Помоги проекту - поделись книгой:
— Спасибо, Варвара Владимировна. Я пойду, у меня вода в ванной переливается, — соврала Снежана и захлопнула дверь.
Соседка не обиделась, она привыкла к подобному обращению.
Предчувствуя недоброе, Снежана дрожащими руками вскрыла коробочку. Там оказалась пудра. Новая, нетронутая, только что из магазина. В пудре лежала записка.
— «Отдай, иначе умрешь!».
Машинально кинув записку на стол, Снежана дотронулась пуховкой до гладкого слоя и, поглядев в зеркальце пудреницы, напудрила нос.
— Спасибо за подарок, — вздохнула она, — но мне этот тон не подходит.
Дым в частном доме семейства Огурцовых-Копейкиных стоял коромыслом. Степанида Трофимовна ловко снуя грузным, на первый взгляд, казалось бы, неповоротливым, телом по небольшой кухне одновременно жарила сухари и поглядывала в окно, где во дворе в песочнице возилась парочка внуков, перепачканных до такой степени, что узнать, кто конкретно возился в песке, можно было только хорошенько отстирав их обоих. Во время очередного выглядывания бабули в окно один из них со всего маху ударил другого лопаткой по голове, тот другой заорал, больше от обиды, чем от боли, и принялся тереть грязными кулачками сопливое лицо, все больше принимая неузнаваемый вид.
— Санька! Колька! Или Минька с Вовкой! Прекратите орать! — поругалась Степанида Трофимовна на внуков и продолжила палить сухари.
Да, она их палила специально. До такой степени, чтобы у вошедших в их дом от едкого запаха гари прослезились глаза. С довольной усмешкой глядя на подготовленную горку репчатого лука, мать одного сына и бабушка двенадцати внуков старалась изо всех сил испоганить внешний вид кухни и комнат в целом к приходу долгожданных гостей. Обычно нормальные люди поступают наоборот, приукрашивая свое жилище, но Степанида Трофимовна не собиралась пускать пыль в глаза. Это только ее невестка Любаша могла твердить на каждом перекрестке, что у них все хорошо, они живут большой и дружной семьей. Степанида Трофимовна горько усмехнулась. Это только ее непутевый сын Трофим, названный так в честь ее отца, властного волевого шахтера из славного города Донецка, мог наивно предполагать, что многочисленное семейство благополучно живет на его скромную зарплату учителя ОБЖ средней школы. Степаниде Трофимовне пришлось тратить всю свою пенсию на внуков, а ведь она собиралась на пенсии путешествовать! Как любой приличный заграничный пенсионер! Вместо этого ее путешествия ограничивались яслями, детским садом и школьными родительскими собраниями, куда не успевала ходить Любаша. И теперь, когда представилась блестящая возможность бесплатно, по государственной национальной программе получить новый частный дом со всеми удобствами в ближайшем пригороде, она не собиралась сидеть, сложа руки. Степанида Трофимовна действовала.
— Любаша! — позвала она невестку, — иди резать лук! Пусть они увидят слезы матери, выкормившей дюжину граждан для своей страны! Иди быстрее, времени осталось мало!
— А как же Трофим? — из комнаты донесся неуверенный голос невестки, — он сам не справится.
— Эх, ма, — Степанида Трофимовна вытерла руки о передник, высунулась в окно и показала внукам здоровенный кулак, после чего направилась в комнату.
Любаша, полная миловидная женщина, стояла рядом с сидевшим на стуле худым длинноносым мужем и пыталась нацепить на его левый глаз пиратскую повязку, временно позаимствованную у сыновей. Трофим недовольно морщился, просил передвинуть повязку на правый глаз потому, что левый у него хорошо видит, а правый все равно хуже, Любаша послушно передвигала и интересовалась, не жмет ли ему черная лента с кружком посредине, украшенным черепом и скрещенными костями.
— Делов-то, — возмутилась Степанида Трофимовна, моментально водружая повязку на левый глаз и безжалостно завязывая ее на лысом затылке великовозрастного сына. — Отлично! Теперь ныряй в кресло-качалку!
— Мама, — взмолился Трофим, — креслу, как и нашему дому, сто лет! Оно развалится подо мной!
— Получишь дополнительные увечья, — поразмыслила Степанида Трофимовна, — ничего страшного, зато будет жизненно. Отец-страдалец…
Она запустила руку в редкую растительность на голове сына, взлохматив ее до предела, с корнем вырвала верхнюю пуговицу на линялой рубашке, надетой специально для этого случая, и наклонилась.
— Мама, — страдальчески произнес сын, — зачем?
Степанида Трофимовна, молча, закатала ему брючины до худых коленок, сняла тапок и толстым пальцем проковыряла намечавшуюся дырочку на месте для большого пальца ноги. Дыра стала огромной. Довольная Степанида Трофимовна водрузила тапок на место и поднялась со вздохом.
— Чего-то не хватает, — она критически оглядела сына. — Никакой фантазии! — последнее замечание касалось невестки.
Несколько секунд троица думала. Во время этого Трофим нервно передернул головой, почуяв запах гари.
— Идея! — воскликнула Степанида Трофимовна. — Станешь трясти головой как контуженный! И изредка дергаться как эпилептик.
— Мама, может быть, не надо этого? — заступилась за супруга Любаша.
— Надо, дети, надо, — торжественно произнесла мама и накинулась на невестку. — Сними парадный халат! Ты что, сдурела?! Где наша половая тряпка?! Если вы меня подведете, то учтите, что вы подведете всю семью! И голодные рты вам, дорогие родители, этого не простят!
Словно в подтверждение слов бабушки из детского закутка показалась озадаченная голова десятилетнего мальчугана в круглых очках и умным выражением на худеньком лице. Мальчуган выглядел болезненным и тщедушным, что подчеркивали Любашины тени бордового цвета, делая его глаза воспаленными страшной болезнью. Очки увеличивали эту воспаленность, и она казалась огромной. Следом за ним оттуда показалась физиономия постарше, но с такой же боевой раскраской едва дышащего ребенка.
— Реально, предки, — серьезно сказала старшая физиономия, — не выпендривайтесь! Сами говорили, что нужно слушать старших. Я хочу отдельную комнату!
— А я хочу велосипед!
Степанида Трофимовна ласково могучей рукой засунула физиономии внуков обратно в закуток, приказав высунуться оттуда по первому требованию, когда придут гости. Желательно раздетыми, чтобы те смогли умилиться животами, прилипшими к позвоночнику.
— Но в этом возрасте все дети худые, — попыталась оправдаться Любаша.
— Да?! — Степанида Трофимовна ткнула пухлым пальцем в отпрыска. — Трофим в детстве всегда был аппетитным!
Худой как велосипед, о котором постоянно мечтал его сын, Трофим не стал спорить с матерью. Споры всегда заканчивались одинаково: мама обижалась, грозила бросить все и уехать в деревню, чем пугала Любашу, и им приходилось потакать ей во всем. Правда, чтобы быть справедливым, стоило отметить, что Степанида Трофимовна чаще находилась во вполне адекватном состоянии и, если с ней не спорили, ни с кем не ругалась. Этот раз был явно из ряда вон выходящим, отсюда ее поведение казалось неадекватным. Но получить новый дом хотелось всем.
— Все, — радостно сказала Степанида Трофимовна, когда от запаха гари в комнатах дышать стало нечем. — Пошли резать лук!
Трофим, сидя в старом шатком кресле-качалке, которое еще видело зад современника Чапаева, нервно передернул головой.
— Так держать, сынок, — похвалила его мать. — Мы им еще покажем!
Андрей Туровский, выйдя из машины, еще раз сверился с адресом, написанным на листке блокнота, посмотрел на длинную, петляющую дорогу в рытвинах и ухабах, мысленно пересчитал старые кособокие домишки и удовлетворено крякнул. Сникший от увиденного понурого пейзажа городской окраины Василий Копейкин с недовольным видом, какой обычно принимали члены жилищной комиссии комитета социальной помощи населению при очередном посещении малоимущих граждан, претендующих на бесплатное жилье, неохотно вылез следом за сыщиком.
— Приехали, — резюмировал Туровский и кивнул на обшарпанное жилище, всем своим захудалым видом требующее немедленного сноса. — Здесь проживает семья Огурцовых-Копейкиных, которая может приветливо распахнуть тебе, Василий, как родственнику, пылкие объятия.
— Я не хочу объятий, — поморщился Копейкин, — чувствую, что здесь я не в своей тарелке. И вообще, из дома странно пахнет.
— Эх, Василий, вспоминай, так пахнет бедность!
И Туровский толкнул хлипкую калитку, та, заскрипев, пропустила мужчин внутрь.
Копейкин не успел вымолвить ни слова протеста по поводу того, что ничего из увиденного он не помнит и вспоминать не собирается, как на них стремительно, бешено вращая круглыми глазенками, из песочницы выскочили два мелких бесененка и повисли — один на Копейкине, другой — на сыщике.
— Дяденьки, — залепетали они, — дайте денежку! Дайте денежку, а то кушать очень хочется. Бабуля, мы правильно говорим? Денежку дай!
Туровский отлепил детей от себя и Копейкина, сунув мальчуганам по десятке, и подтолкнул в сторону песочницы. Довольные дети умчались также стремительно, как и появились. Он отряхнул светлый льняной костюм и перевел взгляд на Василия.
— Я что, должен их помнить?!
Туровский пожал плечами и пошел к дому.
— Батюшки-светы! Батюшки-светы! Какие гости дорогие к нам пожаловали!
На крыльцо вывалилась огромных размеров пожилая дама в рваном, местами до неприличия, халате, к засаленным бокам которого прижимались две хрупкие малолетние девочки. То, что это были девочки, Туровский догадался по испуганно торчавшим косичкам. Неопрятный, замызганный вид малышек кричал о крайней нищете, в которой пребывали их родители. Они, кстати, выглядывали из-за широких плечей пожилой дамы и смущенно улыбались.
— Долгожданные вы наши! — продолжила кричать дама и полезла обниматься.
Василий Копейкин побледнел, кровь отхлынула от его лица, он был готов потерять сознание.
— А ты чего тут стоишь, эпилептик?! Марш в кресло! — скомандовала дама, обращаясь к одноглазому сыну. — Не ровен час свалится на людей добрых, совсем подорвано здоровье у человека…
Василий, приняв возглас на свой счет, вырвался из цепких объятий и ринулся в комнаты, расталкивая хозяев, чувствуя, как земля уходит у него из-под ног. Там он снова едва не потерял сознание от едкого дыма, защипавшего моментально заслезившиеся глаза. Обессиленный, он рухнул в первое попавшееся кресло, показавшееся из всей древне-старомодной, практически убогой обстановки жилища наименее ущербным. Оно оказалось по иронии судьбы старым креслом-качалкой, не выдержало напора и развалилось на деревяшки, бросив Копейкина на скрипучий пол. Василий громыхнул полным мешком с костями и жалобно застонал, прижимая к груди какую-то деревяшку.
— Вот так и живем! — многозначительно изрекла Степанида Трофимовна, помогая бедолаге подняться.
— Василий, — пробормотал Туровский, — не нужно так отчаиваться, еще не все потеряно…
— Все потеряно, — перебила его Степанида Трофимовна, выставляя перед Туровским из закутка двух хилых подростков с прилипшими к позвоночнику животами, — ничего у бедных детей не осталось! Родители, — она кивнула на прижавшихся друг к дружке Трофиму с Любашей, — из последних сил выбиваются, чтобы обеспечить детям такую жизнь!
— Я бы от такой жизни повесился, — честно признался Копейкин, поднимаясь.
— Мальчики! — скомандовала Степанида Трофимовна.
Тоненькими, страдальческими голосами мальчишки выбили скупую мужскую слезу у и без того опечаленного Василия.
В этот момент дверь в комнату приоткрылась и показалась всклоченная голова еще одного подростка.
— Не опоздал? — прошептал он, обращаясь к Степаниде Трофимовне. — Собрал всех, кого нашел…
— Заходите, внуки мои! — зычным голосом повелела Степанида Трофимовна.
И комната наполнилась двумя десятками разнокалиберных детей, грязными, оборванными и несчастными. Внимательно приглядевшись, Туровский с удивлением обнаружил среди них отпрысков лиц южных национальностей, кучерявых земляков жителей Африки, попался даже один азиат с такими узкими глазенками, что сыщик засомневался, что ребенок вообще что-то видит или просто он решил закрыть глаза на свое убогое существование.
— Пардон, Степанида Трофимовна, — обратился к ней, недоумевая, сыщик, — в вашей семье должно быть двенадцать детей.
— А что я могу поделать? — развела руками Степанида Трофимовна, после чего вытолкала вперед себя невестку Любашу с огромным животом. Перед самым приходом гостей она успела засунуть той под халат подушку. — Они плодятся и размножаются, ориентируясь на национальные приоритеты великой страны, светлым будущим которой являются!
Туровский, окинув хитрые сопящие мордашки, засомневался в светлом будущем страны с таким шельмоватым населением.
— М-да.
— Я что, должен это помнить?!
— Нет, — сказала Степанида Трофимовна, тряся Василия за руку, — как лицо заинтересованное, вы должны нам новый дом!
Изумлению Копейкина не было предела. От него, как от богатого родственника, а выглядел он, что и говорить, на фоне этой бедноты благодаря Снежане достаточно солидно, требовали денег.
— «Я начал жить в трущобах городски-и-их», — заунывно затянул худой мальчуган, и нестройный хор детских голосов с энтузиазмом подхватил жалобную песню.
— А, что, концерт еще не окончен?
В комнату, из которой в сторону двери пятился Василий, зашла приятная курносая девица вполне приличного вида. Она увидела Копейкина и дерзко ему улыбнулась, тот неожиданно для себя ответил ей тем же.
— Мария, — перекрикая хор, обратилась к ней Степанида Трофимовна, — не паясничай!
— Магдалина, — кокетливо прошептала девица Василию, — скоро мне будет восемнадцать, и я стану самостоятельной. А, правда, что вы начальник жилищного комитета? Хи-хи, вы такой симпатичный мужчина…
— Мария!
— «…ведь я ни в чем, ни в чем не виноват…».
— Начальник? — удивился Туровский. — Нет, он не из комитета. Он ваш внезапно обнаруженный родственник Василий Копейкин.
— Что?! — громыхнуло со стороны Степаниды Трофимовны. — Лишний рот?!
Испуганный хор умолк и тихо, гуськом потек прочь из комнаты. Два подростка скрылись в закутке, еще двое побежали в песочницу, девочки сильнее прижались к засаленным бокам, а у Любаши из-под халата вывалилась подушка.
— Да уж, — изрек Трофим, оттягивая повязку с черепом и костями на ухо.
— Прикольно, — расплылась еще больше в улыбке Магдалина-Мария, тыча пальцем в некстати заурчавший живот Копейкина. — Братик, что ли? Привет, нахлебничек!
Уже сидя в автомобиле Туровского, мчавшегося с предельной скоростью в сторону более благополучного центра города, Василий Копейкин понял, что был на грани провала. Если бы эта семейка мошенников-оборванцев приняла его в свой клан, то он покончил жизнь самоубийством.
Андрей молчал, достаточно было взгляда Василия, чтобы осознать всю бесперспективность, а в некотором роде даже опасность, этой поездки. Ничего они так и не добились. Степанида Трофимовна категорически отказалась признавать в Василии родственника, Любаша с Трофимом в этом принципиальном вопросе заняли позицию соглашательства с ней, дети выразили массу презрения и даже перестали просить денег. Одна Магдалина, провожая машину легким взмахом руки, пригласила их вернуться, но Василий так замотал головой, что Туровский испугался, как бы та у него не отвалилась.
Ближе к дому Копейкин немного успокоился и решительно заявил, что сыщик отныне должен будет работать самостоятельно, без него, проверяя сомнительные родственные связи Василия. А сам Василий вернется к славным Горецким и серьезно займется воспоминаниями потому, что чувствует потребность вспоминать именно в этом уютном доме среди милых его сердцу людей, фактически признавших его родственной душой.
Туровский не стал с ним спорить.
Глава 5
— Я нашел еще один альбом с фотографиями
Хотите посмотреть?
— Нет!
Холостая жизнь, безусловно, имела массу преимуществ, в чем незамедлительно убедился Василий, проснувшись поздним утром в квартире Жана, друга Туровского. Он проснулся сам от легкого дуновения ветерка из открытой форточки, а не от проникающего до печенки пронзительного звона будильника, не от визгливого голоса супруги, срывающей с него уютное одеяло…
Василий испуганно замер в постели. Он подумал о супруге так, словно она была у него на самом деле!
— Ничего подобного, — заявил он, рывком поднимаясь с кровати, — холостяк, так холостяк! Пусть даже и женатый. А я ничегошеньки не помню, ха-ха! И до тех пор, пока не вспомню, останусь совершенно одиноким и бесконечно свободным.
Василий отправился в ванную принимать водные процедуры.
Фыркая от удовольствия, который доставил ему теплый душ, он тоскливо поглядел на кухню. В этой зоне квартиры холостяцкие радости заканчивались, здесь приходилось кормить себя самому. Недовольно хмурясь, временный холостяк, в данный момент согласный и на полуфабрикаты, которых у него не было, решил перетерпеть голод в теплой постели. Если поваляться полчасика или весь час, желудочные спазмы прекратятся и есть перехочется. Василий нырнул в постель и…
Что-то острое, зубастое и когтистое, но одновременно мягкое и пушистое вцепилось в его спину, отвоевывая теплоту захваченной территории. Василий взвыл от боли и вспомнил… про кота или кошку, он так и не разобрался в определении пола, за которой должен ухаживать в счет платы за проживание.
— Мася! Сволочь! Напугала до кошачьего обморока! — выпалил Копейкин, отскакивая от кровати, — у тебя есть целое кресло.
Кошка лениво потянулась, обнажая здоровенные когти, и уставилась на жильца немигающим взглядом настоящего хищника.
— Ладно, — сдался Василий, решив встать окончательно. — Давай сосуществовать мирно. Спи на кровати, черт с тобой, орошай ее блохами. А я пойду на кухню есть всякую вкуснотищу!
Кошка насторожилась, не без основания полагая, что тот беспардонно врет. Лично она не видела, чтобы этот безалаберный человек вчера вернулся с пакетами и принялся заполнять холодильник, как это всегда делал ее настоящий, заботливый хозяин. И наутро они с ним ели вкусный сыр, докторскую колбаску и пили почти свежее молоко.
Василий уловил сомнения животного.
— Кискас-с-с-с, — прошептал он, закатывая глаза к потолку, — ням-ням, вкуснятина! — и почесал себе пузо.
Поделиться книгой: