Золотое Дѣло

— Война была…

Захар никак не мог уснуть на новом месте, то ли слишком мягкий матрац, то ли необычная тишина и переполненный озоном, непривычно чистый воздух, то ли впечатления нескольких последних часов, не отпускали его в царство морфея. Заложив руки за голову, он лежал на постели в расстёгнутой гимнастёрке и всё прогонял перед глазами насыщенный событиями прошедший вечер. Как пожилая женщина, открывшая дверь, в которую они постучались, обняла Рощина и долго не отпускала, сотрясаясь в беззвучном плаче. Как придя в себя, она суетливо накрывала стол белоснежной скатертью. Как затем будто бы вспомнив о чём-то важном, достала из шкафа два хрустящих чистотой полотенца и не взирая не протесты выгнала их мыться с дороги к колонке во дворе. Как пока их не было, она бегала по соседям собирая хлеб, картошку, водку… А потом они сидели за столом в полукруглой комнате, под розовым парашютом абажура и слушали Анну Кирилловну, рассказывающую о том, чём они даже не догадывались там, на фронте — тыловом голоде, уголовном бесприделе, уличных расстрелах… Захар немного посидел и ушёл, сославшись на усталость, а за дверью ещё долго раздавались приглушённые голоса.

Оставшись один мальчик вспомнил маму и отца, на миг представил как бы они сейчас радовались встрече с ним. На глазах непроизвольно выступили слёзы, но не скатились, а так и высохли на ресницах. Он вдруг очень явно ощутил запах той, самой последней халы, перемешавшийся с дымом их сгоревшего дома. За окном внезапно прогремел пушечный выстрел, за ним ещё и ещё. Захар вскочил и подбежал к окну, над Москвой висел Салют Победы. В эту минут в комнату влетел Рощин, схватив Захара за руку он без слов потащил его на крышу. Там уже были люди, задрав головы они с надеждой смотрели в расцвеченное фейерверком бескрайнее московское небо.

Уснуть так и не получилось. У Захара разболелась голова, он открыл окно, придвинул к нему табурет, сел облокотившись локтями на подоконник и закурил, выдыхая дым в мирную Московскую ночь.

— Мне никогда не нравилось курить табак, — услышал он позади себя голос дедушки, — от него только запах противный да зубы желтеют…

— Погоди, ведь ты сам мне рассказывал, как вы с Кемалем курили кальян.

— Ну во-первых это было всего несколько раз, а во-вторых, — дед хитро ухмыльнулся, — курили мы далеко не табак…

Они немного помолчали, потом старик продолжил:

— Захарка, ты видел, там часы напольные в углу?

— Видел…

— Это «Реджина Зонг», я уже заглянул в них — механизм живой, а вот фрикцион износился, да и вилка чуть погнулась. Ты почини их завтра. Это нехорошая примета, когда в доме часы стоят. И кстати посоветуй переставить их подальше от окна; там влага…

— Хорошо дедушка, — Захар задёрнул тяжёлые гардины и пересел на кровать, — а теперь рассказывай…

— Мы опять шли, но в этот раз нам было много легче. Перед выходом из города Яков купил запряжённую мулом арбу, а я американский велосипед «Savoy», который кстати пришлось оставить, как только мы выехали за городские ворота.

— Подожди-подожди, дедушка, — прервал его Захар, — последний раз ты остановился на том, как переехал жить к Кемалю.

— А по-моему нет… — старик на мгновение задумался. В свете уличного фонаря, проникающего в комнату через неплотно задёрнутые гардины, было видно как он улыбнулся, — ты наверное заснул, а я продолжал говорить. Ну хорошо, придётся пересказать двух словах. Я действительно поселился в мастерской у Кемаля. Мы стали работать вместе, его жена Марьям с двумя помощницами, торговала в лавке, а мать присматривала за детьми и хозяйством. С каждым днём моё мастерство оттачивалось и в последнее время, Кемаль стал доверять мне самые сложные заказы. Я по-настоящему увлёкся ювелирным искусством, проводил в мастерской всё светлое время дня, а когда темнело, при свечах рисовал, придумывая новые детали, которым всегда уделял много внимания. Кемаль не уставал меня нахваливать и продолжал обучать, самые сложные элемнты я записывал или зарисовывал в альбом. Предметом моей особой гордости стал золотой медальон с платиновыми вензелями и плоским алмазом, встроенным в крышку. Я сделал его по заказу того самого европейца, которому мы отремонтировали часы, а цепочку к нему подобрал из своего ассортимента, Кемаль. Это было первое изделие, которое я подписал своим именем.

Как-то раз в лавке Кемаля появились Яков. Это было странно, потому что обычно днём, брат был очень занят. Он вызвал меня из мастерской и мы вместе с ним перешли через дорогу в чайхану хромого друза Али, чтобы попить зелёного чая и поговорить в тишине и прохладе. Там, в тени огромного, оливкового дерева, брат напомнил мне о конечной цели нашего путешествия, сказал что хочет вскоре тронуться с места и спросил, сколько времени мне потребуется на сборы. Я подумал, что нескольких дней, мне хватит, чтобы закончить начатую работу, вообщем мы решили двинуть в дорогу, через три дня. Уже на улице я увидел, что брат как-то неуверенно мнётся, вроде бы хочет мне ещё что-то сказать, но не решается. Я не стал его ни о чём расспрашивать и мы распрощались.

Брови Кемаля изогнулись мусульманским полумесяцем, когда вечером того же дня, я сказал ему, что собираюсь уезжать. Сперва он попытался меня остановить, но быстро осознав бесполезность уговоров, неожиданно попросил меня задержаться на неделю. Я легко согласился и написал брату записку, которую Исмаэль, средний сын Кемаля, тут же отнёс Якову. Следующим утром Кемаль собрался в дорогу. Он передал мне все свои заказы, попросил присматривать за лавкой, поцеловал по очереди всех своих сыновей и уверенно вышел за дверь. Вернулся он через шесть дней, покрытый с головы до ног дорожной пылью, похудевший, но счастливый. Выпив одним глотком целый кувшин воды, он достал из заплечной сумки большую шкатулку, изготовленную из полированного, орехового дерева и протянул её мне. Открыв медные защёлки, я потерял дар речи — в ней были ювелирные инструменты из дамасской стали. Придя в себя от радости, я её рассмотрел. Шкатулка была оббита изнутри красным шёлком и состояла из нескольких, отдельных ярусов. В каждом ярусе были вырезаны индивидуальные углубления, для каждого инструмента. Здесь были разнообразные держатели и зажимы, надфили всевозможных профилей и насечек, набор плоскогубцев и кусачек для загиба деталей, шпиц-ножницы с короткими ручками, пуансоны для штамповки, молотки с бойками различных форм, штихель для гравировки и даже маленькие тиски. В нижнем ярусе находилось самое ценное — измерительные инструменты и настольные весы с разновесами. Я вертел их в руках, гладил пальцами и даже нюхал, рядом стояли Кемаль и Марьям, их глаза светились радостью, от моего маленького счастья.

На следующий день мы уехали. Прощание было долгим, казалось простится с Яковом и Ясминой, собрался весь Дамаск. Их соседи загрузили арбу продуктами, водой и вином, Кемаль не смог оставить лавку и мы тепло попрощались с ним и Марьям, прямо в мастерской. А вот Исмаэль провожал нас до самых городских ворот. И его преданность была вознаграждена, он получил в подарок мой велосипед, потому что прямо за городским воротами, мощёная песчанником дорога, превращалась в пыльную, разбитую верблюжью тропу…

Старик остановил, чтобы убедится, что мальчик не спит. Пользуясь паузой, Захар задал ему вопрос:

— Дедушка, а помнишь, тогда в чайхане, Яков тебе что-то не договорил?

— Уже в дороге я узнал, что Ясмина беременна. Кстати именно поэтому, он так торопился с отъездом…

В сентябре 45-го, Захар пошёл в школу. Его взяли в десятый класс двенадцатилетки, треть его одноклассников были фронтовики, награждённые боевыми орденами и медалями. Он жадно учился, втягивал, вбирал, впитывал в себя знания. Ночи на пролёт он читал, не желая тратить время на сон. Ему казалось, что новые знания заполнив собой мозг, вытеснят из памяти тоску по погибшим родителям, душевную боль и не проходящее горе. Но память не уходила, она давила гнетущим грузом, не давая вздохнуть во всю глубину лёгких. Она до дрожи в суставах, окружала ледяным страхом одиночества, стальной судорогой сводила сердце. Он пил водку, она помогала, притупляя ноющую боль оголённых нервов, но не на долго. Хмель быстро проходил, а боль возвращалась, и жгла ещё больнее, как по живому.

Рощин видел и понимал его борьбу, он пытался говорить с Захаром, но всегда натыкался на каменную стену. Однажды на трамвайной остановке, к Алексею Петровичу привязался бездомный калека, их тогда много было по всей Москве, да и по всей стране конечно. Калека протягивал полковнику затёртые карманные часы, предлагаля купить их или поменять на водку. Вечером, когда Захар вернулся из библиотеки, Рощин зашёл к нему в комнату:

— Посмотри вот, приятель попросил помочь с ремонтом, — не моргнув глазом соврал он, — никакой спешки нет, когда будет время…

— Я сделаю… — взяв часы в руки Захар внимательно посмотрел на циферблат, затем чуть встряхнул, приложил их к уху, другое ухо прикрыл ладонью свободной руки и прислушался.

Ночью, видя что в комнате Захара горит свет, Рощин тихо отворил дверь. Захар сидел за столом, разглядывая в лупу разобранный механизм. Было очевидно, что мальчик совершенно счастлив. На миг Алексею Петровичу показалось, что Захар кого-то внимательно слушает. Он отступил назад и бесшумно прикрыл дверь. С этого дня, часы у его приятелей, стали «ломаться» раз в неделю.

Анна Кирилловна, привязавшись к Захару, полностью оградила его от бытовой суеты. Добровольно взвалив на себя заботу о талантливом, по словам её сына, мальчике, она дала ему тем самым возможность, сконцентрироваться на учёбе. Получив аттестат зрелости, он подал документы на Исторический Факультет, Московского Государственного Университета. На вступительные экзамены Захар приехал на стареньком велосипеде Алексея Петровича…

Так называемое «Трофейное Дело», длилось почти год. Тогда у маршала Советского Союза, Георгия Константиновича Жукова, конфисковали несколько коробок с ювелирными изделиями и драгоценными камнями, ковры, сундуки с тканями и шубами, сотни вывезенных из Германии картин и гобеленов, 55 ящиков посуды и 20 охотничьих ружей. Суда над Маршалом Победы, разумеется не было. Его пожурили на Политбюро, заставили написать объяснительную записку и отправили сперва в Одессу, а потом на Урал, руководить военным округом. Почти все его помощники отправились, вместе с ним, но только не мягким вагоном, как их шеф, а этапом и под усиленным конвоем комендантской роты. Алексей Петрович Рощин, тоже проходил по делу, но не свидетелем, а соучастником.

За день до ареста, о котором Рощин явно догадывался, он попросил Захара позаботится о матери. Они сидели на кухне, пили густой, самоварный чай, в углу, будто улавливая настроение хозяина, мрачно передвигали золочённые стрелки, отремонтированные Захаром «Реджина Зонг». Алексей Петрович был настроен философски, казалось он сознавал необратимость того, что с ним скорее всего произойдёт и бесполезность любого противостояния. Он также предполагал, что это их последний разговор:

— Я не говорю вычеркнуть из памяти, ни в коем случае… Ещё кто-то из античных мудрецов сказал, что человек забывший своё прошлое, не имеете будущего! Но если ты будешь жить прошлым, то навсегда в нём останешься, причём глубоко несчастным человеком. И ни твоя злость, ни обида, не помогут тебе избавится от этого груза…

— А что поможет?

— Не знаю, наверное работа, точнее даже не работа, а дело! Я бы сказал любимое дело…

Они пришли посреди ночи, по-хозяйски шумно вошли, с порога привычно показали ордер на арест и обыск. Сонные понятые, новые соседи Рощиных, с любопытством поглядывали на деловито снующих по квартире милиционеров. Анна Кирилловна сидела в ночной рубашке рядом с сыном посреди кухни и держала его за руку. Захар подошёл и заботливо накрыл её плечи клетчатым пледом, она даже не шелохнулась. Длинный столбик пепла, с папиросы Алексея Петровича упал не белую скатерть. Они методично перевернули вверх дном всю квартиру, разбрасывая вещи, книги, дорогие сердцу матери фронтовые письма. На полу небрежно валялось зимнее пальто Анны Кирилловны, сперва его переступали, затем бросили, наступали прямо на него, на слежавшийся каракуль воротника, крупные блестящие пуговицы. Закончив обыск милиционеры конфисковали толстый журнал заполненный записями, коробку фотографий и дюжину ручных и карманных часов, а также четыре будильника, почему-то показавшиеся подозрительными. Один будильник жалобно зазвенел, когда его швырнули в ящик с вещдоками.

По окончанию процесса, приговором военного трибунала, Рощин был лишён правительственных наград и получил 15 лет строгого режима. Режим, кстати, усилили за особо крупные размеры хищений. Но лагерей Алексей Петрович избежал, он неожиданно скончался в следственном изоляторе Лефортовской тюрьмы, от кровоизлияния в мозг, за три часа до окончательного оглашения приговора. Смерть его была на удивление своевременной. Выжившие участники этого дела, много лет спустя, объяснили Захару, что таким традиционным для СССР образом, Алексея Петровича лишили последнего слова, а полковнику Рощину, было что сказать и не только о великом полководце Жукове. Рощина похоронили на Даниловском кладбище, процессия состояла из двух человек…

Анна Кирилловна пережила сына на пять лет. Все эти годы она сильно болела, последние шесть месяцев почти не выходила из больницы. По её просьбе, её отпели в старенькой часовне Даниловского монастыря. После похорон, Захар ещё долго не шёл домой, кормил карамелью храбрых белок, бродил между двумя, дорогими ему могилами, вспоминал выцветающие из памяти лица своих… Внезапно он услышал рядом с собой, тихие шаги.

— Дедушка!? — он вздрогнул от неожиданности.

— Не пугайся Захарка, это я…

Захар не отрываясь смотрел на старика, тот совсем не изменился, ну может стал немного меньше.

— Почему ты не приходил все эти годы?

— Давай присядем вон там, — старик указал на скамейку между двумя молодыми берёзками, — что-то у меня поясница разболелась…

Они сели, старик кряхтя облокотился на спинку и вытянул ноги, Захар потянулся за сигаретами.

— Только не кури, ради Бога, это же кладбище…

Захар послушно спрятал сигареты в карман.

— Мне показалось, я отвлекаю тебя от главного…

— … Захар молчал, не отрываясь глядя в выцветшие глаза деда.

— Ну как бы тебе объяснить, я не хотел отвлекать тебя от жизни!

— А сейчас? Сейчас ты хочешь отвлекать меня? — в словах Захара чувствовалось горечь обиды.

— Нет, не хочу, я просто очень соскучился, — старик улыбнулся, — прости меня за эту слабость… — и примирительно добавил, — ты помнишь на чём мы остановились?

— На том, что Ясмина беременна…

— Да действительно, и брат сказал мне об этом только в дороге. Но к тому времени я и сам уже догадался. Яков стал как-то чересчур бережно к ней относиться, например не разрешал ей долго быть на солнце, а на ночь укрывал её дополнительным одеялом. Было видно, что это иногда раздражало Ясмину, но она никогда ни перечила его словам, только нежно улыбалась. Однажды проснувшись ночью, в мерцании затухающего костра, я увидел, как Ясмина приподнявшись на локте, гладила спящего брата ладонью по щеке и что-то шептала, может молилась…

— Нет дедушка, мусульмане так не молятся… — поправил старика Захар.

— Хм… Я знаю, но мне всё же показалось, что она обращалась за советом к Богу…

Потом было много чего… Захар закончил университет, остался аспирантом на кафедре, стал собирать материал для научной работы. В этот же год умер Сталин, посмертно превратившись из отца народов в деспота и тирана. Вместе с ним канули в лету главные события сталинской эпохи — коллективизация, индустриализация и массовые репрессии. К удивлению большей части советских людей, жизнь после смерти гениального полководца, корифея всех наук, друга детей и физкультурников, не остановилась. А даже наоборот! По стране семимильными шагами, одна за другой, триумфально шествовали пятилетки. Народ выполнял и перевыполнял планы партии, участвовал и побеждал в соцсоревнования, поворачивал вспять реки и двигал в заданном направлении горы.

Занявший освободившееся на Олимпе место Никита Хрущёв, быстренько заклеймил позором и предал анафеме своего бывшего начальника. Прослыв либералом, он засадил страну маисовыми злаками, типовыми панельными пятиэтажками и баллистическими ракетами, а потом окружил её высоким, «железным занавесом». Вскоре полетел в космос и главное вернулся оттуда назад, первый космонавт-землянин Юрий Гагарин.

Захар много работал, он защитил кандидатскую диссертацию, колесил по стране, участвовал в научных симпозиумах, консультировал столичную киностудию. Его компетентность в кругах коллекционеров была неоспоримой, к его рекомендациям прислушивались столичные антиквары, в нескольких случаях с ним совещались товарищи из МВД и Шереметьевской таможни.

Тем временем Никиту Хрущёва сместили на заслуженный отдых, а «свято место» занял опытный аппаратчик и бывший гвардии-полковник, азартный доминошник и заядлый охотник, ценитель дружеских застолий и заграничных автомобилей, любимец женщин и преданный болельщик ЦСКА, обаятельный Леонид Брежнев. Его действительно любили в народе, на выборах его кандидатура, собирала самое большое в мире количество голосов. Его выдающиеся заслуги перед Родиной и партией, его литературный талант и мудрое управление экономикой и внешней политикой страны, возродили в народе полузабытый жанр анекдота. Генсек обладал твёрдым характером, не отдал Прагу чехам, Будапешт венграм, а Вьетнам американцам. Дорогой Леонид Ильич, поддерживал дружеские отношения с мировыми лидерами, Анастасио Сомосой и Пол Потом, Мао Цзэдуном и Ким Ир Сеном, Менгисту Хайле Мариамом и Фидельем Кастро. К концу карьеры, кроме множества премий в области литературы, науки и культуры, Маршал Советского Союза Л.И.Брежнев, заслужил более двухсот орденов и медалей, это намного превышало количество наград всех руководителей стран Варшавского Договора, вместе взятых.

Получив докторскую степень Захар женился, но семейная жизнь не заладилась. Какое-то время он держался, доставал стиральную машину и пылесос, убеждал себя что счастлив, что рядом жена, а это самое главное. Вскоре не выдержав конкуренции с любимым делом, жена разорвала узы Гименея. Вернувшись из короткой командировки он просто не нашёл ни её, ни её вещей. Не было даже банальной, прощальной записки, только над кухонным столом к стене была приклеена вырванная из паспорта страничка с печатью о законном браке. Захар с облегчением вздохнул и ещё глубже окунулся в науку, в свой мир, где кроме работы и книг, его мало что интересовало. Так или иначе, меньше чем за год, он и не заметил, как снова остался один. Бытовая суета недолгого супружества посеяла панику в его душе, иногда в его жизни появлялись женщины, но длительные отношения с ними никак не складывались.

Между тем безвременно покинувшего бренный мир Брежнева, заменил Юрий Владимирович Андропов. Он обладал скорым умом и связной речью, выделялся интеллектом на фоне остальных членов Политбюро, располагал замашками государственного и политического деятеля, имеющего новые цели. Правда вот для достижения этих новых целей, он использовал старые, проверенные его предшественниками методы — лагеря и психиатрические больницы. Новые цели на поверку тоже оказались давно забытыми старыми — борьба с диссидентским движением, ужесточение идеологического контроля и репрессии против инакомыслящих. И хотя цена на водку была снижена уже в первые месяцы правления, новый генсек так и не снискал любви ни у обычных граждан, ни у своих партийных товарищей. Страх был, а вот с уважением и всенародной любовью кремлёвские идеологи подкачали. И тогда страна вздрогнула, ведь из памяти многих ещё не стёрлись лихие Сталинские годы. Вскоре, после того как доблестные советские асы подбили южнокорейский пассажирский Боинг, вздрогнул весь остальной мир. Но грандиозным планам Андропова не суждено было сбыться. У него отказали почки и не пробыв у власти и трёх лет он занял почётное место на кладбище у Кремлёвской Стены.

В наследство от Андропова, Константин Устинович Черненко получил личные апартаменты в Центральной Кремлёвской Больнице с круглосуточно дежурившей бригадой реаниматоров. Новый лидер оказался болезный и не злой. И хотя был он герой и орденоносец, у советского народа — вечного строителя Коммунизма, складывалось впечатление, что престарелый генсек боится даже собственных тапочек. За год с мелочью Константин Устинович многого не успел — «сгорел» как говориться, на работе. Его главными достижениями можно считать бойкот олимпийских игр в Лос-Анджелесе и расстрел бывшего директора Елисеевского гастронома.

С недавнего времени страной руководил относительно молодой, но принципиальный коммунист, некто Михаил Горбачёв. Он с места в карьер взялся за реформы. В первую очередь он решил перестраивать не построенное…

На встречу с Витольдом Мазуром, Захару пришлось ехать в Ленинград. Витольд Адамович Мазур, ювелир и коллекционер, признанный знаток и компетентный специалист в области ювелирных ценностей, положил медальон на зелёную бархатную салфетку и со всех сторон рассматривал его в лупу.

— Желаете чай с лимоном? — ювелир оторвался от лупы и посмотрел на Захара, большими, прозрачными глазами.

— Нет спасибо…

— А я желаю! Чай попил — душа согрелась, — проговорил он с едва уловимым акцентом.

Чудом выживший офицер Войска Польского, выучил русский язык в Норильлаге. Вышел он по амнистии 53-го, но в Польшу не вернулся, страшился упрёков в том, что остался жив. Поселился он в Ленинграде, не далеко от собора Успения Пресвятой Девы Марии, но в церковь не ходил…

— С ним должна быть цепочка, — проговорил он, не отрывая глаз от медальона.

— К сожалению она не сохранилась.

— Как жаль, как жаль. Ну что ж, интересная вещь, и знаете чем? — не дождавшись ответа Витольд Адамович продолжил, — медальон работы начала 19 века, а камню лет триста, а то и больше. К тому же шлифовка не российская и не европейская, скорее это Восток…

Коллекционер отложил лупу и водрузил на нос очки, в тонкой металлической оправе.

— Сейчас почему-то принято считать, что в украшении главное масса золота и количество бриллиантов, на самом деле совсем не так, главное это божий дар и руки мастера, — он наклонил настольную лампу, — вы только взгляните на исключительной красоты и тонкости, платиновые накладные вензеля! Ведь они уникальны, хотя бы тем, что выполнены в ручную, а не штампом. Видно мастер придавал большое значение деталям, таких сейчас почти не осталось… Обратите также внимание на то, что бриллиант совсем не играет, хотя большой и чистый, знаете почему?

— Наверняка это связанно с освещением, — то ли спросил, то ли ответил Захар.

— Вы правы, — Витольд Адамович удовлетворённо кивнул, — в семнадцатом веке не было электричества и алмазы гранили под огонь восковых свечей… — он внезапно замолчал, — погодите, а ведь он с секретом…

Держа медальон двумя пальцами, он аккуратно открыл крышку, затем пинцетом нажал на едва видимый крючок. Ничего не произошло. Тогда он окунул краешек пинцета в баночку с машинным маслом и провёл им по окружности медальона и по пружинке крючка, затем ещё раз на него нажал, теперь потайная крышка легко поддалась. Под ней оказалась вырезанная под внутренний размер, очень чёткая фотография. Витольд Адамович протёр пинцет салфеткой и зажав им карточку легко вытащил её под зажимов. На ней были изображены женщина в шляпке и мальчик, на фоне дома с острой крышей. На оборотной стороне была надпись, сделанная каллиграфическим почерком.

— Понимаете немецкий? — спросил коллекционер, внимательно разглядывая снимок.

— Нет…

— Ну тогда с вашего позволения…

Он быстро прочитал и тут же перевёл: «Дорогому Эрику от Греты и Петера! Это мы у стариков-Кёлеров. Лейпциг. 1943 год.»

Захар машинально потянулся за сигаретами, быстро прикурил, глубоко затянулся и задержал дым в лёгких на сколько хватило сил. Перед глазами стояли стёртые до крови ладони, Эрика Кёлера…

— А вот ещё очень интересная и важная деталь, — продолжал Витольд Адамович, допивая чай, — посмотрите вот здесь видно клеймо автора, которое раньше было закрыто снимком, — он опять снял очки и взял в руки лупу, — «Д.Пандир, 1898» Видите я ошибся всего на два года… — неожиданно глаза коллекционера округлились, — погодите… Матка-Бозжка… Иезус Мария, да ведь этот медальон изготовил ваш…

Пообедав в кафе с легендарным названием «Общепит», тем же вечером, Захар вернулся на Московский Вокзал, где у перрона нервно вздрагивала от нетерпения «Красная Стрела».

В купе его уже ждал дедушка.

— Почему ты не рассказал мне об этом? — Захар закрыл дверь и снял пиджак.

— Ты должен был всё узнать сам…

— Ну хорошо, я узнал. Теперь ты можешь рассказать?

— Пожалуйста, но рассказывать в общем-то нечего. Того европейца, что заказал медальон, звали Герр Кёлер. Бриллиант он привёз с собой, по его словам этот камень принадлежал его семье на протяжении трёх столетий. А медальон он хотел подарить жене, которая вскорости должна была разрешиться от бремени. Это всё…

Захар расслабил узел галстука и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки:

— Я пойду в ресторан «Боржоми» куплю, — он достал кошелёк из внутреннего кармана пиджака, — и попрошу анальгин у проводника, что-то голова разболелась.

Он вышел, закрыв за собой дверь. Оставшийся в купе растерянный старик, не моргая уставился на подсвеченный фонарями перрон Московского Вокзала. Поезд легко качнулся и медленно тронулся с места, из вокзальных динамиков гремел «Гимн великому городу» Глиэра.

Вернувшись в купе, Захар выключил радио и не раздеваясь прилёг на полку. Головная боль медленно проходила, он прикрыл глаза…

То, что мы уже на земле предков ни я, ни Яков не сомневались. Это чувствовалось по низкому небу, по языковой разноголосице, по узнаваемым лицам. Из воды Галилейского моря, словно греясь на солнце, выступали покатые спины крупных и мелких валунов, они тянулись вдоль берега, сливаясь с горизонтом. Пахло рыбой и водорослями. С минарета надоедливо пел муэдзин, напоминая правоверным магометянам о времени вечерней молитвы. Низкое оранжевое солнце, ласкало длинными лучами маленькие деревеньки, выросшие на окружавших море холмах, будто раскинутые Аллахом кости. В окнах самых зажиточных домов вспыхивали и мерцали свечи. Чистый воздух дрожал, как марево после жары, небо медленно укрывало землю, плотным арабским атласом.

Мы решили заночевать у стен крошечного, католического монастыря ордена Святой Ядвиги Силезской, расположенного у подножья двух холмов, похожих на спящего верблюда. Ясмина уже вторую неделю плохо себя чувствовала, у неё постоянно кружилась голова, она почти ничего не ела. Когда солнце окончательно скрылось за горами, из ветхих монастырских ворот вышла монахиня и направилась к нам. В сухой ладони, она механически перебирала сандаловые чётки. Она поздоровалась с нами на польском языке, мы представились, услышав нашу фамилию она перестала перебирать чётки и медленно перекрестилась, не сводя с нас глаз. Потом обратилась к Ясмине на фарси. Немного поговорив с ней и скользнув взглядом по её бледному лицу и округлившемуся за последнее время животу, настоятельница монастыря, пани Ангелика, пригласила Ясмину на ночлег в монастырь, предложив ей горячий ужин и баню. Мы проводили их до ворот, у входа мы остановились.