Золотое Дѣло

Теперь взрыв раздался совсем рядом и на их каски со звонам посыпались осколки камней и комья земли:

— … Планшет береги…

Взрывной волной Антонова прижало к Захару:

— … Понял, планшет срочно в руки Авдеева! Давай, — он хлопнул Захара ладонью по плечу, — не подведи, сынок!

Захар побежал. Он слышал, как затарахтели автоматы Авдеева и Зинчука, разведчики продолжали отвлекающий манёвр. Начал накрапывать колючий дождь.

Захар остановился немного отдышаться. Перестрелка осталась позади, один из снарядов поджёг заброшенный блиндаж и свет от огня немного растворил темноту. Захар узнал помеченную на карте разрушенную церковь и тут же услышал:

— Стой, кто идёт?!

— Куприянов… — громко ответил он фамилию старшего разведгруппой, которая так же служила паролем.

— Куприянов погиб, здесь сержант Заболотный…

Захар подошёл поближе, назвал своё имя и протянул руку, сержант её пожал. Захар коротко описал обстановку, Заболотный внимательно слушал и часто кивал. Захваченного майора он привязал к дереву, а сам отправился на встречу. Сейчас им предстоит вернуться, забрать «языка» и лишь тогда двигать за линию фронта.

— Майор Кёлер, — сержант указал подбородком на привязанного к дереву немецкого офицера, его голова криво свесилась набок, изо рта торчал грязный кляп. Заболотный присел на корточки, на минуту задумался, потом снял с головы пилотку, вытер ею пот со лба и не оглядываясь тихо сказал:

— Этот фриц и этот планшет сейчас важнее всего на свете, их необходимо как можно скорее доставить к Авдееву.

Они отвязали немца и торопливо двинулись к линии фронта. На выходе из лесопосадки, они оказались открытыми, как на ладони и хотя их скрывала темнота, да и дождь помогал, всё же как только в небе вспыхивала осветительная ракета им приходилось падать и неподвижно лежать, пока она не погаснет. Заболотный развязал Кёлеру руки, чтобы ему легче было бежать, но пригрозил автоматом, пообещав расстрелять в случае побега. Немец с пониманием закивал головой. На самом краю поля, когда до спасительных оврагов оставалось метров пятьдесят, на них напоролся луч прожектора. С немецких позиций открыли шквальный огонь, крупные пулемётные пули быстро вспахали землю вокруг воронки, где они укрылись.

— Они достанут нас миномётами… — уверенно произнёс сержант, — у нас от силы три минуты, — и тут же добавил для Кёлера, показав для пущей убедительности показал три пальца, — драй минутен, фирштейн…

Теперь в их сторону непрерывно светил мощный прожектор, а в небе над ними весело несколько осветительных ракет. Вдруг, с того участка, где остался отряд Антонова, послышалась беспорядочная стрельба, потом разорвались одна за другой две ручные гранаты.

— Это наши их отвлекают, — крикнул Заболотный, — за мной!

Он низко пригнувшись выскочил из воронки, потянув за собой немца. Добежав до края оврага, они покатились вниз по размокшему валу. Следом за ними, по крутому склону оврага, прижимая к груди автомат, скользил Захар. На самом дне Заболотный тихо застонал, пуля попала ему в правый бок чуть выше бедра. Схватив нож, он разрезал намокшую от крови ткань, затем выдернул из сапога портянку, скомкал её и прижал к ране. Свободной рукой он снял с ремня флягу, зубами открутил крышку и сделал два больших глотка, а затем обильно полил рану спиртом.

— Вроде ушли, — проговорил он чуть отдышавшись, протягивая флягу Захару, — будешь? — Захар отказался, тогда Заболотный предложил флягу Кёлеру, — шнапс…

— Больно? — спросил Захар.

— Жжёт немного, а так терпимо…

Захар увидел, как сквозь ткань и пальцы сержанта, начинала сочится кровь. Тем временем Кёлер вернул флягу Заболотному, тот сделал ещё один глоток и слабеющим голосом сказал, глядя Захару в глаза:

— Ах помирать не хочется, я с Финской на фронте, на животе пол Европы прополз…

— Я тебя не брошу…

— Знаю, что не бросишь, только вот что, — он сильно закашлялся, по гримасе исказившей его лицо было видно, как он страдает, — слушай меня внимательно, парень! Сам я не дойду, а ты меня не дотащишь, только хуже сделаешь. Я здесь полежу, ты мне вон тройку досок принеси и плащ-палатку оставь, что бы не на сырой земле… — он опять закашлялся, — и как только сдашь фрица Авдееву, сразу пусть пошлют за мной. Или может ещё по дороге наших встретишь, ориентир не забудь, видишь вон церковь.

Он оглянулся и быстро перекрестился:

— Планшет береги и за майором следи, он вроде тихий, да только хрен его знает…

Кёлер двигался впереди, за ним с автоматом наперевес шёл Захар. Чтобы планшет ему не мешал, он затолкал его под ремень и сдвинул на бок. Дождь прекратился, время от времени в небе появлялся узкий серп луны, свет от которой на короткое время рассеивал страх. Захар был уверен, что они двигаются в правильном направлении, он несколько раз узнавал метки, оставленные разведчиками. Вскоре они добрались до железной дороги, где их ждала дрезина, но у них не хватило сил поставить её на рельсы. Они так и шли всю ночь вдоль железнодорожной насыпи, грязный и еле волокущий ноги майор вермахта Эрик Кёлер, а за ним мальчик, ещё три месяца назад, сидевший за партой в тыловой школе. От непривычки и монотонной ходьбы, на Захара навалилась сонная усталость. Чтобы немного взбодриться, Захар достал из вещмешка четыре завёрнутые в газету, пшеничные галеты, две отдал немцу, две съел сам.

— Была моя очередь дежурить, остальные спали, завернувшись в мягкие, шерстяные одеяла, — глухую тишину ночи, нарушил твёрдый голос. Увидев рядом с собой дедушку, Захар зашагал уверенней. — На фоне звёздного неба, мистически раскачивались мохнатые верблюжьи горбы. Измученные дневным переходом животные, улеглись по кругу, спасая нас от пресмыкающихся, как ни странно, но змеи не переносят запаха верблюжьей шерсти. Мне кажется я начинаю понимать красоту, силу и величие пустыни! Это только на первый взгляд она скучна и однообразна, на самом деле утром она переливается миллионами алмазов, днём зеркалом отражает солнечные лучи, а вечером оживает и провожая за барханы утомлённое солнце, становится оранжевого цвета. Когда она волнуется, то поднимает в воздух тонны песка, когда отдыхает, то дразнит путников волшебными миражами. Она иногда плоская, как арабская лепёшка, иногда волнистая, будто штормовое море, она дышит сухим зноем днём и пробирает холодом до костей, ночью…

— Дед, а кто остальные, — Захар прервал монолог деда, — ну те которые спали?

— Это Яков и Ясмина…

— Ясмина?

— Любимая, но непутёвая дочь Гассана, — старик улыбнулся, — она была грациозна, как голубка, голос её напоминал звучание арфы, смех — журчание ручейка, а когда она смотрела на Якова, её глаза вспыхивали, как редчайшие изумруды!

Старик прервал рассказ, приподнялся на локте и достал из заплечной сумки, хлебную лепёшку с овечьим сыром, обёрнутую в тонкое полотенце с острым восточным узором…

Земля вдоль железной дороги была размыта долгими дождями, и хотя Захар знал, что это опасно, он всё же решил двигаться по шпалам. Опасность была в первую очередь связанна с тем, что насыпь легко простреливалось, а в лесу бродило множество попавших в окружение и пробирающихся к своим, гитлеровцев. Двигаться по железнодорожному полотну было намного легче, таким образом он быстрее мог доставить в штаб языка и планшет. Вскоре, показались редкие огни станции и они зашагали быстрее. Внезапно, Захар услышал резкие механические щелчки и уже в следующую секунду его ногу плотно зажало, переводной стрелкой. Громко вскрикнув от боли, он упал на колено и вдруг почувствовал, как мелкой дрожью вибрируют рельсы. Затем сквозь плотную густоту ночи, Захар увидел как вспыхнул вдали, тонкий луч. В себя его привёл голос Кёлера, он что-то кричал и размахивал руками, Захар попытался двинуть ногой, это было бесполезно, она была крепко зажата рельсой и стрелкой. Кёлер упал на колени и изо всех сил пытался освободить ногу мальчика, из стальной ловушки, но этим лишь причинял боль Захару. Тогда он решительно вскочил, осмотрелся, что-то сказал, указывая рукой на станцию и побежал, быстро растворяясь в темноте. Захар было вскинул автомат, но тут же его опустил. Рельсы дрожали всё сильнее, состав приближался, Захар уже чувствовал ветер, толкаемый поездом перед собой. Мальчик закрыл глаза…

… И увидел, как раскачиваясь из стороны в сторону, закрыв глаза и прижав руки к груди, молится его дедушка: «Барух, Ата, Адонай, Элохейну, мелех ха олам …», доносилось до Захара сквозь нарастающий свист ветра.

Внезапно стрелка на мгновение, слегка приоткрылась. Освобождая ногу, Захар чуть сдвинулся назад и скатился по насыпи в лужу. Когда он открыл глаза дедушки не было, а над ним летел состав с танками, накрытыми камуфляжной сеткой. На одном из них он успел прочитать: «На Берлин». В голове пронеслось — где Кёлер! Он быстро нащупал руками планшет, потом стащил с ушибленной ноги сапог и стал растирать её ладонями. Когда Захар хромая и опираясь на автомат, дошёл до станции, небо уже посерело. Облокотившись спиной на круглую кладку колодца, на деревянном ящике от ручных гранат, сидел Кёлер. Его веки были полуприкрыты. Он умылся, в его светлых волосах блестели крупные капли воды. Взгляд Захара упал на его руки, кожа на ладонях была стёрта до мяса.

Не доходя до постов, Кёлер жестом остановил Захара. Аккуратно, двумя пальцами, он достал из сапога выпуклый медальон на цепочке:

— Битте, — он протянул его мальчику, — Wenn du kannst übergib es von meinem der frau und dem sohn…

Захар не понял ни слова. В крупном плоском камне, расположенном в центре полированной крышки медальона тускло отражался случайно выглянувший из-за туч, серебряный серп луны.

В блиндаже командира разведроты, они оказались, когда взошло солнце. Спустя три часа, в расположение части вернулись разведчики, они добрались на дрезине, кроме того привезли с собой потерявшего много крови, но живого Заболотного. К тому времени Авдеев уже допрашивал Кёлера, а Захар крепко спал, укрывшись тяжёлой шинелью поверх одеяла. Сквозь сон он видел, как на соседней койке, подперев подбородок рукой, сгорбившись сидит дедушка Давид.

— Как только девушке исполнилось 14 лет, два ближайших соседа прислали к Гассану женихов, своих сыновей. Оба они были статными юношами, достойными сыновьями и правоверными мусульманами. У обоих на широких поясах висели кривые булатные сабли. Они привели с собой длинношерстных коз, курдючных баранов и по верблюду, навьюченными дарами — тканями и специями. Женихи ни чуть не уступали друг другу и поскольку они пришли одновременно, Гассан решил никого не обижать отказом, а устроить состязание — кто победит, тот и получит в жёны прекрасную Ясмину!

— Дедушка, это похоже на сказку…

— На Востоке реальная жизнь и сказка, давным — давно переплелись между собой. Ты слушаешь?

Мальчик кивнул головой.

— На утро, когда первые лучи солнца вспыхнули из-за барханов, молодые люди вышли на площадь перед минаретом. К тому времени, там уже собралась большая толпа мужчин, желающих посмотреть на поединок. Женщины сидели дома, ибо удел восточных женщин — послушно ждать, пока мужчины решают их судьбу и повиноваться любому решению. Но Ясмина нарушила обычаи пустыни, она скинула чадру и облачилась в одежду брата. Затем села на мула и укутавшись в клетчатую куфию по самые глаза, выехала на площадь. Покончив с утренней молитвой, отроки взялись за поединок…

Майора Кёлера, Захар больше не видел, вероятно его вместе с другими военнопленными отправили в тыл специальным эшелоном. Об инциденте со стрелкой он решил никому не рассказывать, судя по всему и Кёлер тоже молчал. Наступление дивизии, по тактическим причинам, состоялось, на другом участке фронта. Авреев обещал представить Захара к медали «За Отвагу», разведчики подарили ему раскладной золингеновский нож, с набором разных инструментов, встроенных в рукоятку. Алексей Петрович устроил разнос:

— Тебя не поощрять надо, а под трибунал отдать… Да-да под трибунал за самовольно оставленный пост, — Рощин смотрел Захару прямо в глаза, — ну что, отомстил?

— Нет… — честно ответил тот.

— И хорошо, — его голос заметно смягчился, — не надо пачкать руки кровью. Поверь, отмыть их потом будет невозможно.

— Но ведь это кровь врага… Ведь это они убили… — Захар вдруг запнулся.

— Послушай сынок, — Алексей Петрович положил ладонь на коротко стриженную голову мальчика, — ну застрелил бы ты этого майора, или убей ты хоть сотню немцев, ни дедушка, ни твои родители не воскреснут…

— Они не воскреснут, но я должен…

— Ты должен остаться в живых, вот что ты должен! Именно этим ты и отомстишь!

— А как мне жить?

Рощин задумался, потом неспешно закурил:

— На этот вопрос у меня нет ответа, спросишь у своего Бога, при случае… И кстати, если твои руки будут в крови его детей, я не думаю, что он станет с тобой беседовать…

— Бога нет… Как нет мамы и папы, как нет моего деда… Где он был, когда их убивали? — Из глаз мальчика катились слёзы, его голос сорвался на крик, — ведь от них не осталось даже пыли…

Захар резко встал. Внезапно у него закружилась голова, в глазах запрыгали цветные искры и он стал медленно оседать… Через не плотно сжатые, ресницы он увидел, что лежит на коленях у деда:

Ясмина закашлялась, поперхнувшись тёплой водой и пришла в себя. Вокруг столпились мужчины всей деревни, они осуждающе смотрели на неё и её наряд. Рядом с ней на коленях стоял Гассан, он чуть приподнял её голову и поил водой из кувшина. В её глазах отражалось бескрайнее небо. Струйки воды стекали по подбородку и неприятно щекотали шею. Тела юношей уже убрали. Она вдруг очень ясно вспомнила, как молодые люди одновременно пронзили друг друга саблями, как в воздух взлетели рубиновые капли крови, как долго они падали в песок. Её тело дёрнулось в конвульсии, ресницы затрепетали и она опять потеряла сознани…

Теперь выезжая в командировки, Рощин всегда брал Захара с собой. Они продолжали заниматься описью и отправкой на восток ценностей из государственных музеев и частных коллекций. С начала 45-го, в Москву шли в основном составы с мебелью, коврами, посудой, одеждой, и не только из музеев, а ещё и с уцелевших магазинных и фабричных или мануфактурных складов. Алексей Петрович скрипя сердце, подписывал накладные и опечатывал вагоны. К этому времени в их отделе появилось два офицера, носивших погоны НКВД. Они не вмешивались в дела Рощина, но повсюду следовали за ним, делали короткие записи в своих блокнотах, иногда просили посмотреть те или иные бумаги.

До конца войны Захар побывал во всех крупных городах Восточной Европы. Победу они с Рощиным встретили в чёрном от копоти, лежавшем в руинах Дрездене. На мраморном полу галереи «Alte Meister», среди шедевров Рембрандта, Рубенса, Ван Дейка и Тициана, они расстелили шинели, разложили на них сухой паёк, разлили по мятым, алюминиевым кружкам трофейный шнапс и пили за победу! На подогнанной в размер гимнастёрке Захара, поблёскивала новенькая «Отвага». Первый раз в жизни, он был по-настоящему пьян. Он ещё помнил, как не мог оторвать глаз от «Сикстинской Мадонны», Рафаэля Санти, как потом они с Алексеем Петровичем пели «Катюшу» и приглашали к импровизированному застолью смотрительницу галереи, высокую, худую немку, прятавшуюся за угловой колонной. Немка, по началу отказывалась, а потом неожиданно согласилась и даже принесла горячий чайник и тяжёлый, бронзовый канделябр с тремя свечами. Её бледное чуть удлинённое лицо, напоминало женские лица с картин Модильяни, большие печальные глаза, выражали тревогу и усталость. Её завали Элиса Ленц, она оказалась студенткой Штутгартской Академии Художеств, проходившей практику в Дрездене и застрявшей здесь в военной суматохе. Дирекция галереи сбежала, а она не смогла оставить картины, так и ходила по пустым залам, подметала битые стёкла, с помощью местных мальчишек и нескольких пенсионеров, сносила в подвалы, на её взгляд самые ценные и значительные документы, рукописи, полотна и скульптуры музея. Так ей удалось спасти всех малых голландцев, из разрушенного советской артиллерией, левого крыла галереи. И ещё она рисовала… Рисовала всё, что видела, слышала и чувствовала. Выпив шнапса и немного осмелев, она достала свой альбом, шершавые страницы изрисованные углём, отражали её страх. На одной из них стоящая на коленях женщина, обезумев от страха она протягивала руки к небу. Захару вдруг показалось, что эта женщина, похоже на его маму. Он одним глотком допил остатки шнапса, а потом долго и не моргая смотрел на рисунок. Последнее, что Захар смутно помнил, это как Элиса ловко скрутила копну светлых волос в узел на затылке, удобно уселась на ящик и облокотилась спиной на колонну. Затем она устроила у себя на коленях альбом и достав из кармана угольный карандаш, взялась его рисовать. Дальше был провал в памяти. Он так и заснул на шинели, подложив под голову скомканный рукав. Потом он на несколько мгновений пришёл в себя, увидел как Рощин достаёт из вещмешка ФЭД и фотографирует увлечённую рисованием девушку, а затем уже окончательно провалился в пьяный сон. Во сне расцветали яблони и груши, во сне плыли туманы над рекой, затем туман рассеялся и появилось облако. На нём лысоватый старик в золотистой накидке, что-то просил у женщины с ребёнком на руках, указывая шестым пальцем, на Захара. Из под облака, за всем этим безразлично наблюдали, два растрёпанных хлопчика с крылышками…

Захар проснулся от мучительной головной боли. С трудом подняв тяжёлые веки и дав глазам привыкнуть к темноте, он осмотрелся. В центре казармы, вокруг уставленного бутылками, словно стрелянными миномётными гильзами стола, сидели солдаты. На полу тускло мерцали две керосиновые лампы. Тихо переговариваясь, они выпускали в воздух ядовитые клубы махорочного дыма, кто-то в пол голоса напевал под расстроенный аккордеон: «Эх, дороги, пыль да туман, холода, тревоги, да степной бурьян…»

Рядом с кроватью, на корточках сидел дедушка Давид. Держа в руках пиалу с козьим молоком, он осуждающе покачивал седой головой и тяжело вздыхал:

— Водка ещё никого до добра не доводила… Возьми вот попей, Захарка, — старик поднёс пиалу поближе к мальчику, — и тебе сразу станет легче.

— Я не хочу дедушка, — Захар приподнялся на локте, — расскажи мне лучше, что стало с Ясминой?

— Что стало с Ясминой, — повторил он и пересел на край кровати, — разве я тебе не рассказал? Девушка убежала с Яковом… Ну и я конечно последовал за ними, правда с молчаливого благословения её отца. После произошедших событий, Ясмина почти всё время проводила в доме. Однажды по дороге в мечеть, в неё кто-то бросил камень и теперь Гассан строго следил за тем, чтобы девушка не выходила за высокий забор, плотно окружающий дом и внутренние постройки. В ночь перед отъездом, Гассан позвал меня к себе, дал в дорогу тюк с одеждой и одеялами, складной нож, примус, деньги…

Мы направлялись в Иерусалим. Почти половину Турции мы пересекли по железной дороге, потом она внезапно кончилась упершись в озеро Туз. Оставшуюся часть, мы проделали на хантуре — конной повозке покрытой тентом из плотной ткани. В дороге мы учили фарси, Ясмина была хорошим наставником, у неё был редкий дар с лёгкостью объяснять сложные вещи. И ещё она обладала удивительной способностью располагать к себе людей. Было очевидно, что Яков влюблён в неё по уши, он неуклюже пытался скрывать это и я над ним подшучивал. Для того, чтобы быстрее выучить язык, мы с братом решили между собой разговаривать только на фарси, если затруднялись объясниться друг с другом, звали на помощь Ясмину. Вскоре как-то само собой мы заговорили. Яша тут же стал врачевать. Ясмина ему помогала, переводила разнообразные местные диалекты, кипятила инструменты, со временем она научилась накладывать компрессы и делать перевязки. Жители приносили нам лепёшки, сухие шарики из овечьего сыра, овощи, виноград, иногда инжир и финики.

— Врачевать? — переспросил Захар, воспользовавшись короткой паузой.

— Ну конечно… Ты ведь знаешь, что до отъезда Яков с отличием закончил медицинский факультет Виленского Императорского Университета. Он даже успел почти два года практиковать в отделении острых и заразных больных, городского госпиталя. Всё изменило письмо, полученное Яковом из Иерусалима, от его университетского друга. В нём говорилось, что ответ на загадку происхождения нашей фамилии, можно найти только в Святом Городе. Кроме того мы всегда мечтали о настоящем путешествии…

Наш путь лежал через Сирийское Королевство. Двигались мы вдоль моря и хоть Дамаск был расположен в стороне от нашего пути, мы всё-таки решили там побывать…

Старик маленькими глотками выпил молоко из пиалы, вытер ладонью губы и продолжил:

— В Дамаске мы прожили семь месяцев. Поселившись в бедном квартале, Яков и Ясмина принимали пациентов, я же тем временем исходил город вдоль и поперёк. Здесь, как и в Константинополе, было огромное количество мечетей и минаретов, храмов и молебен, караван-сараев и бань. Больше всего меня поразила мечеть Омейядов, где по легенде, хранилась голова Иоанна Предтечи. Я провёл там наверное несколько недель зарисовывая в блокнот затейливые мозаичные узоры, витиеватые ковровые орнаменты и причудливые фрески. Здание только недавно закончили восстанавливать после большого пожара и сюда стекались паломники со всей окрестности. Наблюдая мои старания, в один из дней сам главный имам пригласил меня в уютный сад с фонтаном, разбитый во внутреннем дворе мечети; там он внимательно рассматривал рисунки, угощая меня душистым чаем и пахлавой.

Два раза в неделю мы с Ясминой ходили на огромный базар «Аль-Хамедийя», где закупали целебные травы и специи из которых девушка, делала паллиативы, эликсиры и бальзамы. Она рассказывала, что научилась этому ещё в детстве, от своих бабушек. Купленные травы она высушивала на солнце, потом срезала ножницами вершки, разминала их в ступке в пыль, смешивала их в одной ей ведомой пропорции, расстворяла в воде или кипятила в маковом молоке, потом давала остыть и разливала по ёмкостям. Из анисовых зонтиков Ясмина настаивала грудной эликсир, оставшиеся листики она засушивала для чая, а стебельки связывала в маленькие букетики и раскладывала между бельём, посудой, да и просто по всем свободным уголкам, по её словам запах аниса отпугивал насекомых — муравьёв, тараканов, моль. Иногда по заказу брата, мы покупали «алеппское» мыло, изготавливаемое туземцами с добавками оливкового масла и целого набора лечебных трав. Растворяя мыло в воде и смешивая с мёдом, Яша делал из него мазь от ожогов.

Однажды, возвращаясь с рынка, мы остановились у ювелирной лавки. Внимание девушки привлекло оригинальное ожерелье, изумительно сверкающее в косых лучах утреннего солнца. Мы подошли и она взяла его в руки, оказалось что в нём не было драгоценных камней, а на солнце играли грани искусно отполированного золота. Кроме того украшение отличалось необычной формой. Ясмина стала рассматривать остальные драгоценности, все они были удивительно красивы и исключительно самобытны. Мы позвали хозяина, араба-христианина, и я спросил у него разрешения их перерисовать…

Германский почтовый вагон завода «Линднер» в Аммендорфе, один из тридцати заказанных Вермахтом в конце сорокового с размером шасси под Советскую железнодорожную колею, был под завязку набит трофеями и прицеплен к эшелону с солдатами, направляющемуся на Восток. В тесном купе разместились полковник Рощин и Захар, оба офицера НКВД устроились в грузовом помещении, благо среди трофеев, был старинный мебельный гарнитур, с двумя плюшевыми, колченогими диванами. Всю дорогу Рощин работал, приводил в порядок и корректировал старые записи в толстых журналах, красными чернилами делал пометки на полях, подписывал фотографии на оборотной стороне. Он обладал феноменальной памятью, прекрасно помнил даты, названия музеев и галерей из которых изымались те или иные ценности, даже их адреса и фамилии смотрителей. Алексей Петрович также помнил куда и в каком количестве отправлялись вагоны с трофеями — коробки с ювелирными изделиями и драгоценностями, ящиками со столовым серебром, редкими гравюрами, старинными книгами и антикварным оружием. Он мог по памяти дать любую справку, точно описать изделие и его номер в каталоге. Энкавэдэшники осторожно переглядываясь, удивлялись таким невероятным способностям «гражданского» полковника.

Время тянулось ужасно медленно, в некоторых районах эшелон стоял по несколько дней, ожидая окончания ремонта повреждённой железной дороги. Как-то раз, Захар случайно услышал, как один из солдат жаловался другому, что добытые им за линией фронта наручные часы, перестали заводиться и ходить. Захар попросил разрешения из посмотреть.

— А ты парень, в этом соображаешь? — недоверчиво спросил солдат.

— Ну так, немножко… — Захар приложил к уху хромированный корпус трофейного Хелиоса, — я попробую их починить… Дайте мне их на денёк, ладно.

Вернувшись в вагон, Захар попросил у Рощина лупу и набор мелких инструментов, шедший в комплекте с заводной английской бритвой. Такие часы он видел и раньше, это был пехотный, офицерский Helios D.H. (Deutsches Heer — сухопутные войска Вермахта) с чёрным циферблатом и стальными, полированными стрелками. Захар аккуратно свинтил заднюю крышку, механизм бы полностью покрыт серой пылью.

— Обрати внимание, на балансовое колесо и на спираль, — услышал он за спины, мягкий голос деда, — их надо хорошенько вычистить, а механизм смазать, можно даже оружейным маслом… И прокладка вот здесь отошла, видишь?

Захар возился несколько часов, пока не стемнело. Бритвенной щёточной он аккуратно собрал пыль с механизма, затем щипчиками из золингеновского ножа, снял спиральную пружинку завода и оставил её на 15 минут в керосине, потом достал, дождался пока высохнет и насадил обратно на ось. Перед тем как установить антимагнитную вставку и ввинтить на место заднюю крышку, он обмакивая острый кончик шила в масло, тщательно смазал механизм. Заведя головку на десять оборотов, Захар даже не услышал, но почувствовал, как маятник легко подтолкнул главную шестерню, та чуть напрягшись, сдвинула с места стрелку на маленьком секундном циферблате в положении цифры 6, и механизм ощутив силу завода пружины, вздрогнув всеми пятнадцатью рубинами, жизнерадостно затикал…

Оставшаяся часть пути была уже не так тосклива, всю дорогу Захар чинил часы — капризные, но элегантные «Догмы», уверенные в себе «Зэнтры», богатые и нервные «Тритоны».

Рощин предложил Захару остаться в Москве, поселиться на первых порах у него, закончить школу, а там будет видно. Ехать Захару было некуда в любом случае, вначале он подумывал вернуться в Ташкент и отыскать свой госпиталь, но после предложения Алексея Петровича, тут же выбросил это из головы. Во время движения поезда, когда вагон вибрировал и ремонт часов был не возможен, Захар курил, сидя на подножке тамбура или читал книги из багажа Рощина. Курил он «Кэмел», который отдавали ему офицеры, предпочитая союзническим, любимые папиросы «товарища Васильева» — «Герцеговина Флор». Когда появлялся дедушка, Захар откладывал книги и тушил сигарету. Развеяв руками дым, старик неторопливо продолжал давнюю историю:

— Теперь я целые дни проводил в ювелирной лавки Кемаля, на улице Баб-Тума, на которой по его словам, когда-то жил апостол Павел. Лавка состояла из трёх частей — торговая, мастерская и жилая, таким образом хозяина можно было застать в лавке почти в любое время суток. Я ведь рассказывал тебе, как целую неделю ходил к нему перерисовывать его изделия — роскошные браслеты выполненные из золота разных оттенков, восхитительные серьги и кольца, умопомрачительные ожерелья. Драгоценными камнями Кемаль не пользовался, приговаривая что правильно отполированное золото, играет живее любого изумруда. Ему нравились мои зарисовки и эскизы, один из них он даже повесил в рамочку на стену в мастерской. Как-то раз он пригласил меня на ужин, познакомил с женой Марьям и тремя сыновьями. Средний сын Исмаэль, уже несколько дней, страдал какой-то лихорадкой, его знобило, тело зудело и было усыпано волдырями, глаза слезились. Позабыв об ужине я сбегал за братом. Войдя в дом Яша вымыл руки, потом осмотрел мальчика, коротко переговорил с Марьям и достал из саквояжа, с которым никогда не расставался, пузырёк с терпкой на запах мазью. К ночи Исмаэлю полегчало. Ужинали мы поздно и все вместе с Яковом и Ясминой, пили замечательное местное вино, кушали приготовленный матерью хозяина, плов по-Дамасски.

С тех пор мы подружились с Кемалем, теперь я приходил к нему каждый день и часами просиживал в мастерской. Приметив мой интерес, Кемаль постепенно стал стал учить меня своему ремеслу, даже нет, скорее искусству. Он оказался терпеливым учителем и уже через два месяца, я отчеканил свой первый браслет. Я сделал его из трёхцветного золота в виде саламандры, свернувшейся кольцом, а вместо глаз, вставил платиновые шарики. Позже я узнал, что этот браслет купил Яша и подарил его Ясмине.

Мы стали работать вместе, первое время Кемаль помогал мне, присматривал особенно за полировкой, но со временем я стал управляться самостоятельно. У меня действительно хорошо получалось и вскоре Марьям, продала одно из моих изделий — брошь в форме цветка камелии. Вечером, того же дня мы с Кемалем отпраздновали это событие. Закрыв мастерскую пораньше мы отправились в бани, где провели остаток дня за душевной беседой, крепким, душистым чаем и персидским кальяном.

Однажды в лавку вошёл европеец в мятом светлом костюме и сдвинутой на затылок соломенной шляпе с круглыми полями. Он поставил в угол трость с костяным набалдашником, тщательно промокнул шею не очень свежим платком и достал из жилетного кармана большие, серебряные часы на цепочке. Все три стрелки часов равнодушно стояли, не обращая внимания на взволнованного хозяина, который объяснил нам на слабеньком фарси, что завтра вечером покидает Дамаск и для него очень важно, чтобы часы шли, причём точно по Гринвичу. Аккуратно вскрыв обе задних крышки, мы увидели фантастическую конструкцию, состоящую причудливых шестерёнок и затейливых пружинок, покоящуюся на полированных, рубиновых камнях-подставках Обменявшись со мной быстрым взглядом, Кемаль попросил посетителя оставить часы и вернуться завтра в это же время. Как только за ним закрылась дверь, мы забросили всю текущую работу и принялись разбираться в механизме. Той ночью мы сожгли две дюжины свечей, выпили кувшин крепчайшего арабского кофе и ни на минуту не сомкнули глаз, механизм был разобран и собран несколько раз. Причиной его остановки стал треснутый маятник. Сперва мы попытались его починить, но он был сделан из неизвестного нам сплава и нам это не удалось. Тогда Кемаль вырезал новый маятник взамен треснувшего старого, а я отполировал его и установил на место. На утро часы весело тикали, отсчитывая секунды, отмеряя минуты, отбивая часы…

За работой дни пролетали за днями быстро и незаметно, как песок сквозь пальцы. Вскоре я почувствовал, что стесняю Якова и Ясмину и хотя они в один голос меня отговаривали, стал подыскивать себе отдельное жильё. Я попросил Кемаля помочь мне в поисках и он не раздумывая пригласил меня к себе. На следующий день, я перенёс свои вещи, они уместились в матерчатый, заплечный мешок…

Они приехали в Москву 24 июня 1945 года. С неба лил сплошной дождь. Столица встретила их усами, трубкой, белым кителем и лукавой улыбкой с гигантского портрета, украшавшего арку Белорусского Вокзала. На перронах было на удивление пусто. Не было обычной вокзальной суеты и толкотни, шума и гама приезжих, радостных возгласов встречающих. Не было и обязательного духового оркестра, только звонкие динамики на столбах, перекрикивая друг друга, славили Генералиссимуса радостной песней:

«…Сталин наша слава боевая, Сталин наша юность и полет! С песнями, борясь и побеждая, Наш народ за Сталиным идет…»

Одинокий постовой, прятавшийся от дождя под узеньким козырьком газетного киоска, объяснил, что именно в это время на Красной Площади проходит Парад Победы.

Отогнав вагон в охраняемое комендантским взводом депо, опечатав его и оформив все необходимые документы, Захар и Рощин отправились домой. Вымытая ливнем Москва, хмурилась низким небом. По брусчатке вдоль тротуаров, неслись бурные, потоки мутной воды. Сквозь ровные, серые тучи, то и дело пробивались редкие солнечные лучики, стремительно долетев до земли они мгновенно исчезали в тусклых лужах, не успев родить даже крохотного, солнечного зайчика.

Над городом висело вязкое напряжение, которое хоть немного, но всё-таки разбавлялось запахом свежеиспечённого хлеба. Они давно отвыкли разгуливать без страха получить шальную пулю или подорваться на пропущенной сапёрами, противопехотной мине. С непривычки и от беспечности они быстро опьянели. Их несколько раз останавливал патруль, офицеры придирчиво проверяли документы и не находя причин к задержанию, разочарованно их отпускали. Они шли пешком, дышали полной грудью, беспричинно улыбались редким прохожим, распугивая тощих голубей, перепрыгивали через разукрашенные бензиновыми пятнами, гигантские лужи. Неожиданно Рощин замедлил шаг, а затем и совсем остановился:

— Здесь, — он кивнул подбородком, на тёмную арку с потрескавшейся штукатуркой, — давай перекурим, что ли…

Захар достал союзнические, Алексей Петрович — «Казбек». Присев на выступающий из стены цоколь, они закурили. Внезапно с крыши скатилось несколько тёплых, дождевых капель. Одна из них попала Захару за воротник гимнастёрки.

— Тихо как, не привычно… Будто и не было вовсе войны… — простодушно улыбаясь произнёс Рощин, оглядывая окрестные дома, потом втоптал окурок в мощёную мостовую и уже серьёзно добавил, — вот мы и дома, рядовой Пандир.

Захар сделал глубокую затяжку, оглянулся, посмотрел в усталые глаза дедушки и сказал: