Помоги проекту - поделись книгой:
Игорь Сапожков
Золотое Дѣло
Жизненные совпадения — это скрытые рифмы в программном коде вселенной.
Коммерческое предприятие «Золотое Дѣло», Давид Пандир основал, когда был ещё достаточно молодым человеком, в самом начале двадцатого века. Он обладал цепкой памятью, богатым, ярким воображением, чрезвычайно высокой работоспособностью и удивительным даром подмечать и понимать прекрасное. Мечта о славе и признании таланта, подстёгивала его к полной самоотдаче. Поиск новых форм и нетрадиционных решений, создание собственного, узнаваемого стиля, возбуждал творческие фантазии. Много времени уходило на утончённые детали украшений, которым ювелир придавал особое значения, доводя их до совершенства. Он сутками пропадал в мастерской примыкавшей к маленькому магазину, много и напряжённо работал, молодую жену и новорожденного сына видел только по субботам и праздникам. Необыкновенной красоты изделия, выполненные молодым мастером в духе слияния восточной изысканности и европейского шарма, не могли остаться не замеченными. Со временем ими заинтересовались не только обычные покупатели, но и квалифицированные эксперты. По мнению опытных специалистов талантливого ювелира ожидало большое будущее. Их прогнозы вскоре оправдались. В день открытия международной ювелирной выставки-биржи в Амстердаме, были выкуплены все представленные Пандиром изделия. После такого триумфа его работы стали появляться в модных магазинах и популярных салонах. Успех воодушевил творческий подъём, вскоре ювелирные украшения от «Золотого Дѣла» стали пользоваться безупречным реноме, самые достойные попадали на модные аукционы и глянцевые страницы роскошных каталогов европейских торговых домов. Сам же Давид Пандир, удостоился репутации незаурядного мастера, сочетающего в своих произведениях прогрессивные эстетические принципы и аристократическую харизму.
Повышенный интерес к изделиям Пандира в Российской Империи и за границей, привёл к тому, что предприятие пришлось расширять, магазин «Золотое Дѣло» появился в Санкт Петербурге на Большой Морской и в Одесском «Пассаже» братьев Менделевичей, на углу Дерибасовской и Преображенской. Коммерческие заказы поступали из престижных европейских и американских домов, в мастерской к тому времени, работали семь ювелиров и четыре ученика, самым младшим и способным был сын Давида, Михаил.
Но в жизнь вмешалась Революция, к власти пришли большевики. Людям больше не нужны были украшения, в моду быстро вошли морские бушлаты, перетянутые накрест пулемётными лентами и кумачовые лозунги, призывающие грабить награбленное и экспроприировать экспроприаторов. Магазины Давида Пандира были разбиты и разграблены, работу предприятия свернули. Друзья предлагали ювелиру переехать в Америку, но он не мог оставить больных престарелых родителей, а длительный океанский вояж, они могли не перенесли. Революционные преобразования они, кстати тоже не перенесли, умерли один за другим, как только двери местной синагоги, заколотили деревянными щитами, а раввина Зимберга расстреляли пьяные красногвардейцы, когда тот пытался вынести из здания, завёрнутую в таллес Тору. Священные свитки потом спас его сын, а вот книги спасти не удалось, солдаты свалили их в кучу, облили керосином и подожгли. В тот же день сожгли все книги и рукописи из читальни костёла. А когда стемнело, под дружный хохот невесть откуда взявшихся революционных матросов, на Ратушной площади, освещаемой отблесками гигантского костра, бывший рабочий кирпичного завода, а ныне председатель партийной ячейки Роман Пацюк, окончательно и бесповоротно отменил царя и Бога. Тут же вербовали записываться в большевики, веру предлагали заменить на пролетарскую совесть и классовое сознание.
Первые годы Советской Власти, страна ничего, кроме декретов, лозунгов и транспарантов, не производила. Национализированное народное хозяйство и промышленность, медленно приходили в упадок. Отобранные у капиталистов заводы и фабрики стояли, полученная крестьянами земля не плодоносила. Пытаясь спасти положение, власти сменили политику военного коммунизма, НЭПом! Частные предприниматели бросились в наркомат внутренней торговли, регистрировать потребительские и промысловые товарищества. Вскоре в стране появились коммерческие рестораны и торговые кооперативы. Артель «Золотое Дѣло. Давид Пандир и сын», появилась сразу после денежной реформы. Трудились в артели всего два человека — Давид и его уже взрослый сын Михаил. Кроме того, докучая вопросами, под ногами крутился внук ювелира, пытливый и сообразительный Захарка. Пять лет, пока большевики не свернули экономические реформы, артельщиков никто, кроме редких гастролёров-налётчиков, не тревожил К слову, в свете реформ, синагогу опять открыли, хотя и заштукатурили Звезду Давида, красовавшуюся над входной дверью. В 30х годах, неожиданно вспомнив о «революционной бдительности», гайки поджали, кооператоров стали клеймить в прессе и по радио, постепенно сворачивались временные свободы. Нескольких успешных коммерсантов посадили, дюжину лишили гражданства и выслали за границу. Но на «Золотое Дѣло» смотрели сквозь пальцы и артель продолжала работать.
С раннего детства, Захар постигал азы семейного дела. Артельщики в основном изготавливали на заказ золотые обручальные кольца, реставрировали украшения — серьги, цепочки с кулонами да брошки, иногда ремонтировали настенные ходики с шишками и кукушками, будильники, реже ручные и карманные часы. Именно часы, больше всего привлекали маленького Захара. Его завораживали затейливые хитросплетение шестерёнок, движение всевозможных пружинок, скачки капризных маятников, фантастический блеск полированных частей механизма, волшебный танец стрелок. Мальчик был уверен, что они живые, поскольку отец, а именно он всегда занимался часами, разговаривал с ними, как с одушевлёнными существами. Быстро справившись со школьными уроками, Захар оставшееся время дня, просиживал возле отца, внимательно вглядываясь в мудрёные манипуляции с крошечными инструментами.
— У швейцарцев есть один страх, — терпеливо поучал его отец, — они боятся влаги, поэтому…
Отец мастерил специальные прокладки из прорезиненных ниток и взамен износившихся, аккуратно вставлял их в паз между корпусом и крышкой. Он был настоящим знатоком наручных часов и мастером своего дела. Однажды, Захар был свидетелем разговора, между отцом и заместителя начальника местной милиции Василием Цыбуленко, который уже не в первый раз, приносил в ремонт свои наградные, карманные часы:
— Послушайте, Буцыленко, умолял его отец, открывая воронённую «луковицу», ради Бога, перестаньте заводить их до упора!
На внутренней, защитной крышке механизма, была пробита марка часов «Павелъ Буре, Поставщикъ Высочайшаго Двора».
— Во-первых Цыбуленко, а во-вторых, — милиционер набрал полные лёгкие воздуха, его глаза округлились и стали похожи на два циферблата, усы напряглись и замерли как стрелки, на без десяти два, — во-вторых Бог, есть пережиток, и я не дозволю…
— Не надо шуметь, уважаемый… Ведь я вам уже рекомендовал заводить часы не больше пятнадцати оборотов, — мягко продолжал отец, не обращая внимание на реплику, — поймите, что при достижении усилия больше полного завода пружины, фрикцион начинает проскальзывать по внутренней стенке барабана. Теперь посмотрите вот здесь, у вас же сплошной износ пружины. А вы крутите заводную головку, будто это уши уличных босяков…
Мастер с укором посмотрел на чекиста, тот виновато опустил глаза и усы, затем тихим голосом спросил:
— Возьмётесь, Мыхайло Давыдович? Меня же ими сам Котовский наградил! Григорий Иванович, рассказывали, что котлы у буржуя царских кровей, ещё в Крыму экспроприировали…
На тяжёлой крышке карманных часов, Захар успел прочитать глубокую гравировку: «За беспощадную борьбу с контрреволюцией. Красный командир Г.И.Котовский! 1924 г.»
— Всем по «маузеру», а мне вот котлы… — разочарованно добавил товарищ Цыбуленко.
Когда попадался сложный ремонт, к нему подключался дедушка Давид. Он ворчал, жаловался на зрение и радикулит, потом завязывал на затылке в узел длинные, светлые, едва тронутые сединой волосы и в конце концов приспосабливался у стола. Затем он приставлял часы задней крышкой к уху и долго слушал, после чего внимательно изучал механизм в увеличительный глазок, иногда что-то записывал или чертил какие-то схемки. Дед брюзжал, что лишние детали снижают надёжность, затем всегда советовался с сыном и через день-два часы уже весело тикали на полке, в ожидании своего хозяина. А дедушка прислушиваясь к равномерному ходу механизма, едва заметно кивая головой в такт хода стрелок и пряча улыбку в бороду, говорил:
— Если один умный человек, что то сконструировал, другой умный человек, всегда сможет это переконструировать!
Бывало дед, на индивидуальный заказ или для близких друзей, делал редкой красоты браслеты и ожерелья. Своеобразной чеканки и полировки золото, блестело будто было усыпано сотнями крошечных алмазных осколков. В частности он собенно гордился парой обручальных колец, которые изготовил для глазного хирурга профессора Кальфы и его невесты, приехавших к деду в артель из самой Одессы. Они сняли два люкса в гостинице «Рояль» и жили там неделю, пока ювелир не закончил работу. В пятницу вечером, чтобы поглазеть на знаменитого хирурга и его красавицу невесту, у синагоги собрался весь город. Получив кольца, Кальфа с невестой счастливо отбыли обратно в Одессу, а извозчики ещё долго болтали, что профессор отвалил Давиду за кольца, пять с половиной косарей.
Одним из любимых занятия Захара, было листать старый дедушкин альбом. Мальчик выл очарован рисунками, каждая следующая страница открывала для него новый мир. Здесь были затейливые узоры и причудливые надписи странными буквами, фрагменты домов и эскизы целых зданий, экзотические фрукты и необыкновенная одежда, старинное оружие и диковинная посуда. Отдельная часть альбома выла посвящена хитроумным формулам и записям. Иногда дед садился рядом с внуком, тогда каждый рисунок или иллюстрация превращались в захватывающую историю.
Днём в лавку приходила мама. Она приносила обед — обязательно горячий куриный суп или бульон, компот — летом из ягод, зимой из сухофруктов, домашнее ванильное печенье. Обедали прямо в лавке, дед упрямо твердил, что для хорошей репутации фирмы, хозяин неизменно должен находится в мастерской. Если во время обеда, в лавку заходили посетители, их всегда приглашали к столу. Однажды в «Золотое Дѣло» зашёл управляющий обувной фабрики «Большевичка», розовый, как окорок, товарищ Опанасенко. Он был одет в застиранную косоворотку, расшитую замысловатыми узорами и кепку-восьмиклинку, чудом державшуюся на его выбритом до блеска затылке. От него тёрпко пахло резиновым клеем и английской ваксой. На ладони управляющего, лежали два золотых, обручальных кольца, он любовался ими и цокая языком приговаривал:
— Отличная робота, товарищ Пандир, — обратился он к деду, — вот теперь моя Любаня будет довольна… Блестят красиво и похожи друг с дужкой, как две капли горилки! Ну да…
Опанасенко рассчитался с дедом за работу, но почему-то не уходил, переминался с ноги на ногу у двери.
— Может хотите перекусить? — спросила его мама, которая в это время уже собирала со стола посуду.
— Спасибо хозяйка, печенье уж больно аппетитно пахнет.
Мама налила ему кружку компота, положила на тарелочку несколько печений.
— Угощайтесь пожалуйста!
Опанасенко быстро съел печенье, собрал пальцами крошки с тарелки и одним глотком махнул компот, а потом вытерев рукавом губы, неожиданно спросил у мамы:
— Ну вот вы евреи… Откуда вы взялись? — в лавке повисла тишина, — хм, вот например турки из Турции, китайцы из Китая, мы украинцы з Украины, разумеете?
— Тогда мы из Торы! — сказала мама и печально улыбнулась. Опанасенко задумался на минуту, силясь понять ответ, затем многозначительно произнёс:
— Ну да… Я было подумал из города Кишинёва, — и добавил, почесав ногтями блестящий затылок, — а обратно, у вашу Тору, не тянет вернуться?
— Наверное тянет…
В конце рабочего дня, дед собирал со столов все инструменты, протирал их специальной бархатной тряпочкой, иногда смазывал машинным маслом и складывал в большой ящик, светлого, некогда полированного дерева. Ящик состоял из нескольких съёмных ярусов, где для каждого инструмента имелась своя ложбинка. Инструменты были предметом любви и гордости дедушки. Иногда ему просто нравилось держать их в руках, в такие минуты его взгляд замерев, упирался в видимую только им одним точку, в седой бороде блуждала добродушная улыбка. Казалось он вспоминает что-то дорогое и очень приятное…
Ювелирная лавка примыкала к дому, где жила вся семья. По пятницам, после обеда, Захара отправляли в пекарню Гройса за халой, дед и папа приходили домой пораньше, переодевались в субботние сюртуки и шли в синагогу. За ними шагал Захар, держа за руку маму. Домой возвращались поздно, мама зажигала свечи, дед ломал халу, отец разливал вино, все неспешно ужинали. Потом дед рассказывал, как в 1898 году, со старшим братом Яковом, они путешествовали в Палестину, как добрались до Турции пароходом, затем брели пешком, как настоящие дервиши, через Сирийское Королевство, как полумёртвыми их нашли в пустыне бедуины, как в самом конце их длинного путешествия, они всё-таки узнали… У Захара никак не получалось дослушать историю до конца. Под монотонный голос деда его веки тяжелели и он засыпал, положив голову на колени матери.
В первую же бомбёжку погибли родители и дедушка. Немецкая авиабомба угодила в дом, когда Захар сломя голову нёсся из пекарни, прижимая к груди тёплую халу. После бомбёжки, уютный зелёный городок, превратился в руины. Со стороны почти полностью разрушенного костёла, разносился мрачный колокольный звон. В воздухе лениво парили крупные хлопья седого пепла. Из разбитой колонки под напором текла вода, собираясь в ручей, она смывала с брусчатки обгорелые головешки и несла их вдоль тротуара. Между развалинами бродили подавленные горем и страхом люди, Захар сидел на груде камней, что осталась от дома и мастерской. На его потемневшем от копоти лице, блестели крупные слёзы. Он медленно встал, прошёл между дымящимися досками к чудом уцелевшему обеденному столу и положил на него остывшую халу. Потом он будто в забытье кружил вокруг того, что раньше было его домом. На пепелище тлела искорёженная вывеска — всё что осталось от артели. От высокой температуры жестяные буквы деформировались, а краска с них и вовсе слезла.
Ноги сами по себе вывели его к синагоге, где толпилось к удивлению много народа. Люди жались к этому вросшему стенами в землю ветхому зданию, будто оно могло защитить их от неизвестного будущего. После бомбёжки осыпалась штукатурка, из под неё гордо сверкала остатками позолоты, замурованная по указанию Пацюка, Звезда Давида. Земля вокруг была усыпана осколками стекла в которых беспечно резвились солнечные лучики. У самой двери на верхней ступеньке, в мятом отцовском таллесе, сгорбившись стоял сын раввина Зимберга, тот самый, что когда-то спас Тору. Вполголоса, едва шевеля обветренными губами, он пел «Ерушалайм спаси своих детей». Потом он толковал людям, что в Талмуде сказано, как щит в форме шестиугольной звезды, которым владел Царь Давид, множество раз спасал от врагов, да спасёт он и его детей, амен…
Солнце медленно пряталось за стенами синагоги, что бы на другой стороне земли взойти над Иерусалимскими Холмами. К концу дня толпа вытолкнула Захара на перрон разрушенного вокзала, где шла посадка на поезд. Состав был забит до предела, даже на крыше сидели люди с мешками и баулами. Мальчик стоял и равнодушно смотрел, как десяток мужчин расталкивая локтями друга, пытаются влезть в переполненный вагон. Вдруг прямо напротив него остановился огромный милиционер:
— Захарка, це ты? — нагнулся к нему Цыбуленко.
— Я, дядя Василь!
— А где папа, где дедушка? — Захар опустил голову.
Цыбуленко положил ему на плечо свою здоровенную ладонь, задумался на несколько секунд и решительно сказал:
— Иди за мной хлопчик, только быстро!
Они пошли вдоль эшелона и остановились у санитарного вагона, выкрашенного в белый цвет. Милиционер подсадил Захара, а следом за ним и сам, уверенно влез вовнутрь. Через пыльные окна, в вагон едва пробивались, солнечные лучи. Внутри пахло медикаментами, все полки были заняты раненными. Рядом с одной из них, молоденькая медсестра, поила солдата водой из битой, эмалированной кружки. Захар подошёл к ней:
— Давайте я вам помогу… — медсестра улыбнулась и передала ему кружку.
— Бидон в тамбуре, напои пожалуйста Корякина с 4Н и Самохвалова с 11В.
Оставив Захара с солдатами, Цибуленко подошёл к доктору. Они тихо говорили, изредка поглядывая на Захара, затем крепко пожали друг другу руки. В это время раздался протяжный, жалобный гудок и состав резко тронулся. Милиционер встретился глазами с Захаром, улыбнулся, махнул рукой и ловко соскочил на перрон…
За окном лесистые, зелёные холмы постепенно сменялись степными равнинами. Захар брался за любую порученную ему работу, он помогал ухаживать за раненными, разносил еду, выносил мусор, прибирался в вагоне. Вечером, когда у него бывало свободное время, Захар садился у окна, пил жидкий чай и не моргая смотрел, как за окном мелькает пустая земля.
Через несколько дней Захар уже знал весь персонал и всех больных санитарного вагона. К концу пути главврач Морозевич, предложил ему жить и работать при госпитале. Конечной станцией был Ташкент. «Каменный Город» дышал влажной, липкой жарой. С минарета при мечети «Имом Бухори» плыл тягучий призыв к утренней, ритуальной молитве. Вокзал был забит беженцами, на перроне круглые сутки дежурил военный патруль. Санитарный вагон отцепили от состава и отвели на запасные пути, вечером раненных на грузовиках перевезли в госпиталь. Захара поселили на первом этаже, в тесной комнате без окон, рядом находились хозяйственные помещения — прачечная, столовая, аптека. По утрам он ходил в крохотную местную школу, неподалёку от госпиталя, классы были переполненные эвакуированными детьми, а вот педагогов наоборот было слишком много. В школе даже преподавались биология, геология и астрономия, учителями работали эвакуированные в тыл кандидаты и доктора наук. После уроков Захар спешил в госпиталь, он много работал — убирал в палатах, помогал на кухне и в прачечной, разносил по этажам еду и лекарства, менял постельное бельё, иногда его оставляли дежурить у кроватей тяжелораненых или послеоперационных пациентов.
Как-то раз, его разбудили ночью и попросили поехать с одним из санитаров на соседнюю станцию. Там по какой-то причине застрял состав в одном из вагонов которого, везли в госпиталь медикаменты. Захар охотно согласился, быстро оделся и уже через десять минут, они мчались по пыльной, грунтовой дороге в дребезжащей полуторке. Станция эта находилась в тридцати километрах от Ташкента, дорога заняла больше часа. Быстро управившись с погрузкой и необходимыми бумагами, они торопливо отправились назад. Но в дороге их застиг очень густой туман, они сбились с дороги, машина двигалась медленно, а потом и совсем остановилась. Видимость упала до нескольких метров и пробираться через жёлтое марево, стало невозможно. Решив дождаться утра, санитар глотнул воды из солдатской фляги и спокойно уснул. Вскоре стало светать, туман стал медленно испаряться. Захар тихо, что бы не разбудить спящего человека, вышел из полуторки немного размять ноги. Неожиданно резко всё вокруг потемнело, будто кто-то нарочно выключил свет.
В сознание Захара привела тупая, ноющая боль в затылке. Он с трудом встал на четвереньки и выплюнул набившийся в рот песок. Полуторка с медикаментами исчезла. В нескольких шагах от него лежал санитар, Захар сразу понял, что он мёртв. Работа в госпитале научала быстро распознавать мёртвых и притупила чувство страха перед ними. Солнце было в зените и жгло нещадно. Захар постоял немного над телом и решил возвращаться обратно на станцию. Сняв рубашку он завязал её рукавами вокруг головы и отправился по едва видневшимся на песке, следам полуторки. Боль никак не отпускала. Он несколько раз садился отдыхать, один раз даже не надолго заснул или может потерял сознание. А когда открыл глаза рядом с ним сидел дедушка:
Захар очнулся, вокруг никого не было, солнце стало клониться к барханам, жара спадала, сильно болела рана на затылке, но кровь уже не сочилась. Захар прошёл ещё немного и обессилевший упал в раскалённый песок. Когда он открыл глаза, чёрное небо над ним было усеяно миллионом звёзд. Головная боль немного утихла, но горло нестерпимо жгла жажда. Захар встал на колени, рядом с собой он нащупал рукой колючий, влажный кустик. Он нагнул к нему голову и стал всасывать в себя солоноватую росу с песчинками… Потом он шёл, падал, полз, поднимался и шёл. Его полуживого подобрал патруль в трёх километрах от станции. Хромой старшина и два солдата напоили его водой из фляги и принесли в санчасть. Там его узнал местный фельдшер и позвонил в Ташкент военврачу Морозевичу. Тем временем у Захара поднялась температура, он дважды терял сознание, проваливаясь в горячую бездну, потом у него начался жар. Вскоре сквозь оглушающую головную боль, он услышал спокойный голос деда:
Захар открыл глаза и с трудом сфокусировал взгляд, из под тяжёлых штор в палату пробивался острый лучик солнца. Его переодели в пижаму, голова была плотно перебинтована. Он попытался что-то сказать, но горло лишь оцарапал сухой треск. Захар смотрел в сырой, потрескавшийся потолок, когда в палату вошла медсестра. Она чуть поправила одеяло и увидев, что он в сознании тут же выскочила за дверь. Ещё через минуту появилась фельдшер, за ней санитарка, на подносе она несла заварочный чайничек и фарфоровую восточную чашку. Вскоре Захара перевезли в Ташкент, он быстро шёл на поправку, несколько раз его допрашивали офицеры НКВД. Полуторку с медикаментами так и не нашли и дело потихоньку забылось.
В середине 1944 года, со сквозным осколочным ранением, личным самолётом заместителя Верховного Главнокомандующего, в госпиталь был доставлен полковник, Алексей Петрович Рощин. Ему выделили весь флигель, приставили личного лечащего врача, несколько молоденьких медсестёр и Захара, в качестве санитара. За три месяца его поставили на ноги. Полковник Рощин, выполнял деликатные поручения, Георгия Константиновича Жукова, деликатные и важные на столько, что вместе с ним в тыловой госпиталь прибыли два адъютанта и архив — три гигантских, оббитых медными скобками чемодана с документами. Два раза в неделю, ему доставляли фельдъегерскую почту, каждый день он отправлял на разные участки фронта срочные, секретные депеши. В обязанности Алексея Рощина, блестящего московского учёного, историка, исследователя и библиофила, официально входили розыск и возврат похищенных нацистами с территории СССР и оккупированных стран, ценностей. В освобождённых Советской Армией городах, он пользовался неограниченной властью, описанные и опечатанные им вагоны с культурными и историческими сокровищами, эшелонами отправлялись на восток. Ранение он получил в едва освобождённом Кракове, во время организации охраны Ягеллонской библиотеки, одну мину наши доблестные сапёры, всё таки пропустили.
Как только полковник Рощин чуть поправился, он тут же взялся за работу, делал выписки из энциклопедий и иностранных журналов, сравнивал фотографии, диктовал письма. С выздоровлением полковника работы у Захара стало меньше, теперь он часами просиживал во флигеле, рассматривал иллюстрации в книгах и каталогах, кое-что записывал под диктовку. Оказалось, что Захар обладает цепкой памятью, острым умом и тонким вкусом. Полковник рассказывал мальчику о гениальных художниках и их бессмертных творениях, о великих скульпторах и зодчих, о судьбах писателей и поэтов. Когда речь заходила о произведениях искусства, Рощин иногда называл его стоимость в фунтах стерлингов. Однажды разговор шёл о портрете Лизы Герардини дель Джокондо, более известной, как «Мона Лиза»:
— Алексей Петрович, можно у вас спросить?
— Правильно говорить — задам вопрос, — полковник достал пачку неизменного «Казбека» и прикурил, ловко щёлкнув гильзой-зажигалкой, — валяй.
— Вот не пойму никак. Вы говорите, что картина бесценна, но тут же называете её стоимость?
— Как говорят американцы: если это не продаётся — это не искусство, — Рощин улыбнулся, выпустив через ноздри едкий дым, — а если серьёзно, так цена, это просто номинальная цифра, отображающая место произведения в каталоге, не более. В самом деле, денег всей земли не хватит, что бы воскресить Леонардо да Винчи…
Вскоре Рощину разрешили вставать, каждый вечер они выходили гулять в больничный скверик. Он продолжал рассказывать, Захар внимательно слушал, никогда не перебивал, изредка задавал вопросы. Мальчик с нетерпением ждал этих длинных вечеров, каждый день он узнавал что-то новое. Он переживал душевные терзания вместе с чернецом Андреем Рублевым, его сердце переполняли сострадания к больному и нищему Полю Гогену. Он истекал кровью вместе с Ван Гогом, смертельно ранившим себя выстрелом из пистолета. К отъезду полковника, Захар уже пытался разбираться в эстетике Анри Матисса. Книги о теории искусств, оставленные Рощиным в подарок, занимали его целиком, мальчик с головой погружался в особенности живописи малых голландцев, у него появляется интерес к античной культуре, а отсюда и к ренессансу — эпохе возрождения! Он, как губка впитывал сведения о мировых шедеврах и их авторах. Захара завораживали события, связанные с историческими раритетами — Мечом Тамерлана и Копьем Лонгина, Золотым Руном и Туринской Плащаницы, чудесами иконы Казанской Божией Матери и загадками Ордена Рыцарей-Храмовников.
Однажды, рассматривая альбом с репродукциями Диего Веласкеса, Захар обратил внимание, что многие лица на портретах, едва уловимыми чертами, похожи друг на друга. Он поделился сомнениями с Рощиным.
— Удивительно, что ты это заметил, — оживился Алексей Петрович, — это профессиональная болезнь художников. Вот представь себе, Веласкесу позирует знатный испанский герцог. Целый день обливаясь потом, идальго стоит в стальной кирасе увешанный оружием и тяжёлыми доспехами в душной мастерской художника. На следующий день он нужен опять, потому что Диего успел сделал только общие эскизы и всего несколько деталей. Но теперь у благородного рыцаря нет ни времени, ни желания, провести в пропахшей красками мастерской ещё один день и он под любым предлогом, отказывается позировать. Веласкес в панике, ведь деньги им уже получены и даже потрачены. Что тогда делает художник?
— Что? — переспросил Захар.
— Тогда он берёт зеркало! И теперь все недостающие детали, ну например уголок глаза или мочку уха, он рисует с себя. У него просто нет другого выхода и в конце концов, практически любой портрет художника, это немножечко автопортрет…
Через два месяца после отъезда полковника, Захара вызвали в НКВД. После короткой беседы он в сопровождении офицера вернулся в госпиталь, наскоро попрощался с персоналом, собрал вещи и тем же вечером вылетел на фронт. На военном аэродроме под Будапештом, его встретил один из знакомых ему адъютантов Рощина и отвёз его в штаб 3-го Украинского Фронта. С Рощиным они встретились только через четыре дня, к тому времени Захара постригли, переодели в форму, поставили на довольствие и даже задействовали в разборе завалов местной школы.
— Ну, с прибытием, — Рощин крепко пожал Захару руку, — всё сделал как обещал!
— Спасибо большое, Алексей Петрович!
— Как устроился, с ребятами познакомился?
— Да всё в порядке, я в третьей роте…
— Вот и отлично, кто там ротный?
— Майор Сологуб!
— Замечательно, — Рощин на мгновение задумался и неожиданно спросил, — ты спирт пьёшь?
— Да, пробовал несколько раз, ещё в госпитале…
— Тогда давай, помогай Толмачёву накрывать на стол, сейчас ужинать будем! И не забудьте Сологуба позвать…
На застеленном газетами столе в кабинете полковника, аппетитно пахла большая банка тушёнки с гречкой, крупно нарезанное сало «шпик» с широкими прожилками розового мяса, буханка ржаного хлеба, несколько сваренных вкрутую яиц, луковица и плитка трофейного шоколада. Последним пришёл майор Вася Сологуб, он принёс местный кулинарный деликатес — горячий гуляш с картошкой в чугунном казанке. Завершала натюрморт фляга со спиртом:
— За победу, братцы! Что бы мы выжили, а враги — нет! — коротко, но ёмко сказал Рощин!
Все выпили…
Алексей Петрович Рощин регулярно выезжал в служебные командировки, в основном это были оставшиеся в тылу крупные города, освобождённые от нацистов. Иногда это были короткие одно-двухдневные перелёты, иногда они длились неделями. Обычно вместе с ним следовали оба его помощника и связист. В расположении штаба оставался Захар. В его обязанности входил учёт входящей почты, он подшивал по папкам полученные в отсутствие Рощина документы, телефонограммы и письма, изредка следил за упаковкой и погрузкой ящиков в вагоны или самолёты, в общем вёл однообразную секретарскую работу. Тем временем войска 3-го Украинского фронта, успешно форсировали Дунай и в марте, во время Балатонской операции, сорвали контрнаступление немецких войск. Война входила в свою решающую стадию и хотя немцы всё ещё оказывали жёсткое сопротивление, в её исходе уже никто не сомневался. Сердце Захара удваивало скорость, когда по радио звучали новости с фронта, война подходила к концу а он так ни разу и не был на передовой. Конечно солдаты из третьей роты, где Захар теперь жил, рассказывали массу захватывающих историй, они научили его пользоваться оружием и ручными гранатами, иногда брали с собой в патруль, но всё это было не война. А ему хотелось именно на линию фронта, на передовую, где свистят пули и звенит артиллерийская канонада, где враг и где месть. Месть за отца и маму, за дедушку Давида, месть за дом, за румяную, тёплую халу… Его сердце сжимала стальная судорога, как только он задумывался об этом.
Однажды, когда всплыли данные о местонахождении Янтарной Комнаты и Алексей Петрович с помощниками и радистом, вылетели в освобождённый от немцев Кенигсберг, Захар уговорил командира разведвзвода лейтенанта Антонова взять его с собой на задание. Задание было не сложное, необходимо было дождаться в условленном месте, в районе линии фронта, группу разведчиков, принять «языка» — немецкого офицера, захваченного в плен и доставить его в расположение штаба. Единственным осложнением операции было то, что немецкие части занимали на этом участке фронта более выгодное стратегическое положение и контролировали позицию с небольшой высоты, а поменять место перехода разведчиками линии фронта, было невозможно из-за того, что у них был повреждён передатчик. Когда, две недели назад операция только планировалась, диспозиция фронта была несколько иная и тогда это место подходило идеально. В последнем эфире, когда связь уже была односторонней, разведчики упомянули о планшете с секретными картами, захваченными вместе с «языком». Командир развед роты, капитан Авдеев придавал этой карте важное значение. Если окажется, что на ней указаны дислокации немецких подразделений и аэродромов, это очень упростит готовящееся наступление нашей дивизии.
Легко всухомятку поужинав и ещё раз проверив оружие, отряд отправился на задание. Часть дороги они ехали на дрезине, оставшуюся до линии фронта — бегом. В заданный квадрат, как и планировалось отряд вышел когда настали сумерки. Без шума устроившись в глубоком окопе, солдаты в ожидании условного сигнала, внимательно вслушивались в тишину. До встречи оставалось меньше часа. Темноту ночи, постоянно резал яркий свет прожектора с немецкой стороны. Луч медленно, метр за метром ощупывал землю, выхватывая из темноты столбы с колючей проволокой, брошенную технику, бездонные воронки от тяжёлых авиабомб.
— Они здесь, — неожиданно громко сказал старший группы, младший лейтенант Антонов, — всем внимание, начинаем отвлекающий манёвр.
В воздух одна за другой, взлетело две осветительные ракеты, а затем Зинчук поднял над головой ППШ и не глядя выпустил в сторону немцев, обойму трассирующих пуль. Смысл манёвра заключался в том, что бы отвлечь немцев на себя, тем самым ослабив их внимание, на участке прохода линии фронта разведгруппой.
— А теперь все на дно, быстро…
Тишину разорвал оглушительный свист и сразу за ним взрыв:
— Миномётами утюжат, зараза, — выругался Зинчук, — всем рассредоточится, Пандир ко мне!
Снаряды падали один за одним, иногда так близко, что солдат обдавало градом земли. Захар вдруг вспомнил ту самую бомбёжку, мгновенно оживший в нём ледяной страх вжал его спиной в холодную стену траншеи. В себя его привёл голос Антонова, офицер орал ему прямо в ухо, перекрикивая вой миномётных снарядов:
— … Помнишь я показывал на карте церковь…
Прогремел взрыв.
— … Не высовывайся из окопа, пригнись и беги туда, здесь сейчас будет жарко. Постарайтесь доставить «языка» к утру, это очень важно и планшет…
Поделиться книгой: