- Были. На них Геннадий Васильевич совсем случайно наткнулся. Стал как-то разбирать ящик с книжным хламом, что я в Чите купил, потом кличет меня: "Гляди-ка, Яков, вот так находка!".

- Скажите, не было ли среди этих бумаг завещания декабриста Завалишина?

- Как? Завалишина? - старик, морщясь, напряженно пытался освежить что-то в памяти. Потом вздохнул: - Нет, не упомню.

- Подумайте, мы вас не торопим.

Однако воспоминания расстроили старого книжника, он горестно качал головой и все повторял:

- Извиняйте, не могу припомнить. Стар стал. Да разве все упомнишь... Может, в музее знают.

Максимов и Чернобровин, поблагодарив старика, уехали. А Успенский, погасив свет, долго ворочался на своем диване, кряхтел. Как открывшаяся старая рана, мучило его сожаление об утраченной книжной Голконде24.

***

... А в это время полковник в своем кабинете досказывал старшему лейтенанту Чернобровину то, о чем не догадывался старый букинист и что являлось истинной подоплекой этой беспрецедентной сделки.

- Есть еще кое-какие материалы о судьбе егудинской библиотеки. Вот описание егудинского собрания на английском и русском языках, составленное господином Грабиным, - полковник положил на стол монографию, полученную от Гольдман. - Обратите внимание: место издания - Вашингтон, год 1905. Она выпущена еще до покупки библиотеки. Значит, там давно уже целились на это собрание. Зачем оно понадобилось им?

- Культурная ценность? - высказал предположение Чернобровин.

- Как бы не так! Сама по себе такая библиотека, продаваемая за бесценок, являлась, конечно, лакомым куском. Но все-таки не в этом соль. Грабин сам проговорился об этом в своей монографии: "Библиотека г. Егудина весьма богата книгами по Сибири - путешествиями, сочинениями по истории, археологии и геологии Сибири". Среди рукописей имелись уникальные описания Сибири и омывающих ее морей, там содержались указания на местонахождение природных сокровищ, дислокационные документы. Вот что интересовало американскую разведку.

Налицо диверсия, проведенная открыто и безнаказанно. Не было никакой романтики - ни масок, ни потайных ходов, ни револьверов, ни отмычек. Из-за невежества царя и тупости его чиновников, буквально на глазах, среди бела дня "увели" за границу библиотеку, за которой утвердилась слава "сибирской литературной Третьяковки", собрание, представившее национальную ценность. Вот вырезка из журнала "Сибирские вопросы". Видите, что писали тогда здравомыслящие люди: "В Америку увезена знаменитая библиотека г. Егудина. Все тяжелые последствия этого станут еще более ясны будущему поколению... Оно оценит этот факт и горьким словом помянет своих отцов".

- Как в воду глядели!

- Еще бы! Да, теперь стало куда "более ясно". Грабин сдержал свое слово. Егудинское собрание, попав в одно из крупнейших книгохранилищ мира, где насчитывается 35 миллионов различных печатных изданий, не растворилось в этом океане книг. Вся литература и рукописи, касающиеся Сибири, были тщательно отсортированы, а затем поступили в распоряжение известного рода "специалистов" и "экспертов", чтобы служить самым темным и низким замыслам против нашей Родины. Именно в этом тяжкая сторона совершенного преступления. Вольно или невольно Егудин стал пособником тех, кто точит зубы на богатства сибирской земли. Да что с Егудина спросить, когда само царское правительство за гроши разбазаривало русские территории. Вспомните хотя бы историю с продажей Аляски25.

- Все понятно, Ефим Антонович. Теперь и дело получает новое освещение.

- Безусловно. И Сухорослов становится на свое место. Казалось бы, зачем ему завещание? Он только пешка, действующая по чужой указке. По своим моральным данным Сухорослов - находка для врага. А кому нужно завещание догадаться нетрудно, ведь в нем содержатся какие-то ценные данные о Сибири и бывших русских владениях на Аляске.

- Что же они хватились искать завещание только теперь, через полсотни лет?

- На это может быть один ответ: только недавно в егудинских материалах там, за рубежом, были обнаружены сведения о существовании такого завещания и его содержании. Данные, надо полагать, не утратили значения до сих пор. Игра стоит свеч, средствами решили не стесняться. Дело, как видите, далеко перерастает рамки простой уголовщины и принимает политический характер. Но тут уже не наше поле деятельности и надобно информировать органы безопасности. Я сегодня доложу генералу. Но вы ни в коем случае не демобилизуйтесь, продолжайте свое, время терять нельзя. Съездите еще раз в музей, разузнайте возможно подробнее о завещании.

7. Первое свидание

В музее никто ничего не знал о завещании; такой документ ни по каким инвентарным книгам не значился. Однако к помощи историков прибегать не пришлось. Чернобровину позвонили из клиники и сообщили, что Ковальчук окончательно пришла в себя и к ней может быть допущен следователь, но только на очень короткое время. Захватив снимок последнего листа рукописи, Чернобровин помчался в больницу.

Зинаида Васильевна лежала в отдельной маленькой палате. Теперь, когда лицо Ковальчук не было залито кровью, она была очень привлекательна, даже в рамке бинтов. На нежные щеки уже возвращался румянец, особенно хороши были глаза - большие, серые, с длинными ресницами.

"Хороша, как божий день!" - подумал Чернобровин.

Ковальчук, заметив под халатом форменный китель, спросила тихо:

- Вы из органов?

Голос был грудной, мягкий.

- Да, - сказал старший лейтенант, садясь к изголовью.

- Вас, вероятно, прежде всего, интересует, кто был ночным посетителем музея?

- Мы уже знаем это, - ответил старший лейтенант.

Она удивленно подняла брови:

- Он задержан?

- Пока нет. А что вы могли бы оказать о нем? Ковальчук на миг задумалась.

- Мне мало приходилось сталкиваться с ним по работе.

- Что он представлял собой как человек? Как художник?

- Ну, какой же он художник. Это чересчур громко. Так, кое-каких верхов нахватался, вообще - малокультурный тип. Зато с замашками стиляги и с какими-то комичными претензиями на оригинальность.

- Вам не приходилось встречать его после увольнения из музея?

- Как-то в выходной день случайно увидела его на рынке. Он продавал стенные коврики собственного изделия, знаете, такие - с красавицами, розовыми лошадьми и лебедями...

- Да-а-а, - задумчиво протянул Чернобровин. - "Оригинальная" личность. Докатился...

Ковальчук вздрогнула:

- Право, мне не только говорить, но и вспоминать о нем не хотелось бы...

- Извините, Зинаида Васильевна. Оставим Сухорослова, сейчас важно другое. Прошу не обижаться, но нам пришлось побывать в вашей комнате и познакомиться с вашей рукописью, этого требовал ход следствия. Вы в ту ночь сидели над своей работой, потом спустились в зал, оставив недописанную страницу. Так?

- Да.

- Меня интересует текст этой страницы. У нас очень мало времени, Зинаида Васильевна, и объяснять подробно некогда. Скажу кратко: эта страница исчезла. Вы хорошо помните, что писали?

- Примерно.

- Не напрягайте память! У меня есть неполный текст, я буду читать его вам, а вы подсказывайте недостающие слова. Речь идет о завещании Завалишина. Вы цитируете высказывание декабриста Муханова: "Признаюсь, я впервые встретил выражение воли, изложенное в столь...".

- Необычной форме...

Полностью восстановленный текст выглядел так: "Признаюсь, я впервые встретил выражение последней воли, изложенное в столь необычной форме. Если те, кому адресовано это завещание, сумеют прочесть его, то получат чрезвычайно ценные сведения о месторождениях золота и нефти на Аляске, а в Сибири - драгоценных минералов".

- Кажется, все? - спросила Ковальчук.

- Почти. Вот еще в конце. Вы указываете, что часть архива Егудина не ушла за границу. "Следовательно, завещание должно было бы находиться..." Где?

- Среди писем декабристов Якушкина, Беляева, Репина и других рукописей, национализированных в 1920 году и вместе с остатками библиотеки Егудина переданных Крутоярскому музею. К сожалению, этот интереснейший документ не удалось обнаружить до сих пор.

Чернобровин вскочил:

- Как?! Не удалось обнаружить?!

- Ну да. Что вас так удивляет?

- Значит, завещание не найдено?

- Нет.

- И вы не знаете, где оно? - спросил Чернобровин с явным сожалением.

- Мне знаком в этом фонде каждый листок, относящийся к декабристам, там нет ничего похожего. Не исключена возможность, что оно было сожжено...

- Кем?

- Это, видите ли, темная история, - сказала Ковальчук. - В 1918 году в Москве, в квартире дочери Завалишина - Еропкиной, было уничтожено больше двухсот писем декабристов, адресованных Завалишину. Там были письма Николая и Михаила Бестужевых, Кюхельбекера, Оболенского, Трубецкого... Обстоятельства, при которых погибли эти документы, точно не выяснены. Среди них могло находиться и завещание. Это, впрочем, только догадка. А как хотелось бы знать его содержание! Этот документ, несомненно, позволил бы добавить яркие штрихи к характеристике Завалишина. Но я, кажется, разочаровала вас?

- Что вы, Зинаида Васильевна! Безмерно вам благодарен. Еще один вопрос: зачем вы спустились в зал?

- Я вспомнила, что давно собиралась взять портрет Завалишина (он, кстати, долгое время тоже считался утраченным). Утром должен был зайти фотограф и сделать с него для меня репродукцию. Взяла ключи и спустилась, зажгла свет, подошла к шкафу... Тут я увидела Сухорослова, присевшего за витриной. Я, кажется, закричала, стала вырывать у него папку...

В палату вошел врач, поглядывая на ручные часы:

- Хватит, хватит, товарищ старший лейтенант. Вы, надеюсь, выяснили все, что вам требовалось?

- Да, почти. Еще раз спасибо, Зинаида Васильевна.

- Пожалуйста.

Она высвободила из-под одеяла руку и протянула старшему лейтенанту.

- До свидания.

Чернобровин не сразу выпустил из своей руки маленькую теплую кисть.

- Вы разрешите мне еще раз навестить вас? - неожиданно спросил он.

- Приходите, - сказала она.

С этого дня в личном бюджете старшего лейтенанта Чернобровина появилась еще одна статья расхода: цветы.

8. "Голубой Дунай"

Полковник Максимов подробно изложил генералу все обстоятельства дела. Выслушав, тот долго поглаживал ежик волос, курил, раздумывал.

- Так, так... Ясно. Конечно, данные по Сибири - лакомая штука для тех, кто издавна рвался на русский Север. Однако близок локоть, да не укусишь! Для них сейчас важно... что важно, товарищ полковник?

- Нефть, товарищ генерал.

- Точно, аляскинская нефть. Ее до сих пор на Аляске не добывают, а только ведут весьма активную разведку нефтяных залежей. И занимается этим военно-морское ведомство США. Так ради этого они не то что архивные документы, а дедов родных из гроба поднимут...

- Безусловно, товарищ генерал. Отсюда и поиски ключей... в чужом кармане.

- Ну, что ж. Вами, товарищ Максимов, и вашими сотрудниками сделано много и сделано хорошо. Выло бы нецелесообразно на данном этапе следствия выключать вас из дела. Нам надобно действовать параллельно, произведя некоторое, так сказать, разделение труда. За вами оставляется честь довести до конца уголовную линию с Сухорословым. Я целиком и полностью согласен с вами: если он еще не завладел документом - этого, видимо, пока не произошло, - то должен оставаться в Крутоярске. Продолжайте поиск...

Генерал привалился грузноватым телом к столу, повторил:

- Итак, Сухорослов - за вами. Нужно найти его во что бы то ни стало. Но брать пока не следует. За спиной Сухорослова стоит некто, вдохновляющий и направляющий его. Необходимо установить их связи. Должны ведь они сноситься каким-то образом?! Вот этого "некто", будем называть его условно "Наставник", мы возьмем на себя. Мы придадим Чернобровину нашего работника, который и будет заниматься Наставником. Чернобровин не должен показывать вида, что знает своего напарника, и вмешиваться в его действия без особых на то указаний. Словом, все должно выглядеть так, будто вы продолжаете расследовать обычное уголовное дело. Пусть никто не подозревает, что теперь параллельно с вами работают органы безопасности. Вы установите наблюдение за квартирой Сухорослова и за музеем. Уже сделано? Отлично.

***

... Найти Сухорослова?! Легко сказать! В Крутоярске насчитывается больше пятисот тысяч жителей, и преступник, даже если он и оставался в городе, имел все возможности бесследно кануть в людском море.

И вот Чернобровин в штатском костюме, изменив внешность, появлялся всюду, где мог случайно встретить Сухорослова: на рынках, на железнодорожном и речном вокзалах, заглядывал в рестораны, пивные, чайные... Он знал, что ему всюду сопутствует напарник, но никогда не ощущал его присутствия.

На третьи сутки поиска Чернобровин обследовал район железнодорожного вокзала. К концу дня он наведался в еще один пивной павильон. Фасад этого заведения был выкрашен в ярко-голубой цвет, поэтому местные любители пива окрестили павильон "Голубым Дунаем".

Как и в любое время дня, здесь было людно и шумно. У столиков толклась разноликая публика. В углу кто-то пиликал на губной гармошке. Чернобровин в форме железнодорожника, с железным сундучком в руках, ни дать ни взять член паровозной бригады, идущий домой со смены, взял кружку пива и устроился за высоким столиком неподалеку от входа. Отсюда можно было обозревать помещение, посетителей за другими столиками и очередь жаждущих у прилавка, гудящую, как растревоженный пчелиный рой.

Стену над прилавком украшала большая копия со знаменитых репинских "Запорожцев", чрезвычайно примечательная по исполнению. У копииста, вероятно, не оказалось под рукой киновари и кармина, а потому веселые сечевики выглядели словно вываленные в муке и походили больше на пекарей. Завсегдатаи павильона привыкли к этому курьезу и не обращали на него внимания, Чернобровин же не мог удержаться от улыбки. "Уж не Сухорослова ли изделие?" - пришло ему в голову. Он усмехнулся и стал оглядывать зал.

Прямо против него, у соседнего столика, стоял Сухорослов. Длинные черные волосы, усики ниточкой над толстыми губами, бугристый низкий лоб все точно отвечало описанию его наружности, а узенький, едва заметный шрам на подбородке рассеивал последние сомнения. Сухорослов был одет с полуцыганским, полублатным шиком: серый каракулевый картуз с кожаной отделкой, замшевая куртка, брюки из дорогого синего материала с "молниями" на карманах, желтые сапожки. Явно нетрезвый, он клевал носом над своей кружкой.

Чернобровин достал из кармана коротенькую черную трубочку и закурил: этим условным знаком он давал знать напарнику, что Сухорослов находится здесь.

"Ах вы сени, мои сени!" - запиликала губная гармошка. Это означало: "Понял, вижу!".

... Менялись за столиком Сухорослова посетители, и каждый раз Чернобровин спрашивал себя: "Не этот ли вот черненький, низенький и есть Наставник? Или, может быть, вот этот солидный дядя?". Но ни тот ни другой ни движением, ни словом не пытались войти с Сухорословым в явный или замаскированный контакт. Они пили свое пиво и уходили. Сухорослов также не обращал ни на кого внимания, только время от времени апатично потягивал из кружки.

Вот к столику Сухорослова протиснулся некто в летнем коломянковом пиджаке и светлой фетровой шляпе, под мышкой - портфель и газета. Какой-нибудь командировочный из тех, что ежедневно десятками прибывают в Крутоярск и убывают из него. Вежливо осведомившись: "Тут свободно?" - занял место, одул пену и, отхлебнув из кружки, поставил ее на столик. На полочку под крышкой столика положил портфель и газету, достал платок и, не торопясь, обтер светлые, коротко подстриженные усы я потное лицо.

Если бы пивная была освещена получше и старший лейтенант стоял поближе, он заметил бы, возможно, что посетитель в фетровой шляпе бросил искоса быстрый взгляд на Сухорослова и в его глазах сверкнул недобрый огонек. Но огонек тотчас погас, и Чернобровин ничего не заметил, не услышал в гомоне пивной, как, поднося кружку к губам, неизвестный прошипел сквозь зубы: "Нализался, идиот!".

Посетитель допил пиво, взял портфель и проследовал к выходу. Газета, свернутая в узкую полосу, осталась лежать на полочке. Чернобровин ожидал, что ему крикнут вслед: "Гражданин, газетку забыли!". Нет, никто не крикнул...

За ним покинул павильон "музыкальный посетитель" с губной гармошкой. Он еще относительно твердо держался на ногах.

Сухорослов остался за своим столиком один. Покатав глазами направо-налево, он опустил руку под крышку столика и потянул газету к себе. Быстро сложив ее, сунул в карман.

"Значит, это был "он!" - ликующе подумал Чернобровин. - Вот удача! Ну, за того можно не беспокоиться, след взят. Посмотрим, куда направит стопы мой подопечный".

Сухорослов побрел в сумрак привокзальных переулков. По дороге зашел в продовольственный магазин и взял еще поллитра водки. Чернобровин, наконец, установил новый адрес Сухорослова: он нашел временный приют у своей давней приятельницы по спекулятивным делам.

***

... Напарник, однако, оказался не так удачлив, как Чернобровин. Он, правда, сумел сфотографировать гражданина в фетровой шляпе, но потом тот внезапно остановил такси и укатил. Это вышло так неожиданно и быстро, что напарник ничего не мог предпринять, только заметил номер машины (шофер такси потом сообщил, что седок в фетровой шляпе слез на Центральном проспекте, сунул деньги и ушел).

Еще сутки прошли в напряженных, но безуспешных попытках восстановить след человека в фетровой шляпе.