Скелет из шкафа

Про «Кискас» Мася знала. Заботливый хозяин хранил многочисленные баночки в большой тумбочке, и благодаря ему они никогда не кончались.

Наивное домашнее животное, покидая нагретую постель, даже не предполагало, что его подло обманут. На кухне Василий распахнул пустой холодильник, тяжело вздохнул и полез в буфет. Там он тоже не нашел ничего подходящего. Разумеется, варить каши на воде ему не хотелось, да он и не умел. А вот баночки в большой тумбочке его явно заинтересовали. Он открыл одну из них, принюхался, прищурился, лизнул содержимое, почмокал, закатил глаза и… сожрал!

Мася обалдела от такого человеческого свинства. И не по-кошачьи круглыми глазищами проводила содержимое второй, третьей банки, отправленное Василием в свой рот. Поняв, что при таком здоровом аппетите она может остаться без еды, кошка грозно мяукнула и выгнула спину, принимая боевую стойку. Василий поглядел в ее сторону. Легкое сомнение пробежало по его небритой физиономии.

— Да уж, — пробормотал он, радуясь тому, что как питается бесконечно свободный холостяк, никто не видит. — Сейчас и тебя покормлю.

С этими словами он открыл четвертую банку и вытряхнул кошачий корм в миску.

— Жри, обжора!

Василий собрал пустые банки и выбросил в мусорное ведро. Ему захотелось пить. Возиться с чаем он посчитал пустой затеей. Как раз к обеду за ним должна была заехать Снежана, чтобы отвезти вновь обретенного родственника к Горецким. А там чая полно и с малиновым, и с вишневым вареньем. Василий облизнулся, открыл кран и напился хлорированной воды.

Предстоящая встреча радовала не только чаем. Василий потирал руки от удовольствия, что он не оказался одним из Огурцовых-Копейкиных. Вот Горецкие-Копейкины — другое дело!

Весело насвистывая, он отправился менять кошачий туалет.

— Наверное, — задумался он, очищая лоток Маси, — я всегда был экономным. Даже теперь, находясь в полубессознательном состоянии, я умудрился снять практически дармовое жилье. Как повезло моей жене… Стоп! Я холостяк.

Он задумался. В его чисто мужском, а значит, аналитическом мозгу складывалась следующая картинка. Благополучный во всех отношениях, в меру привлекательный и не лишенный обаяния и притягательной харизмы Василий Копейкин попался на удочку ловкой мошенницы, опоившей его неизвестным ядохимикатом. Отчего достойный мужчина резко потерял память. Но, как подсказывал ему аналитический мозг, если в роли мошенницы выступила сама судьба, решившая переиначить жизнь Василия?! Что сделала судьба? Она лишила его памяти и толкнула в объятия Горецких. Не зря толкнула, между прочим. Если его прежнее существование было суровым и отягощенным безрадостными буднями…

Василий неожиданно вспомнил, как утром сидел на похожей кухне, пропахшей запахом свежесваренного кофе, и ел только что испеченные сырники. И пек сырники не он! Отмахиваясь от навязчивого видения, говорившего о том, что его прежняя жизнь была не такой уж плохой и обездоленной, Василий отправился одеваться.

В том, что состоятельные люди чаще всего бывают спокойными и умиротворенными, Копейкин лишний раз убедился, приехав в загородный дом Горецких. После удручающей картины нищеты, показанной ему во всей красе находчивым семейством Огурцовых-Копейкиных, у Горецких он отдыхал душой и телом. Отдыхал, не смотря на то, что рядом с ним восседала мучимая муками совести Снежана. Он по неосторожности, забывшись, пригласил ее с собой, надеясь, что та бесплатно подвезет его на своем автомобиле. Лучше бы Василий взял Алену! Та понимала с полуслова. Но Крошкина была вынуждена тяжким трудом зарабатывать себе кусок хлеба, достававшийся Снежане совершенно бесплатно благодаря заботливому отцу.

Призрачное для Василия понятие «совесть» не давала Снежане покоя, она вертелась в плетеном кресле за столом под яблоней, где вместе с Клементиной пила кофе. Василий пил зеленый чай с вишневым вареньем вприкуску, успокаивавший расшатанные нервы. Станислав должен был приехать с минуты на минуту, это волновало Снежану, поймавшую себя на мысли, что этот привлекательный брюнет ей нравится.

Чем больше она сидела, чем меньше оставалось времени до его приезда, тем явственнее ощущала Снежана, что Станислав ей не просто нравится, а «нравится очень даже», как сказала бы ее подруга Аленка, тоже положившая глаз на привлекательного мужчину. Но Снежана не собиралась кидаться на шею первому встречному и показывать всю бурю чувств, клокочущую в ее тонкой, ранимой душе. Она была девушкой гордой и делала вид, что приехала к Горецким только по настоянию Василия, рвущегося к милым родственникам. Она совершенно серьезно думала, что давать повод мужчинам лишней улыбкой или нервным подмигиванием просто неприлично. Мужчины, добиваясь внимания красавицы, а с самооценкой у Снежаны было все в порядке, должны были расшибать лбы о неприступную стену. И лишь поверженные, свалившиеся к ее ногам, они могли рассчитывать на некоторую благосклонность.

Виною такой несовременной точки зрения послужили многочисленные любовные романы, запоем прочитанные девушкой в свободное от мелких дел время. Другими словами, Снежана каждый вечер читала или «Раз и навсегда», или «Великолепие чести», или «Просто незабываемая». Романами ее снабжала Алена из магазина, где работала. Так что Снежану можно было смело назвать романтичной девушкой с совестливым взглядом на мир и суровую действительность.

Да, действительность казалась ей суровой — Василий врал, что что-то помнил, врал нагло, аргументировано, и Клементина ему в этом потакала. Снежане ничего не оставалось делать, как терпеть его вранье и ждать, когда к нему вернется память. Как говорил сыщик Туровский, полностью исключать версию, что Василий действительно может оказаться родственником Горецких, было нельзя. А вот бояться Снежане было можно и нужно. Какая-то маньячка, одержимая идеей вернуть Копейкина, куда не понятно, продолжала посылать ей угрожающие записки. Туровскому это очень не нравилось, он заявил, что Снежане нужно быть предельно внимательной и стараться не оставаться одной. Это тоже была одна из причин, по которой она поехала к Горецким. Вернее, повезла Василия, одна бы она здесь ни за что не появилась. Хотя ей тоже нравилась Клементина, весело щебечущая на отвлеченные темы с Василием. Василий светился от радости и готовился вот-вот что-нибудь вспомнить.

Их милой беседе помешал шум подъезжающего автомобиля. Автоматические ворота открылись, пропуская серебристую иномарку с тонированными стеклами, и Снежана каким-то десятым чувством поняла, что это приехал Станислав. Она впала в задумчивость, чтобы скрыть волнение, постаралась отвлечься и принялась хлебать стоящий перед ней чай в большой расписной чашке.

Высокий привлекательный брюнет двигался на нее неотвратимостью роковой любви, не сводя заинтересованных глаз с испуганного девичьего лица. Да, Снежана испугалась! Если Станислав догадается, что Копейкин врет о своих воспоминаниях, она умрет тут же, свалится под стол от позора и бесчестья. Только бы никто ничего не заметил!

Потом как-нибудь с помощью сыщика Туровского она разберется в этом деле и оправдается. Ведь Снежана ни в чем не виновата. Нет, виновата, она покрывает лжеца!

— Еще, — она нервно пододвинула пустую чашку Клементине, — чаю!

— Милочка, — прошептал ей довольный Василий, — ты лопнешь.

— А ты отойди, — зловеще ответила ему Снежана.

Она зря беспокоилась, Станислав ничего не заметил. Он искренне обрадовался приезду гостей, поинтересовался здоровьем, настроением и тем, что вспомнил Василий. Копейкин нагло соврал, что вспомнил фактически все: как Клементина в далеком детстве кормила его конфетами. Клементина тоже обрадовалась, утверждая, что как-то она действительно давала пацаненку-племяннику «Мишку на севере», тот мигом съел конфету вместе с фантиком и потребовал еще. Василий прослезился от трогательного момента из своего голодного детства. Станислав улыбнулся и сел рядом со Снежаной. Протестовать против того, что Копейкина в детстве кормили конфетами, было просто нелепо. А Василий тем временем уже начал подробно описывать съеденный фантик.

— Точно, — смахнула слезу Клементина, — такую конфету я тебе и давала.

— Как мы были близки, тетушка, — смахнул скупую мужскую слезу Василий, и полез к Клементине обниматься.

Выступать против родственного союза показалось Снежане рискованной затеей, к тому же Туровский предупреждал, что все может быть. Кто знает, вдруг Василий окажется близким родственником Горецких? Огурцовы его категорически не признали. В списке осталось всего лишь сто девяносто девять фамилий. Сколько же времени понадобится сыщику, чтобы проверить всех Копейкиных?! Впрочем, она никуда не торопится. Если бы не записки с угрозами, то подкидыш казался совершенно безобидным.

— Я нашел еще один альбом с фотографиями, — сказал сидевший рядом со Снежаной Станислав. — Хотите посмотреть?

— Нет! — внезапно выкрикнул Василий, чуть не подавившись сдобной булкой, после чего постарался сдержать свой порыв. — Я хочу чая! Какой у вас вкусный чай, тетушка Клементина, пил бы его и пил целую вечность.

— Конечно, Станислав, — улыбнулась Снежана, поняв, что Копейкин испугался разоблачения, — мы хотим посмотреть ваш семейный альбом.

— Вообще-то он не семейный, — пояснил тот. — В нем снимки из моего далекого детства. Мне тогда подарили фотоаппарат, и я принялся снимать все, что казалось заслуживающим внимания.

— Как интересно! — Снежана казалась искренней даже самой себе.

— Тогда пройдемте в дом, — предложил Горецкий.

— Вы идите, — уже более спокойно сказал Василий, — а мы с тетушкой к вам позже присоединимся.

Клементина в это время подливала в его кружку чай, от души сдабривая напиток вареньем.

— Да, да, конечно, присоединимся, — кивнула она. — Вот только Васенька расскажет, как жена, как дети, мы и придем.

Копейкин закашлялся. Снежана встала и, проходя мимо него следом за Горецким, похлопала подкидыша по спине. Тот благодарно кивнул.

Альбом лежал на столе в гостиной, заранее приготовленный для просмотра. Значит, Станислав был уверен, что она согласится идти с ним смотреть снимки. Другими словами, этот привлекательный и обаятельный мачо был уверен, что она отправится за ним на край света, стоит ему поманить. Конечно, гостиная далеко не край света, но Снежана чувствует, что была готова следовать за Горецким гораздо дальше. Она разволновалась и покраснела. И о чудо! Горецкий тоже смутился, беря альбом в руки и протягивая его девушке. Снежана уложила старый, потрепанный альбом на колени и начала рассматривать.

— Здесь есть фотографии фривольного содержания, — уныло сообщил он, — они приклеены насмерть, не смог отодрать. Все-таки воспоминания детства.

— Зачем же отдирать детство? — пожала плечами Снежана, устраиваясь рядом с ним на уютной тахте.

Станислав пояснил, что именно эти снимки отчего-то напоминают ему Василия Копейкина.

Но начинался альбом весьма безобидно. В ранней юности или позднем детстве Станислава Горецкого, судя по сделанным им снимкам, чрезвычайно интересовали насекомые и мелкие животные. Снежана с любопытством рассматривала огромную, на весь снимок, серо-зеленую лягушку, оцепеневшую перед объективом Станислава. Нет, она никогда не боялась мышей и лягушек, но всегда относилась к ним настороженно. Неизвестно, что в любой момент могут выкинуть безмозглые твари, этим стремлением к сюрпризам напоминающие ей Василия.

— Вы мечтали стать биологом? — прошептала она, глядя на очередной снимок мохнатолапого паука, украшавшего центр сплетенной им паутины.

— Вряд ли, — усмехнулся Горецкий. — Просто в то время я проводил летние каникулы в деревне у деда и ничего более интересного не находил. А вот и эти снимки, не подумайте ничего плохого, Снежана. Деревня, сенокос, лето… И мне кажется, на них я запечатлел вашего Василия.

— Он совершенно не мой! — попыталась откреститься от подкидыша Снежана. Ей захотелось предстать перед Станиславом свободной от личной жизни девушкой.

— Ну да, — согласился Станислав, осторожно следя за ее реакцией, — я так и подумал.

Да, снимки были по сравнению с фотографиями лягушки и паука действительно фривольными. На фоне стога сена, утопающего в лучах знойного солнца, юный Горецкий запечатлел трех полных, краснощеких, дородных девиц, радостно растягивающих губы до ушей, и одного паренька, тоже не худой наружности, с длинными руками, обнимающими сразу троих этих девиц и прижимающих их к стогу сена. На первой фотографии паренек, оборачиваясь, подмигивал фотографу, на второй задирал юбку одной из смеющихся девушек.

— Какая у него наглая, неприятная физиономия, — поморщилась Снежана.

— Он вам не напоминает Василия? — озадачился Горецкий.

Эта настойчивость показала Снежане, что он не успокоился доводами Клементины и пытается сам разобраться в родственных связях. С одной стороны, врать и изворачиваться не хотелось. С другой стороны, Снежана смутно понимала, что наглая физиономия действительно напоминает ей Копейкина. Особенно в тот момент, когда они втроем первый раз ехали в лифте. Тогда Василий тоже ратовал за групповуху.

— Честно? — пробормотала Снежана.

— Честно, — кивнул Горецкий.

— Напоминает, — сказала она после секундной паузы. И не соврала! Безусловно, с третьей стороны, все бабники похожи друг на друга как две капли воды. Вот Станислав не такой, он не бабник и похож сам на себя.

— Значит, — вздохнул Горецкий, — Василий наш родственник.

— Вообще-то он хороший, — заступилась за подкидыша Снежана. Она добрая девушка! — У него есть маленькие и большие слабости, но он способен питать настоящие чувства. Родственные чувства…

Она замолчала. Станислав сидел рядом с ней так близко, так близко, что она слышала его дыхание. Оно стало прерывистым на слове «чувства». Снежана рывком перевернула страницу с сенокосом и уставилась на запечатленный фотографом муравейник.

— Замечательно, — произнесла она, чувствуя, как от дыхания Горецкого заколыхалась прядь ее волос.

— Вы находите? — прошептал тот, наклонившись до неприличия интимно.

— Можно было взять ближе, — попыталась поддержать благопристойную беседу Снежана.

— Муравейник нельзя было брать, — отстраненно, явно думая о другом, сказал Станислав, — муравьи кусались…

— Что вы говорите? — прошептала Снежана.

— Вообще-то я не это хотел сказать, черт с ними, с муравьями, — Станислав нежно повернул лицо девушки к себе. — Снежана, вы такая, такая…

— Ой, бабочка! — она быстро отвернулась и перевернула еще одну страницу.

— Вы такая, — мечтательно продолжил Горецкий, не сводя с нее взгляда и щекоча дыханием прядь, — как эта бабочка…

— Это же моль, — разочарованно протянула Снежана, вглядываясь в снимок.

— Вы гораздо лучше, — жарко прошептал Горецкий, решительно повернул ее лицо к себе и начал целовать.

Снежана почувствовала ответное желание, не смотря на то, что ее сравнили с молью. Принимать ли это сравнение в ее пользу, как признание в любви, она не знала, но на поцелуй Станислава ответила. Но целоваться больше пяти минут не стала! Снежана порядочная девушка, да и на первый раз вполне достаточно.

Неужели она мечтает о втором разе?! А как же настоящие трепетные чувства и признание в большой и чистой любви?! «Ты гораздо лучше моли» — это иносказательное признание или констатация факта? Он сравнил ее с ночной бабочкой! И, не спросив разрешения, полез целоваться! Как порядочная девушка, она должна взять себя в руки.

— Что вы себе позволяете? — возмутилась Снежана, после пятиминутного страстного поцелуя отталкивая от себя Горецкого.

— Извините, Снежана, — Станислав убрал с ее талии руки и поднял упавший во время поцелуя альбом. — Не сдержался. Но…

— И никаких «но», — строго сказала она. — Мы с вами едва знакомы.

— Я надеюсь, наше знакомство продолжится…

— А вот и мы!

Радостный возглас Клементины оборвал выяснение отношений. Она подскочила к сыну и взяла у того альбом.

— Да, это мы, — трагически подтвердил Василий, заходя следом за ней.

Клементина усадила Василия на кресло, сама села рядом и принялась восхищаться своим мальчиком, сумевшим так профессионально в столь юном возрасте сфотографировать земноводное. Она разглядывала альбом так, словно видела его в первый раз и радовалась, словно увидевшая кадры своего беззаботного детства. Впрочем, Клементина всегда была беззаботной.

Озабоченным выглядел Копейкин. Он косился в сторону альбома и готовился принять момент истины, прикидывая в уме, чем может противостоять беспардонному обвинению в том, что он не он, то есть фактически не родственник Горецких.

— Ах, — всплеснула руками Клементина, — здесь есть и ты, Васечка! С девочками!

Василий вытянул шею, сфокусировав любопытный взгляд на снимки, которые рассматривала Клементина.

— Да уж, — пробормотал он, постепенно меняясь в лице. — Тоська? Тоська Одинцова!

— Ты кого-то узнал?! — обрадовалась Снежана.

— Тоська Одинцова, — повторил Василий, подошел к Клементине с альбомом и ткнул пальцем в толстую деваху.

— Ты вспомнил Тосю Одинцову! — захлопала Клементина. — Ты ее вспомнил потому, что…

— Потому что у нее были самые большие… М-да. Самые большие уши!

— Стасик, — обратилась к сыну Клементина, — а ты не помнишь Тосю?

Горецкий помотал головой.

— Вот и я не помню, — вздохнула Клементина. — Нужно будет пригласить ее в гости, расспросить про супруга и детишек…

— Нет! — воскликнул Василий, — не надо никого приглашать! Пока… пока я все не вспомню. Мало ли что у меня с ней было?

— Правильно, — хмыкнула Снежана, — вдруг она разыскивает его, чтобы подать на алименты.

— Но Василий же хороший, — прищурился Станислав.

— А я и не говорю, что он плохой, — пожала плечами Снежана и поймала себя на том, что сделала это до отвращения кокетливо.

— Я хороший, — подтвердил Василий, усаживаясь на подлокотник кресла Клементины. — Что там еще есть? — деловито поинтересовался он, понимая, что ничего страшнее увиденного снимка ему больше не грозит.

Его опознали! Опознали в юношеском возрасте, когда начинали пробиваться усы и легкий пушок на подбородке. И, что самое главное, он сам себя узнал. Несомненно, это был он, Василий Копейкин. Но где он был? Клементина не могла толком сказать, она напрочь забыла название деревни, где когда-то раньше жил отец ее мужа. Муж потом перевез старенького отца к себе в город, деревенский дом продал, вскоре дед умер, унеся все воспоминания с собой в могилу, очень уж был неразговорчивым. Станислав название деревни тоже не помнил, он был там один, единственный раз, только предположил, что все это происходило в Костромской области. Василий радостно поддержал эту дельную мысль и кинулся к телефону, чтобы позвонить частному сыщику Туровскому и сообщить тому радостную весть, что он все вспомнил. Снежана остановила его поток красноречия, подтвердив Андрею, что Василий действительно кое-что вспомнил, но этого еще не достаточно, ведь они так и не узнали, где проживал Копейкин до беспамятства. Туровский ответил, что как раз сейчас занимается этим выяснением. Осталось сто шестьдесят семей Копейкиных, и истина восторжествует. Только, как посетовал сыщик, ему как воздуха не хватает помощи, и он задумывается над тем, чтобы взять себе помощницу. Тогда дело продвинется вдвойне.

Василию идея со скорым продвижением не показалась удачной. Он блаженствовал текущим моментом, данными ему в ощущении обстоятельствами, радовался родственной чувственности новоявленной тетушки и старался ни о чем не думать.

После просмотра альбома начала существовать опасность того, что Тоська Одинцова могла стать той самой супругой, кормившей его по утрам сырниками. Это предположение приводило Василия в полное уныние. Он вспомнил, что его пассия Тоська была разбитной девицей, чуть что не по ней, стремилась дать в глаз и собиралась в будущем стать ветеринаром, чтобы кастрировать озверевших животных, к которым причисляла и мужиков.

Если Тоська все-таки стала его женой, то он понимал, почему решил забыть свое прошлое раз и навсегда!

Оставленная мужем женщина первое время чувствует себя ущербной, прежде всего, потому, что такой ее считает окружающее общество. Оно, это общество, довольно снисходительно относится к мужчинам, а вот представительницам слабого пола не прощает малейших ошибок. Светлана знала, в чем она конкретно ошиблась. Она потратила лучшие годы на недостойного человека! Нужно было слушать маму и выходить замуж за Петю Пореченкова, влюбленного в нее с первого класса. Но сделанного не воротишь, а жизнь продолжается. И жизнь довольно тоскливая, ведь первое время накатывает сначала волна отчаяния — кому она, бедняжка, в таком возрасте нужна, затем просыпается зверский аппетит — не для кого теперь сбрасывать лишние килограммы, и заключительным аккордом становится апатия — работа так работа, дом, так дом, все до печеночных коликов одинаково и однообразно. Но в отличие от многих подруг по несчастью Светлана оказалась сильной женщиной, что от себя совершенно не ожидала. После того, как нарыдалась, объелась и примирилась, она решила начать жить заново хотя бы ради сына.

Нисколько не сомневаясь, что это единственно правильное решение, Светлана Копейкина отправилась в салон красоты, где позволила профессионалам изменить себя до неузнаваемости. После проведенных трех часов (!) в салоне из зеркала на нее смотрела абсолютно другая женщина, не обремененная малолетним ребенком, сбежавшим супругом и неудавшейся жизнью в целом. На нее смотрела красавица! Да, подбородок несколько выдавался вперед, нос был слишком велик для маленького лица, глаза — слишком большими и удивленными — но ничего не портило ее неземную красоту.