношения с Судобовым нравились очень мало. Получалось, что не столько Феогност возвращает Судобова в истинную веру, сколько Судобов уводит его в бесовство. С другой стороны, винить Судобова было трудно, она видела, что если бы не давление Феогноста, он бы никогда этого делать не стал. Да и Феогност все понимал, молясь Богу, он каялся и тут же объяснял Ему, что сейчас, когда вокруг столько зла, когда даже сама церковь полна им до краев, вот так третируя, изнуряя нечистую силу, он дает время добру опомниться, время перевести дух, накопить хоть немного сил, чтобы злу противостоять. Катя слушала это и очень хотела ему верить.

Только через много лет она наконец поняла, что неважно, чего хочет или не хочет Судобов, просто все в его доме и он сам так пропитан нечистью, так ею населен и освоен, что Феогносту с бесами никогда не справиться, если они не побегут отсюда не оглядываясь.

После истории с обновленчеством, когда от Феогноста отвернулись многие из прихожан, продолжать управлять епархией ему сделалось тяжело. Молясь, он не раз просил Господа отпустить его, освободить от этой ноши. Но куда он просится, куда хочет уйти от своего архиерейства, Феогност не говорил. Раньше всегда хорошо ему было только в монастыре, особенно в Оптиной; Катя знала, как всякий раз он не хотел оттуда уезжать, радовался любой возможности задержаться. Но теперь монастырей осталось мало, а в тех, что еще не были закрыты, братия не столько молилась, сколько пыталась выжить. Они никогда об этом не разговаривали, но Катя видела, что то ли из-за этого, то ли потому, что и у монастырей не оказалось достаточно сил, чтобы бороться со злом, Феогноста туда сейчас не тянуло. Возможно и другое: просто в нем уже были подозрения насчет того, что ему предстоит, и нужно было время, чтобы все проверить, решиться идти этой дорогой. Позже Катя склонялась именно к последнему, потому что путь, который он выбрал, оказался для него немыслимо трудным, и прошло почти десять лет, в которые вошли два срока, проведенные в лагере и тюремной психиатрической больнице, прежде чем он на деле сумел на эту дорогу встать, по ней пойти.

Еще будучи настоятелем Дивеевского монастыря, Феогност начал живо интересоваться юродивыми, которых по окрестным селам жило довольно много и которые местным населением весьма почитались. Уже в первый год своего архимандритства он у них всех побывал, и каждый раз, когда Катя навещала его в монастыре, с восторгом об этих поездках рассказывал. Особенно он почитал некую Грушеньку. Это была родившаяся калекой девица, вся скрюченная, немощная, но с удивительно ясным лицом. В детстве она еще кое-как ковыляла, но к десяти годам напрочь обезножела. Родители стыдились ее и хотели одного - скорее схоронить. В 14 лет они отселили ее в маленькую, всю в щелях хибарку на краю деревни. Кончалась осень, и хоть печь в избушке была, в деревне мало кто сомневался, что голод и холод быстро сведут Грушу в могилу. Но она неведомо как выжила. Господь и согрел ее, и накормил. Уже после того, как в окрестных деревнях многие стали считать ее блаженной, с Грушей поселилась и стала за нею ухаживать другая девица, Елизавета. Эта Елизавета рассказывала Феогносту, что когда она первый раз вошла в избушку Грушеньки, та вся с ног до головы была покрыта вшами, ее и видно не было. Елизавета нагрела на печке воды, вымыла блаженную и все выстирала, после чего Груша спала чуть ли не двое суток. Вши эти кусали лишь одну Грушеньку, Елизавету, хотя она спала на тюфяке с ней рядом, они никогда не трогали, то есть это было испытание Божие, и блаженная сносила его с кротостью, никогда не жаловалась. Грушенька умерла в октябре 25-го года, и Феогност, узнав, поехал тогда в деревню Глухарево, где она жила, и сам ее отпел. Потом, когда они уже вернулись с кладбища и сидели в Грушенькиной хибарке, Елизавета рассказала ему, что при жизни блаженной была свидетельницей многих чудес, но Груша до своей кончины велела ей хранить все в тайне.

Однажды, рассказывала Елизавета, у них не было хлеба, только мука, Елизавета замесила тесто и поставила квашню. Но дрова тоже кончились, и она пошла в деревню, чтобы там попросить у добрых людей хотя бы несколько полешек. Но ничего не нашла, а когда вернулась, увидела, что печка полна сухих березовых поленьев и весело горит. И так было целую неделю, пока не пришло тепло. Тогда она и поняла, кто поддерживал Грушу все эти годы.

В другой раз блаженная ей говорит: ты сегодня не со мной, а в сенях ложись. Елизавета послушалась, но в середине ночи отчего-то проснулась и слышит - за дверью разговаривают, всех слов не разобрать, а только: "Благословите, матушка, благословите". И оттуда же сквозь щели свет идет, такой ровный и мягкий, какой никогда от лампад не бывает. Елизавета рассказывала Феогносту, что не вытерпела, встала и сквозь щелку смотрит, видит: стоят трое, но лиц не разглядеть, только свет и райское благоухание. Не выдержала она тогда, взмолилась: "Господи Иисусе, открой", - и тут же в одной из фигур узнала Деву Марию. На следующий день она спросила Грушеньку, а кто это к тебе с Девой Марией приходил, и та сказала: великомученицы Устинья и Елизавета, и как всегда добавила: "Ты только о том, что видела, никому не говори". Потом еще три дня в доме было это благоухание и этот свет, хотя они ни дверь никому не отпирали, ни лампад не жгли.

Последний раз Феогност был у Груши месяцев за семь до ее смерти, и тогда она, прощаясь, сказала ему: "Знаю, что ты задумал, тоже хочешь Грушенькой быть", - и перекрестила его. К Рождеству 28-го года Феогност, похоже, уже окончательно решился принять на себя подвиг юродства, если получит благословение от своего духовника старца Питирима. Он был убежден, что только в юродстве вера во Христа сохранилась в первоначальной чистоте. Что Христос, когда говорил: опроститесь, будьте как дети, и войдете в Царство Небесное, имел в виду именно юродивых. Церковь испокон века зависела от власти, и когда та от нее отвернулась, больше того, стала бить смертным боем, испугалась, начала делать вещи, которые Христу быть угодны никак не могли. А юродивые другая статья, они как жили раньше, так и сейчас живут, им Бог, а не ГПУ указ. Но было не только это, не только подвиг юродства, говорила Катя тетке; тогда началась новая волна арестов и приговоры шли совсем уж дикие, сплошь расстрелы. Передышка, которую Феогносту дало обновленчество, кончалась, его теперь чуть ли не через день таскали в ГПУ, Катя видела, как трудно ему это все дается и как ему страшно. И он, и она понимали, что ему пора, давно пора бежать в сумасшествие, спасаться в юродстве, благо хоть этот путь, кажется, еще остался, последняя дверца, которая не закрыта.

При Кате Феогност с восторгом рассказывал Судобову, что в 24-м году в соседнем с Дивеевским монастырем селе чекисты арестовали некую Варвару, тоже юродивую. Народ ее очень почитал, и они решили судить ее показательным судом, а потом сослать на Соловки. Но не тут-то было. В тюрьме Варвара своим калом сначала с ног до головы вымазала саму себя, а потом и стены камеры. Да еще тем же способом написала "Ленин ублюдок недоделанный". В итоге три дня чекисты матерились, грозились ее тут же на месте расстрелять, а потом плюнули и отпустили.

В том же 28-м году Феогност, как и собирался, на Великий пост поехал в Оптину к Питириму. Все семь недель он прожил с ним в одной келье, молился, спрашивал, как ему быть. Тот был изнурен болезнью, очень слаб, видно, что мучиться на этом свете ему осталось недолго: насчет юродства Питирим долго колебался, но в последний день все же благословил Феогноста иконой.

После Оптиной Феогност в Калуге сел на московский поезд, хотел поговорить с врачами, узнать, что и как он должен делать, как себя вести, чтобы с ГПУ все по возможности прошло гладко. Больше всего он рассчитывал на известного психиатра Ганнушкина, записался к нему на прием и не ошибся. Никаких гарантий Ганнушкин ему, конечно, не дал, но о многом предупредил, а главное, успокоил. В частности, он сказал Феогносту, что нормальных людей нет, у всех отклонения и всех можно легко и безболезненно счесть за сумасшедших. Например, любой гений - это явная патология и вообще, если взглянуть на вещи достаточно широко, сумасшествие не наказание, не кара, а очень часто благо, единственный выход.

Вот, говорил Ганнушкин, ко мне сегодня прямо перед вами приводили пациента. У него огромное горе. Свыкнуться с тем, что произошло, примириться он никак не может. Жизнь для него совершенно невыносима. То есть ему или в петлю, или сойти с ума, и мешать ему здесь я вовсе не собираюсь, потому что тут сумасшествие просто защитная реакция, если хотите, лекарство, обезболивающее. Еще Ганнушкин ему тогда сказал, что сейчас сумасшедшее само время, нами правят маньяки и убийцы, то, что они задумали, сплошная паранойя, и тот, кто сегодня сойдет с ума и так от этого хоть как-то убережется, отойдет в сторону, чтобы по возможности ни в чем не участвовать, а с другой стороны, и под паровоз не попасть, - тот самый что ни есть нормальный человек.

Феогност это, конечно, запомнил, но главное для него было, что счесть за сумасшедшего можно всякого, что любого врача обмануть проще простого, потому что каждый рад обмануться и, значит, здесь никаких трудностей не будет.

В Нижний Феогност вернулся уже в начале мая и сразу же по заведенному порядку через день начал служить в кафедральном храме обедню. Иногда он делал это с какой-то исступленностью, будто в последний раз, и Катя ему верила, понимала, что или сегодня, или завтра что-то должно произойти. Но тревога оказывалась ложной, он успокаивался, и опять все входило в колею. Его по-прежнему таскали на допросы, говорили теперь на редкость грубо, и у Кати, да и у Судобова тоже было ощущение, что арестовать его могут в любой момент. ГПУ поставило на нем крест.

О юродстве Феогност больше не заговаривал, и Катя думала, что, может быть, он от всего этого отказался, решил, что мученической смертью в тюрьме он лучше послужит Христу, так что и для нее тоже то, что произошло 12 августа, было полной неожиданностью.

В этот день утром Феогноста допрашивали в ГПУ. Потом, отслужив в храме обедню, он прочитал прихожанам очень хорошую проповедь о праведном Лоте, которому Господь велел бежать из Содома не оглядываясь, и вернулся домой к Судобовым, как показалось Кате, в довольно бодром настроении. Как обычно после службы, он поднялся к себе наверх переодеться, а они внизу в гостиной ждали его, чтобы вместе сесть за стол. Спускался он всегда очень быстро, почти сразу. Он вообще или по молодости, или такая природа, был в подобных вещах человек и без чинопочитания, и на редкость стремительный. И вот они его ждали, чтобы обсудить с ним то, что он говорил сегодня в храме. Все они, все четверо, и он раньше не меньше их, ценили эти после службы бывшие разговоры, ему еще и сейчас, хотя меньше, чем прежде, нужна была эта обратная связь, еще не хватало того, что во время службы шло от Бога, от прихожан, от всего, что столькими людьми и таким огромным количеством веры было вложено в литургию, в иконы. Пока он только так умел узнавать наверняка, что из им сказанного хорошо, достаточно хорошо, чтобы быть правильно понятым, а что в его проповеди неточно, и значит, неверно.

Но на этот раз Феогност все не спускался и не спускался, так что Катя даже дважды поднималась и через дверь спрашивала его, не случилось ли чего. Может, он просто хочет остаться один и им лучше его не ждать. В ответ он что-то отвечал, но что, она не поняла, а когда Катя постучалась третий раз, уже по просьбе Судобова, и спросила, ждать им его или садиться обедать втроем, он после минутной паузы вдруг запел псалом на мотив одного из красноармейских маршей. У них в городе стоял недавно полк латышских стрелков, командовал которым бывший учитель музыки из Риги, и вот его солдаты именно под этот мотив маршировали каждый день по городу. Так он распевал до самого вечера, а потом она, посоветовавшись с Судобовым, вызвала знакомого врача из их прихожан, и тот, осмотрев и выслушав Феогноста, сказал, что все это очень похоже на острое помешательство. Может быть, оно связано с нервным шоком или просто переутомлением, с жарой, тогда шансы, что все наладится, неплохие - организм у отца Феогноста молодой, серьезных органических повреждений нет, но пока единственное, что он может порекомендовать, это отвезти епископа куда-нибудь в тишь да глушь, на природу.

Сразу уехать у Кати не получилось, в первую очередь потому что в городе мало кто поверил в это никем не жданное и нечаянное безумие. Не поверили хозяева, Судобовы, не поверили прихожане, и, главное, не поверили чекисты. В итоге, невзирая на помешательство, Феогност был арестован и почти месяц провел в здешнем централе, распевая в камере революционные псалмы, а во время допросов радостно проповедуя следователям Евангелие. И в пении, и в проповедях, даже в бреде, что он теперь нес, было это ликование человека, который наконец решился и не сомневается в своей правоте.

Начальником Нижегородской тюрьмы был тогда один чекист из местных. Мать его была усердной прихожанкой Феогноста, и в частности от нее Катя еще за два месяца до ареста знала, что дело это решенное. Как и другие, в острое помешательство Феогноста ни сам чекист, ни она поверить не захотели, и Катя не сомневалась, что выпустят Феогноста нескоро. Но потом этого чекиста отозвали в Москву, а на его место был поставлен латыш из того самого полка латышских стрелков, и он, впервые услышав, как Феогност распевает псалмы, разразился аплодисментами. Однажды он даже выстроил на тюремном дворе всех чекистов и заставил их петь хором вместе с Феогностом. Секретарю окружного комитета партии он говорил, что из некоторых псалмов Давида, стоит их лишь слегка обработать, можно сделать великолепные революционные песни. Очевидно, из благодарности Феогноста в тюрьме он продержал совсем недолго, а потом прекратил дело и выпустил на свободу. Тем самым Феогност уже как бы официально был признан "органами" человеком невменяемым и для новой власти безвредным. Тому же секретарю окружного комитета партии чекист говорил, что такой иерарх русской православной церкви со всеми его гимнами и бредом лучше любой антирелигиозной пропаганды, держать его под замком глупо.

В конце сентября 28-го года Феогност вернулся домой, но и здесь, к разочарованию хозяев, продолжал вести себя точно так же, как и в тюрьме. Несколько раз Судобов пытался ему объяснить, что в доме никого чужого нет, только сам Феогност с Катей, он, жена, да еще кухарка, которая когда-то была его кормилицей и с тех пор успела доказать свою полную преданность. В общем, валять дурака дальше незачем. Судобов, конечно, формулировал это мягче, но суть, как заверила меня тетка, передана точно. Еще более настойчиво Судобов говорил на сей счет с Катей, но ничего не менялось, Феогност по-прежнему, когда был не один, или нес совершенную околесицу, или распевал псалмы. Правда, скоро все это отошло на второй план.

"Органы" интересовались Судобовым давно, уже с тех самых пор, как он предоставил Феогносту крышу над головой, но пока городом правил его старый знакомый, тревожиться было особенно не о чем. А тут сразу совпали два события. Во-первых, этого покровителя перевели куда-то в Среднюю Азию, и тогда же в городе вдруг стало известно, что единственный судобовский сын, которого все считали умершим от тифа еще во время Гражданской войны, жив, и не просто жив; сначала он в армии Колчака дрался с красными и дослужился до поручика, а теперь в Харбине активно сотрудничает с тамошними монархическими организациями.

Дело запахло жареным, и было ясно, что чем скорее Судобов уедет из Нижнего, тем для него будет лучше. Но Судобов по разным причинам, в том числе и из-за Феогноста, медлил, колебался, в частности, не знал, брать ли его и Катю с собой или дать денег и оставить в городе. И об этом и о другом им следовало серьезно переговорить, все обсудить и решить. Судобов сейчас очень нуждался в помощи человека, которого считал своим духовным отцом, но и новая его попытка достучаться до Феогноста ничего не дала. Естественно, что всем этим Судобов был и огорчен, и сильно обижен. Отношения их были испорчены уже тогда, но за два года жизни под одной крышей Судобов чересчур привык от Феогноста зависеть, знать, что единственный человек, который может его спасти, всегда рядом, и Катя понимала, что сам на разрыв он вряд ли решится.

Поздней осенью того же 28-го года Судобов наконец продал свой дом в Нижнем и тут же уехал смотреть другой, который для него приглядели на окраине Перми. Там его мало кто знал, вдобавок город был большой, с множеством приезжих и затеряться в нем было легко. Кате он сказал, что, по его мнению, Феогносту и ей лучше ехать с ними. Вдвоем, пока Феогност в таком состоянии, им не выжить. У Судобовых было много вещей, нередко весьма ценных, и переезд в общей сложности занял месяц, но все это шло мимо Кати и, естественно, мимо Феогноста. Для конспирации в Пермь они плыли даже разными пароходами. К этому времени большая часть мебели была уже перевезена на новое место, многое распаковано и даже частично расставлено. Конечно, со стороны Судобовых было очень любезно предложить им, как и раньше, жить вместе, да еще на всем готовом, но Катя ехала в Пермь с неохотой. Однажды она даже попыталась сказать Феогносту, что, наверное, им лучше остаться, но он ничего вразумительного не ответил, и она понадеялась на лучшее.

Насчет Перми предчувствия Катю не обманули, жизнь у них там сразу не задалась. Во-первых, ссылаясь на то, что Феогност еще с тех пор, как был архимандритом Дивеевского монастыря и сюда приезжал, в городе хорошо известен, и для той же конспирации Судобов попросил Катю первое время, пока не станет ясно, перестали ими интересоваться "органы" или нет, Феогноста из дома не выпускать ни под каким видом. Катя, сказал он, всем будет представлена как его, Судобова, золовка, с ней проблем нет, а Феогност пускай сидит под замком. Потом это "первое время" растягивалось и растягивалось, в итоге некоторую свободу Феогност получил лишь в конце мая следующего года.

Что же касается сумасшествия, то в Перми Феогност будто и в самом деле пришел в себя. Кончились и псалмы, и бред, снова с ним стало возможно нормально разговаривать, и Судобов торжествовал. Для полноты счастья ему не хватало одного, чтобы Феогност признал, что был неправ, когда в число тех, перед кем он должен валять ваньку, внес и его, Судобова. Речь на эту тему он заводил не раз, но ничего внятного не добился и в конце концов от Феогноста отстал. Время, которое они провели в Перми, для Кати во всех отношениях было очень тяжелым. Хотя Феогност внешне оправился, она видела, что он совсем не такой, каким был раньше. Он сделался медленен, осторожен, неловок: это касалось и движений, и слов, он будто и вправду с трудом отходил после тяжелой болезни. Вообще человек на редкость эмоциональный, взрывной, он теперь стал сухим, холодным, часто даже недобрым. Впрочем, неплохие дни у него случались и в Перми.

Купленный Судобовым дом стоял очень красиво, на высоком холме, прямо над Камой, с другой стороны тут же за околицей начинался густой бор. В этом доме они прожили больше полугода, наверное остались бы там и дальше, если бы Катя специально не устроила все так, что Судобовы их фактически выставили. Поселились они наверху, там под самым коньком были две маленькие комнатки, как раз для Феогноста и для нее. В хорошие дни он вообще вниз не спускался, молился, смотрел из окна на Каму или просто размышлял. Такой же чердак был и в их тамбовском имении, и он всегда туда уходил, когда ему что-нибудь надо было обдумать. Может быть, из-за этого он иногда и впрямь делался тих, спокоен, Кате даже казалось, что счастлив.

Но с бесами все продолжалось. Конечно, Феогност понимал, что делает плохо, говорила тетка, но упорствовал и по ночам, как и прежде, объяснял Господу, что людям самим со злом никогда не справиться, зло сильнее; если не собрать бесов в одном месте и не довести их до полного изнеможения, надежды нет. Они и вправду на двоих с Судобовым по-прежнему собирали целые ватаги - шумные, шкодливые, но на вид довольно безобидные; Катя их, то есть бесов, временами жалела, пыталась она убедить себя и в том, что, в сущности, ничего страшного в этом глумлении нет: Феогност сидит в четырех стенах и шага за порог не может сделать, получается, хуже, чем в тюрьме - там с ним в камере еще кто-то был бы и на прогулки выводили бы. Так что не беда, что он возится с бесами, как ребенок с игрушкой, а то и вправду от одиночества повеситься можно. Но уговорить себя ей было нелегко, потому что она видела, что с каждой новой игрой Феогност становится жестче и безжалостнее. Вообще она понимала, что дела их плохи и дальше будут лишь хуже.

Феогност был в настоящем капкане, и Катя не сомневалась, что если ему сейчас не помочь, он и сам не выберется, и ее за собой утянет. В принципе, рассказывала Катя тетке, первое, чего она должна была добиться, это увезти Феогноста из Перми куда угодно, только подальше от Судобова. Она не понимала, почему Судобов оказался так опасен для сильного, умного Феогноста, но похоже, что, несмотря на твердое желание вернуться в Христову веру, он стал в этой вере как бы Троянским конем. То есть, по слову Судобова, зло отдавалось Феогносту в полную власть: "На, бери меня, владей мной", - и Феогност на это клевал, ловился, не замечая, что скоро сам делался его частью.

Весной им немного полегчало. Обычно, как только село засыпало, он и Катя выбирались из дома и шли в лес, бесконечную чащобу, тянущуюся отсюда чуть не до самого Урала. Там, в лесу, они дни напролет гуляли, иногда собирали грибы, ягоды и возвращались обратно лишь следующей ночью. Они не сразу пришли к этому расписанию, но придя, уже от него не отступали. Вдвоем на воле они как будто забывали о судобовском доме, и молился в лесу Феогност совсем по-другому. Тут он казался ей настоящим отшельником, древним монахом, покинувшим суетный мир и теперь подбирающим себе место для скита.

Их ночная конспирация долго работала неплохо, но как они ни старались не попадаться никому на глаза, в середине июля в округе возник слух, что по окрестным лесам бродят какие-то незнакомые и явно не местные люди - по виду из дворян. Судобов, к которому уже и так начали приглядываться местные комсомольцы: кто он, откуда, почему не работает и на что живет, - испугался, снова стал требовать от Кати, чтобы они никуда, пока разговоры не улягутся, из дома не выходили. Положение для всех сделалось невыносимым, но как развязаться с Судобовыми, Катя придумать не могла, и, наверное, это еще тянулось бы не один месяц, если бы не судобовская жена. Идея была ее, Катя лишь сделала так, чтобы разрыв был полным и окончательным, более того, чтобы и все исходившее от Судобова было скомпрометировано для Феогноста раз и навсегда.

Катя знала, что нижегородского сумасшествия Судобовы Феогносту не простили, история лишь замазана... Из-за этого то, что им становится известно о Феогносте, нередко перетолковывается в дурную сторону, начинает считаться фальшью, обманом, так что в плохое они поверят легко и сразу. Судобов давно был убежден, что, уйдя в свое сумасшествие, Феогност струсил, испугался неизбежного расстрела и неизбежного же мученичества. Сам Судобов не раз говорил, что лучшие люди церкви гибнут один за другим, и, наверное, церкви надо хотя бы немного поберечься, затаиться, что ли, а то выживут лишь те, которые не Христу служат, а большевистской власти. Церковь с ними, может, и вправду уцелеет, но это будет другая церковь, не христианская. То есть на словах он сделанное Феогностом как будто одобрял, понимал его нежелание лгать с амвона, звать верующих к тому, к чему никакой иерарх звать их не должен. И платить за это Феогност тоже не отказывался, и все же Катя видела, что Судобов разочарован, что тот, кто возвратил его к Богу, не настоящий мученик, не человек, для которого смерть за веру истинное благо. У нынешнего Феогноста как бы не было прав убеждать его порвать с чернокнижием и пойти ко Христу. Так что и Судобов искал повода для разрыва, но хотел в нем, в этом разрыве, быть правым, чтобы не он предал, а его; и не святого он выгнал из своего дома, а заурядного грешника.

Позже Катя узнала, что, пытаясь застраховаться от любых обвинений, Судобов тогда написал письмо ее сестре, Нате, где подробнейшим образом изложил причины и поводы своего разрыва с Феогностом.

С июня жена почти беспрерывно внушала Судобову, что больше они не могут рисковать своей жизнью и прятать Феогноста с Катей. Да Феогност и не стоит того. Она объясняла мужу, что Катя в гимназические годы была в Феогноста влюблена, и они не просто так уходят на целые сутки в лес, она его любовница, и это продолжается давно, может быть, даже еще с нижегородских времен. Вообще Феогност никакой не праведник, а обычный слабый и не очень честный человек, выбравший себе церковную карьеру, теперь же, когда священников стали расстреливать пачками, он сдрейфил и решил притвориться сумасшедшим.

Подобный разговор Катя случайно услышала утром, когда Судобовы думали, что Феогност и она еще с ночи ушли в лес и в доме никого нет, - но так и не поняла, первый ли он и удалось ли судобовской жене убедить мужа. Да это было и неважно, она видела главное - пришло ей время сослужить Феогносту вторую службу, а то, что говорила судобовская жена - подсказка, что и как она, Катя, должна делать. Уже со следующего дня Катя на глазах у Судобовых, словно бы невзначай стала прижиматься к отцу Феогносту, а когда они вчетвером сели ужинать, кокетничала с ним так, словно она и вправду отнюдь не только его келейница. Она говорила тетке, что сам Феогност, конечно, ничего не замечал, от подобных вещей он был чересчур далек, но Катю это волновало мало, спектакль предназначался для других зрителей. У них - это стало ясно меньше чем через неделю - он явно имел успех. Очевидно, Судобову пяти дней, чтобы избавиться от последних иллюзий, вполне хватило, и он понял, что жена права: из-за этого человека провоцировать ГПУ и рисковать своей свободой - редкая глупость. И вот 9 августа, как раз в день покровителя Феогноста святого Пантелеимона Судобов за завтраком совершенно спокойно и безо всяких предисловий сказал, что больше ни содержать, ни давать им убежище они по разным обстоятельствам не в состоянии. Он понимает, как Феогносту с Катей в их нынешнем положении будет нелегко устроиться в другом месте, но они должны его понять и простить. В течение трех лет он делал для них все, что мог, и сейчас его средства на исходе. Да и с безопасностью в Перми большие проблемы. В общем, он просит их в течение двух дней собраться и уехать, по возможности не держа на него зла. Денег с собой на первое время он им даст.

Деньги Катя взяла у Судобова безо всяких колебаний, и два дня спустя, как и было договорено, они в самом деле сели на пароход, идущий из Перми в Сызрань. Судобовы их не провожали, отвезли к пристани, наскоро попрощались и уехали. Из Сызрани Кате еще два месяца назад написала ее троюродная сестра, жившая в этом городе и работавшая невропатологом в местной больнице. О некоторых обстоятельствах их жизни у Судобовых она знала от самой Кати, и письмо было вполне конкретное. Она писала, что город тих, уютен и во всех смыслах очень симпатичен, в частности, славится дешевизной съестного, что в нынешние времена немаловажно. В городе есть два хороших священника, которые много о Феогносте слышали и отзываются о нем с великим уважением. Приятные люди есть и среди мирян, в основном из учительства, так что стоит Феогносту захотеть, и в Сызрани он будет окружен преданными людьми, но если он пожелает сохранить уединение, это тоже будет понято правильно.

Сестра написала, что живет недалеко от сызранского кремля, снимает две комнаты у хозяев, которые глухонемые и вдобавок ничем, кроме огорода, который их кормит, не интересуются: захочет Катя, она с радостью их приютит, тем более что в доме пустует еще одна комната, а нет - найдет что-нибудь более подходящее. Жилье снять в городе не проблема, и оно недорого, это не Москва. В письме сестра сделала Кате еще одно соблазнительное предложение. Она написала, что в городе очень не хватает врачей, и ей, по всей видимости, будет нетрудно устроить Катю в ту же больницу, где работает она сама. Катиного диплома фельдшерских курсов должно хватить. Если это выйдет, сразу появится возможность получить и полноценное медицинское образование на заочном отделении института в том же Нижнем Новгороде, например. Сестра знала, что Катя о таком дипломе давно мечтает, и приберегла это напоследок. Но и без института все выглядело настолько радужно, что Катя, не особо раздумывая, решила, что если придется уйти от Судобовых, они поедут именно в Сызрань.

В Сызрани Катя прожила год, а Феогност из-за ареста чуть меньше. Сестра ни в чем ее не обманула, и разочарований почти не было. Как и надеялась Катя, уехав от Судобовых, Феогност скоро кончил и свои игры с бесами. Не то чтобы он раскаялся, понял, что грешил, нет, скорее ему просто стало скучно. Вообще в Сызрани он успокоился, снова каждый день помногу работал, в частности, меньше чем за девять месяцев написал большую работу о влиянии исихазма на русское монашество. Те люди, о которых в своем письме говорила сестра, и вправду окружили его будто дети. Было видно, как раньше им не хватало подобного человека. Они приходили к Феогносту два-три раза в неделю и подолгу беседовали о божественном и просто о житейском. Сказать, что Феогност был этим визитам очень рад, рассказывала Катя тетке, нельзя, но он и никому не отказывал: "Пять-шесть человек, что регулярно бывали у нас дома, верующих целой епархии, конечно, заменить не могли. Получалось, что ГПУ он обманул, а себя - не вышло".

Феогност ведь был очень хорошим епископом - честным, искренним, добрым, а вот стать юродивым ему никак не удавалось. "Если хочешь, - говорила Катя, - он был чересчур непрост, и опроститься, поверить, что сейчас нельзя лучше служить Богу, чем собственным калом писать на стене тюремной камеры, что новая власть - дерьмо, он не мог. Был не так воспитан. Головой он понимал, даже убедил себя, что другого пути нет, но повторить, сделать то, что, например, делала Варвара, был не в состоянии. Тем более как в своей стихии в этом жить. Он молился, просил Бога, чтобы тот помог ему, дал на это силы, он готов был проклинать свой ум, свое образование - теперь все это казалось ему помехой, злом, тем, что заставляет и церковь идти на немыслимые, преступные компромиссы. То есть ум, знания лишь ослабляли веру, мешали ей, не давали противостоять злу, и вот он ночи напролет молил Бога помочь это забыть или лучше вообще никогда не знать".

Когда он так молился, смотреть на него было нестерпимо. Катя не могла видеть, как бессильна его молитва, как бессилен он сам, не хотела знать, что Бог с этим юродством никогда не станет ему помогать, или потому, что это невозможно, или потому, что Богу от него надо совсем другое. Не выдержав, она уходила к себе в комнату и там, мешая слезы с собственной молитвой, тоже начинала просить Бога, чтобы он, видя как Феогност мучается, сжалился над ним. Она тогда была в очень плохом состоянии, напрочь не знала, что делать, даже написала два для себя необычайно откровенных письма Нате, где в общем и целом рассказала, что у них происходит. Некоторые куски из этих писем на фоне ее всегдашней сдержанности можно счесть просто паническими.

В Сызрани Феогност иногда на неделю и больше, никого не предупредив, исчезал из дома. Потом, спустя обычно немало времени, до нее доходили слухи, что его видели то на этой дороге, то на той, он шел неизвестно куда, бормоча себе под нос бессвязный бред. Она думала тогда, говорила и с сестрой: неужели это можно назвать словом Божьим, а если это и так, то разве в подобном обличье оно способно кого-нибудь утешить? От своей беспомощности она просто сходила с ума. Юродство не давалось Феогносту, оставалось маской, в лучшем случае игрой. Против этой роли в нем все протестовало, она была тесна, жала, терла, и он не выдерживал, скоро возвращался домой. Начинал писать какую-то новую работу, начинал о ней думать, а об юродстве забывал.

В Сызрани Катя почти каждый день ходила в церковь, чаще в дальний из двух оставшихся в городе храмов - Ильи Пророка. Там она обычно молилась у иконы Девы Марии и двух других икон, Николая Угодника и святого Ильи, ставила им свечи. Почему-то ей казалось, что именно эти трое вернее всего ей помогут. Молиться самому Богу она побаивалась. Она молилась Деве Марии и этим святым, просила, чтобы они помогли Феогносту, и говорила, что вот она легко может стать юродивой. Ей совсем не трудно надеть рубище, даже перестать мыться и, как другие странницы, пойти куда глаза глядят. Почему же это хорошо и правильно, спрашивала она святых, что она, Катя, которая куда меньше и не так чисто, как Феогност, верит в Бога, никогда не собиралась Ему служить, почему ей это дано, а ему нет? Ей это казалось нечестным, и она, ставя свечку за свечкой, просила, а иногда вслед за Феогностом и требовала, чтобы несправедливость была исправлена.

Однажды, когда она так молилась у иконы Девы Марии, ей вдруг почудилось, будто кто-то говорит: "Катя, придет время, и ты Феогносту поможешь, только погоди, не спеши". Ей и раньше не раз приходило в голову, что, наверное, и вправду она должна пойти первая, но она видела, как Феогност от нее зависим, как грустит, когда ее нет рядом, и решиться не могла.

Она говорила себе, что вот если она пойдет гулять по Руси, еще неизвестно, как все сложится, сможет ли она стать настоящей юродивой, а если станет, поймет ли он, разберет ли ее урок - тут еще бабушка надвое сказала, в конце концов у Феогноста и без нее было достаточно учителей, а что он, оставшись один, наверняка решит, что его все бросили, и уже не выкарабкается, это точно. И она не рискнула. Тетке Катя говорила, что, конечно, правильно, что она тогда не пошла, во всем должен быть порядок и строй, и она, прежде этой главной службы с юродством, должна была сослужить Феогносту другую.

Летом 30-го года, как раз в одну из Феогностовых отлучек, в Сызрань на их адрес вдруг пришло письмо от Коли, бывшего ее жениха и брата Феогноста и еще, о чем она теперь сразу подумала, тоже странника, но куда более удачливого, чем Феогност. Раньше сам он никогда ей не писал. Все свои рассуждения о Боге и России, предназначавшиеся для Феогноста, он отправлял Нате, та перебеливала их и прилагала к собственным письмам к Кате. Большие письма от Наты приходили и в Пермь, и в Нижний, и сюда, в Сызрань, не реже, чем два раза в месяц; Ната писала о себе, но большую часть каждого письма составляли Колины соображения о судьбах мироздания. Коле казалось, что так Феогност, который и сейчас мало в чем мог отказать Нате, вернее ему ответит. Феогност эти богословские части не любил, Коля вообще многим его раздражал, а его нынешняя затея пройти пешком от Москвы до Владивостока и тем самым начать склеивать, собирать Россию, представлялась ему просто глупостью. Серьезно разбираться в Колином богословии он тоже не желал. И все-таки время от времени и из-за Наты, и под давлением ее, Кати, отвечал двумя-тремя мало что значившими фразами и уже знал, что каждая его реплика вызовет волну Колиных идей и вопросов.

И вот Коля ей написал, что хотя они с Натой формально по-прежнему муж и жена, Ната три последних года живет с их бывшим другом, неким Ильей Спириным, который когда-то был детским врачом, логопедом, а сейчас ни много ни мало один из заместителей Менжинского в ГПУ. Пишет он ей это, вовсе не чтобы на Нату пожаловаться, повод куда серьезнее. Две недели назад ему случайно стало известно, что Ната решила со Спириным расстаться и едет в Сызрань, по всей видимости, будет пытаться возобновить прежние отношения с Феогностом и дальше жить уже с ним.

Тут, Анечка, надо сделать одно уточнение: насчет того, что про намерение Наты он узнал случайно, Коля лукавит. После Колиной смерти его архив перешел к Феогносту, а теперь, после смерти и Феогноста и тетки, достался мне: так вот в нем есть три собственных Натиных письма Коле, где обо всем этом он проинформирован и подробно и совершенно откровенно. В первом Ната пишет, что Илью со дня на день должны перевести на работу в Ленинград, и она твердо решила и уже ему это сказала, что с ним не едет. У нее другие планы, о которых сейчас она говорить не готова.

Неделю спустя, то есть 23 июня, она написала Коле, что все его письма она с начала до конца, будто секретарь, исправно переписывала и отсылала Феогносту, но из Сызрани, как говорится, ни ответа, ни привета. Чуть ли не в каждом письме она спрашивает Катю, передается ли Феогносту, что ты ему пишешь, читает ли он это, а если читает, то почему не отвечает? Много раз она по сему поводу устраивала Кате скандалы, пыталась объяснить, где и в каких условиях ты все пишешь, говорила, что ночи недосыпаешь, голодный, мокрый, промерзший... И как для того, что ты делаешь, и вообще тебе важно знать, что Феогност на сей счет думает.

Я, писала Ната Коле, и скандалила, и на жалость била, делала это отнюдь не потому, что считала, что перед тобой из-за Ильи виновата, а потому, что некоторые твои мысли казались мне и интересными, и важными. Знаю, ты не мне их писал, мое мнение совсем тебя не интересует, я лишь формальный адресат, моего в тех письмах нет, только обращение. Даже слова, которыми ты каждый раз объясняешься в любви, тоже адресованы Феогносту. Ты ему объясняешься, перед ним замаливаешь свой грех, каешься, что струсил, бросил его на полдороги. Катя сначала не желала со мной разговаривать и на письма отвечала до крайности сухо, короткими отписками, из которых понять ничего было нельзя, но постепенно я от нее многого добилась, наверное, помогло то, что у них там в Перми и в Сызрани начались немалые неприятности.

Похоже, что с юродством у Феогноста получается плохо. Епископская кафедра - его место, он вообще, как мы оба знаем, по природе вождь, и быть самым малым из детей Божьих ему удается с трудом. Божий человек, юродивый, это ведь такая малость, которая ничего из сотворенного ни изменить, ни истолковать не в состоянии, что в него вошло, ровно то и вышло. Хоть ты и пытался мне всегда объяснить, что истинное назначение человека, причина его появления в мире быть достойным собеседником Бога, для Феогноста это, может быть, и правда, а юродивый - другая статья. В этом и беда. Как бы Феогност ни хотел - так служить Господу он не способен. Вообще у них там очень плохо, Катя в ужасе и не знает, что делать. Ей кажется, что вот-вот случится непоправимое. Чего она конкретно боится, Катя не пишет, только как баба ужасается и ужасается. Правда, по причине невзгод писать она стала куда подробнее и даже отвечает на вопросы, которые я ей задаю. Раньше мы были не нужны, а сейчас, когда мир рушится, она вспомнила, что как ни посмотри, ближе тебя и меня у них людей нет. Друг закадычный Судобов ведь выгнал их в конце концов на улицу. В общем, я поняла, что письма твои она Феогносту передает, во всяком случае, теперь точно передает, что было прежде, ручаться не могу. Феогност их внимательно читает, она сама это видела, но по сути никогда не высказывается. Впрочем, он ни разу в жизни, это ее собственные слова, на богословские темы с ней не разговаривал. Так что пока одобрения и поощрения я для тебя не добилась, но если и в самом деле ты хочешь одного, чтобы он это прочел, и большего тебе не надо - это ты имеешь.

В следующем письме Ната ему писала: две недели назад я тебе уже говорила, что за Ильей в Ленинград не поеду, но точно сказать, что со мной будет дальше, пока не могу, не знаю сама. За эти десять дней я более или менее определилась. Катя в своих последних письмах кликушествовала, намекала чуть ли не на самоубийство. Мы с тобой оба понимаем, что такое для Феогноста наложить на себя руки. Это конец всего - и здешней жизни, и последующей. И вот я, все взвесив, решила, что должна ехать в Сызрань и попытаться его спасти. Илью насчет своих планов я в известность поставила, и он удерживать меня не стал. Остаешься ты. Когда-то я не сразу всерьез приняла обвинение, что наш с тобой брак тебя спас, поднял, а Феогноста отправил прямо на дно, что только ради меня, только на моих глазах он был готов и ему хватило бы сил стать спасителем русской церкви. Все это казалось словами, бессмысленным преувеличением, возможно, вы оба и вправду так устроены, но мне понять это и принять было нелегко.

И читать тоже было не очень приятно, хотя ты и писал как бы меня благодаря, но по сути же - обвинял. Говорил, что единственная причина Феогностовых бед - я. Теперь, все обдумав, я еду спасать то, что еще можно спасти. Главой русской церкви я сделать Феогноста, естественно, не в состоянии, но женой, если он, конечно, захочет, буду верной. Я ставлю в известность о моих планах потому, что хорошо понимаю, какой удар, если в твоих письмах есть хоть капля правды, это для тебя. Боюсь, ты теперь начнешь мне писать, что, уходя к Феогносту, я гублю Россию, лишившись меня, ты никуда дальше не пойдешь, а без этого Россия, ясное дело, погибнет в одночасье. Я пишу безо всякой иронии, уверена, что так и будет, и хочу, чтоб ты знал: мне очень и очень жаль, что так получается, и я совсем не хочу никого губить. Но Россия для меня это все же слишком велико... что я, оставаясь твоей женой, спасаю Россию, почувствовать это я как-то не в состоянии, а вот спасти конкретного Феогноста, которого я когда-то любила и которому принесла столько зла, это я охватить могу. Я баба, и это мой уровень.

Не меньшую вину, чем перед тобой, я чувствую перед Катей. Она посвятила Феогносту жизнь, честно шла за ним, терпела все, что ему приходилось терпеть, хотя, в отличие от меня, к подвигам себя с детства не готовила, на сей счет не витийствовала, чем я была грешна выше крыши. Тем не менее, когда понадобилось, все на свои плечи безропотно взвалила. Мне совершенно неважно, правда ли, что в Перми, как написал мне Судобов, Феогност каждый день уходил с Катей в лес и там нарушал иноческий обет - из-за этого он и попросил их уехать. Уверена, что письмо - чушь, предлог отказать им в поддержке, но даже будь это правдой, мне наплевать. Я знаю, каким для Кати будет ударом то, что Феогност снимет клобук и она останется одна. В ее жизни больше ничего нет. Служа Феогносту, она привыкла думать, что поддерживает не просто человека, а святого, и вдруг получается, что это фикция. Самое страшное тут, что и все, что было раньше, тоже оказывается скомпрометированным, ненужным. Вы оба играете в очень крупные игры, и оба, похоже, заигрываетесь, не умеете рассчитать силы. Повторяю, если бы Катя не писала сама таких панических писем, я бы никуда не поехала.

На это письмо Коля ответил подробным посланием, где спокойно, без ревности и новых обвинений попытался объяснить Нате, что никого она не спасет, только окончательно погубит Феогноста. Сейчас тот еще в состоянии убедить себя, что все идет правильно: старая церковь разрушена и пресмыкается перед большевиками, испоганены храмы, осквернена литургия, и единственный способ сегодня сохранить веру - уйти в юродивые, в нищие духом. В ту веру, которая испокон века была близка народу, и там, в толще народа, шанс уцелеть, выжить у нее есть. Если же это ему не удастся, он умрет мучеником и своей смертью тоже послужит Христу. В общем, пока свести концы с концами, сказать себе, что он не сошел с пути, по которому решил идти в детстве, можно. Если же ты к нему поедешь, и он, который всегда тебя любил, поддастся соблазну - пойми, писал он Нате, ты для него самый настоящий соблазн, искушение дьявола во плоти, - через год-два он опомнится, поймет, что приобрел и что потерял, увидит, что хоть ты и рядом, он полный банкрот, тогда ни тебе, ни - главное, себе он предательства не простит. Ты думаешь, что едешь его спасти, а на самом деле погубишь.

У Коли был еще один, как ему казалось, решающий аргумент. Он написал ей, что Илья потому не настаивает, чтобы она ехала с ним в Ленинград, что именно он курирует в ГПУ отдел, который занимается церковью. Феогност по-прежнему опасен, и они надеются, что она, Ната, его нейтрализует. Никаких данных, подтверждающих Колины обвинения, у меня, Аня, нет, хотя, конечно, могло быть и так.

Когда Катя прочитала в Колином письме, что Ната едет в Сызрань, она вдруг подумала, что вот он, выход. Так все выглядело безнадежно, с юродством ничего не получается, назад путь тоже заказан. Синод уже не даст Феогносту вернуться на кафедру и вновь начать учить паству добру, сколько позволит власть - вести ее ко Христу, а потом, как и Сын Божий, принять мученический конец. Это был прямой и правильный путь, по нему и до Феогноста, и после пошли многие, а он неизвестно зачем погнался за химерой и вот теперь у разбитого корыта. Здесь, в Сызрани, полный тупик, ничем больше она отцу Феогносту помочь не может, ходит за ним, будто самая преданная нянька, и, по-видимому, ему это нужно, но это совсем не то, из чего может составиться жизнь такого человека, как отец Феогност.

Пусть лучше Ната заберет Феогноста из церкви, все равно это рано или поздно случится. Поженятся, заведут детей, Феогност будет кормить семью, станет, например, переводчиком, слог у него отличный и языков, древних и новых, он знает множество. Для всех это наверняка лучший выход.

Катя понимала, почему нервничает Коля: страх потерять Нату любого человека, а тем более такого непрочного, как Коля, мог свести с ума, но она считала, что тут все правильно - ведь изначально Ната была как бы при Федоре, а Коля ее увел, именно он уворовал чужое, сейчас же просто восстанавливается справедливость. В общем, ей тогда это показалось выходом, причем для всех, кроме Коли, хорошим. Но Коля большего и не заслуживал. Кроме того, Катя хорошо знала Нату, помнила, что Ната на полпути не останавливается, если уж она решила Колю бросить - бросит, сохранить ее у него нет ни малейшего шанса, и тут не важно, к кому она уйдет. И еще: Катя, зная Нату, очень боялась вставать у нее на пути. Ната умела все расколоть на такие мелкие кусочки, что потом никто и ничего не склеит. Вообще идеи у Коли были странные - просить ее, Катю, которую он бросил, оставил ради Наты, помочь Нату вернуть. Кроме прочего, здесь было редкое безразличие к ней, а ведь когда она первый раз прочитала в Колином письме, что Ната решила от него уйти, она на минуту подумала, что можно все вернуть, сыграть эту партию, как она и задумывалась, и что она будет Коле отличной женой, не хуже, чем была Феогносту помощницей.

Коля чуть не ежедневно продолжал бомбардировать ее письмами, где ничего не менялось, кроме названий населенных пунктов, и с иллюзиями Катя рассталась быстро. Было ясно, что Коле она не нужна, он не собирается делать ее своей женой и от нее, Кати, рожать детей. Начавшаяся история ее словно и не касается. Они играют втроем и принимать ее отнюдь не спешат. Она годится для одного - подавать мячи. Конечно, и сейчас помогать Нате она не собиралась, но и мешать ей не хотела. А Коля не унимался, пытался ей объяснить, что вот она, Ната - изменщица, сначала увела у Кати его, Колю, а теперь, когда Коля ей больше не нужен, хочет увести Феогноста. Катя с ним не спорила, но видела, что это ничего не меняет. И все же Коле в конце концов удалось превратить ее в свою союзницу, и тут ему очень помогли Натины письма. С их помощью он однажды нашел с Катей верный тон, и она сдалась.

Не помню уже, откуда, рассказывала Катя тетке, Коля написал письмо, где говорил, что все знает и все понимает, что он никогда не сомневался, что Феогносту сделаться юродивым, нищим духом будет неимоверно трудно, он другой, в нем чересчур много решительности, чересчур много гордости и знаний, умалиться до Божьего человека для него столь же тяжело, как верблюду пройти сквозь игольное ушко. Беда в том, что он хочет войти в юродивые благодаря своему напору, прорваться, взять крепость. Он с детства был такой, так жил и так понимал мир, и ему еще надо пройти через полную безнадежность, через немощь и слабость. Надо капитулировать по всем статьям, согласиться на все условия, все отдать и все потерять, будто тот же Иов. Лишь тогда он увидит Бога, как видит его юродивый, полюбит той же любовью, так же будет Его ждать и на Него уповать. Для тебя больше никого не должно остаться - один Бог, без мира, который Он для человека создал и куда его поместил. Феогносту это тяжелее, чем стать, например, красным комиссаром и с весельем и удалью усмирять непокорных басмачей.

Слова Коли о Феогносте, наверное, были правдой, во всяком случае, и Катя часто думала нечто похожее, но Коля ее убедил другим. Тут он, наоборот, работал против cебя, ведь если шансов опроститься у Феогноста нет, чего его держать - пусть лучше уходит в мир. Однажды, из Сызрани отвечая Коле, Катя, хоть и уклончиво, написала, что, судя по всему, у него с Натой ничего хорошего не получилось, вряд ли получится и дальше; оба они неплохо знают Нату: подобные решения, не обдумав, она не принимает, а если решилась, ее не остановишь. Коля ей ответил, что суть не в нем: станет Ната его ждать или не станет, в любом случае он вернется в Москву не раньше, чем через три-четыре года, как ни посмотри, - через вечность. Да и его бывший друг Илья Спирин Нате все равно что муж, они давно живут вместе в их старой квартире на Полянке. Главное же, стоит Спирину пальчиком шевельнуть, и он, Коля, труп. Вряд ли Ната любит Илью, скорее, просто ей было не на что жить, я, каялся Коля, ей ничего не оставил: "В нынешние времена, с грудной дочкой на руках, а ей ни есть, ни одеться не во что. В общем, - продолжал он, - я Нату ни в чем не виню, и дело не в моей ревности, не в моем, как ты пишешь, собственническом инстинкте, а в Феогносте". Он, Коля, не сомневается, что сейчас, в 1930 году, увидев Нату, а она, если судить по фотографиям, что он с собой носит, родив, только похорошела, стала мягче, женственней, прежней угловатости в ней теперь днем с огнем не сыщешь, так вот, он уверен, что Феогност не устоит. Снимет клобук и пойдет туда, куда она позовет. Но они с Катей знают, Ната слабаков не любит.

Сейчас, когда ей некуда податься, когда она мечется между ним и чекистом, Ната вдруг вспомнила про Феогноста, какой он сильный, красивый, уверенный в себе, недаром все говорили, что они замечательная пара, а потом он объявил, что уходит в монастырь. Она вспомнила Феогноста, и ей почудилось, что с его помощью она сразу развяжется и с чекистом, которого она никогда не любила и живет с которым лишь ради нужды, и с ним, с Колей, который оставил ее одну с ребенком, в сущности, бросил и погнался за немыслимым фантомом. Но потом она разберется, она быстро во всем разберется и увидит Феогноста другими глазами. Пока по-прежнему он для нее герой, рыцарь без страха и упрека, а тут она поймет, что Феогност обыкновенный неудачник. Судьба играла с ним в поддавки, была настоящей золотой рыбкой - шутка ли, в двадцать девять лет иерарх русской православной церкви, и вот ничего нет, ушло сквозь пальцы. И не потому он упустил кафедру, что был глуп, а потому, что струсил, испугался. Дальше экзотика - юродство, но и здесь результат не лучше. Теперь он возвращается к Нате. А что он умеет? Что может? Как будет зарабатывать деньги? Кормить семью? На что ее, Нату, с девочкой содержать? Оба очень скоро поймут, что жестоко обмануты, и винить будут друг друга.

С юродством он еще может себе объяснить, что истинное христианство уцелело лишь здесь, лишь сюда власть не успела добраться. И добравшись, выгадает немного, ничего юродивым не надо, за жизнь они не держатся, их и поймать, подцепить не за что. А тут Феогност спасение меняет на Натину постель. Но вожделенная Ната разве та, что была? Прошло столько лет. Прожили они их по-разному и разошлись далеко-далеко. Он молился, думал о вечном, она рожала, меняла любовников, пыталась выжить, и вот он, Коля, руку дает на отсечение: года не пройдет, а они в кровь разругаются.

В общем, он Кате объяснил то, что она и сама понимала, прямо на пальцах показал, что для Феогноста Ната - не выход. По сравнению с Натой нынешняя их жизнь - цветочки. Да и с юродством - не конец; что Феогност не может попасть в колею, стать в их мире своим, - это испытание, его проверяют на прочность. Юродство - тяжкий крест, и тот, кто его благословил, должен убедиться, что он не соскочит с подножки. Так что он, Коля, не исключает, что однажды Феогност то, о чем мечтает, получит. Если же отдать его Нате, она прямо за руку приведет его туда, где ничего другого, как покончить с собой, ему не останется.

Следующее Колино письмо датировано 11 июля, и оно, очевидно, продолжение предыдущего. Он почувствовал в Катином настроении перелом и пытается развить успех. Явно имея в виду самоубийство Феогноста, он пишет: "Именно к этому ты, Катя, его и толкаешь, именно по этому пути ему, христианину, позволяешь идти. Помни, отпустишь Феогноста, во всем, что дальше, виновата будешь ты. И не объясняй потом, что ничего не знала, ни о чем не догадывалась. Больше тебе так не оправдаться". Что Коля прав, Катя теперь понимала ясно, ясно ей было и то, что новый грех она брать на себя не согласна.