На попов, на святош.

Слава!

А молитву сотворя,

Третий нож на царя

Слава!23

- Здорово, а? Приехал академик. Вы, говорит, уважаемый коллега, настоящий артист в своей научной области, я, говорит, буквально...

- Ну, всех ваших историй не переслушаешь, - с досадой сказал Чернобровин, начиная сердиться. - Давайте материал, полковник ждет.

Последние слова произвели магическое действие. Турцевич поспешно открыл стол.

- Так бы сразу и сказали. Вот. Текст удалось восстановить только частично.

- Частично?! - разочарованно протянул Чернобровин. - А еще хвалитесь...

- Скажите и за это спасибо! Сделал почти невозможное, - обиженно насупился Турцевич. - Держите!

Турцевич вручил старшему лейтенанту подлинник и фотоснимок.

... Теперь в руках Максимова и Чернобровина оказался еще один ключ к делу, хотя и не совсем полноценный.

- Итак, - сказал полковник, - 137-я страница обрывается на фразе: "Завалишин, чувствуя приближение сме...".

Он взял снимок.

- Посмотрим, что скажет нам фотография. "Чувствуя приближение смерти, он продиктовал якобы Н.А.Бестужеву свое завещание. Декабрист П.А.Муханов упоминает о нем как о "весьма любопытном и оригинальном документе". "Признаюсь, - пишет он, - я впервые встретил выражение последней воли, изложенное в столь... Если те, кому адресовано это..." Черт возьми, тут пропуск! "прочесть... чрезвычайно ценные... на Аляске, а в Сибири...". Опять пропуск! И дальше: "Есть все основания полагать, что документ этот оказался в числе бумаг декабристов, приобретенных впоследствии известным сибирским библиофилом Егу...". Ясно: Егудиным. Дальше: "Как известно, свое собрание Егудин продал за границу, но часть рукописей уцелела. Следовательно, так называемое "Завещание" должно находиться...".

На этом восстановленный текст обрывался.

- Все! - воскликнул Максимов, в сердцах щелкая по фотографии. - В подлиннике следует еще несколько строк, но если уж Турцевич не смог ничего здесь сделать, то все святые угодники не сделают. Чего бы я ни дал, чтобы прочесть последние строки! Это необходимо! Речь идет о документе, имеющем не только исторический интерес. Тут мы имеем дело с документом, сохранившим, может быть, и по сей день большую ценность для Родины. Ручаюсь, что именно за ним и идет охота. Наш долг - найти и изъять его, прежде чем он попадет в чужие руки.

- Но, может быть, преступник уже нашел и унес его?

- Нет. Такого документа, как помните, и по описи не значится. Да и зачем тогда похититель стал бы подниматься в комнату Ковальчук и что-то искать там? Зачем он взял лист рукописи с указанием места, где находится документ?

- Чтобы замести следы документа...

- М-да... Конечно, если он завладел все-таки завещанием, то это худшее, что может быть. Но мы не вправе опускать руки. Что с Ковальчук?

- Врачи категорически запрещают допускать к ней кого бы то ни было.

- Нужно связаться с историками в наших вузах и попробовать восстановить хотя бы те слова декабриста Муханова о завещании, которые цитирует Ковальчук. Большинство материалов и писем декабристов опубликованы, историки должны знать.

- Будет сделано, Ефим Антонович.

- Вы исследовали пятно на папке?

- Да. Его удалось проявить парами йода. Это отпечаток большого пальца. И он тождествен с отпечатками пальцев на рукоятке чекана.

- Так. Что у вас имеется о Сухорослове?

- По полученным данным, ночью 20 августа он явился домой очень поздно. На скорую руку собрал чемоданчик и сказал соседям, что уезжает погостить к родным в Красноставский район.

- Они действительно есть у него, эти родственники?

- Для соседей, во всяком случае, это было новостью...

- Что вы выяснили о нем самом?

- В последнее время Сухорослов нигде не работал. Занимался разными темными делами. Имел два привода за спекуляцию на рынке. Вы полагаете, Ефим Антонович, он?

- Зачем полагать, когда мы теперь можем установить точно. Выписывайте постановление на обыск и действуйте.

***

Сухорослов жил на втором этаже старого деревянного дома, каких немало еще сохранилось в Крутоярске. Квартира была небольшая. Из темной прихожей одна дверь, налево, вела в комнату старейшей обитательницы этой квартиры Прасковьи Степановны Таракановой. Она жила вместе с дочерью, работницей хлебозавода.

Другую комнату, прямо, занимала чета глухонемых. На дверях третьей висел замок. Это и была комната Сухорослова - маленькая, тесная, настоящее холостяцкое логово. Хозяин в последнее время, очевидно, только ночевал здесь, да и то не каждую ночь. Койка со сбитым байковым одеялом и грязной подушкой не перестилалась, видимо, давно. На полу окурки, обгоревшие спички. На столе пара тарелок и граненый стакан (немытый, как с удовлетворением отметил Чернобровин), на подоконнике - горшочки с остатками красок и кистями. Все это было покрыто слоем пыли. На вешалке в углу висело старое зимнее пальто с цигейковым воротником.

Тараканова, приглашенная в понятые, принадлежала к числу тех особ, которые отличаются бойкостью языка и безграничным любопытством. Прислонясь к притолоке и подперев сморщенным кулачком щеку, она изливала свои обиды на жильца:

- Такой молодой парень, а поглядите, как жилую площадь запакостил! Когда работал, поскромнее себя держал, а теперь все пьянствует, все пьянствует..

Последнюю подробность Тараканова могла бы и не сообщать: груда пустых бутылок под койкой достаточно наглядно показывала, как Сухорослов проводил время

- Ходють к нему тут разные-всякие, - ворчливо продолжала старуха, - а чего ходють, чего ходють, спрашивается? Пьют, в карты играют, не поделятся - драка. Как-то ему же, Ваське, ножом подбородок располосовали...

- И сильно?

- В больнице зашивали Месяц завязанный ходил. Когда не ночует - слава богу, а то явится среди ночи и стучит, и стучит... Глухонемым, тем и горюшка мало, им хоть из пушек пали... Дочь в ночной смене, кому открывать? Мне. И открывать боязно, а попробуй не открыть.

- Что же вы терпите, в милицию надо было обратиться... Старуха замахала руками:

- Что вы? Ведь он какой, Васька? Убьет. Я раз заикнулась, так он меня сгреб вот этак; ты, говорит, сякая-разэтакая, княжна Тараканова, я из тебя, говорит, мозги вытряхну, пикни только.

Старуху, видимо, особенно уязвил княжеский титул.

- Княжна Тараканова, подумайте! Я тут сорок лет живу, каково мне этакое слышать.

Старший лейтенант внимательно осматривал порожние бутылки, стакан на столе, поднося их к свету осторожно, словно тончайший хрусталь. Потом наложил на стакан сверху и снизу полоски картона, обвернул бумагой так, чтобы она не касалась стекла, обвязал шпагатом и, уходя, захватил с собой.

Тараканова, провожая Чернобровина, все бубнила свое:

- Так вы, товарищ сотрудник, будьте так добреньки, примите меры... Все стучит, все стучит... Нельзя ли выселить его отсюдова?

На глазах старухи появились слезы. Крепко, видимо, терроризировал жильцов Сухорослов.

***

На стакане были отфиксированы отпечатки пальцев, в том числе третий отпечаток большого пальца, целиком совпадавший с первыми двумя. Круг замкнулся. Сомнений не оставалось: ночным грабителем был Сухорослов. Чернобровин тотчас сообщил об этом Максимову.

- Хорошо, - сказал полковник (это слово в его устах значило многое!). - А теперь, Вадим Николаевич, давайте наведаемся еще к одному человеку.

6. Глубокие корни

Стремление отыскать хоть какой-нибудь след завещания привело полковника и старшего лейтенанта Чернобровина к крутоярскому старожилу Якову Кирилловичу Успенскому, бывшему букинисту.

На стук из-за двери отозвался тихий голос:

- Кто там? Входите, не заперто...

Комнатка Успенского была обставлена скромно: диван, миниатюрный буфет, тумбочка - вот и вся мебель. И все-таки здесь было страшно тесно, - почти каждую пядь свободной площади занимали книги. Они сверху донизу заполняли высокие открытые полки, лежали на полу связками и пачками.

Комната слабо освещалась откуда-то сбоку, но ни источника света, ни хозяина не было видно.

Максимов откашлялся.

- Тут я! - повторил голос.

Оказалось, что комната имеет ответвление вправо, закоулок, также уставленный книгами. Здесь-то за столом в мягком кресле сидел старик с огромными кустистыми седыми бровями.

Маленькая настольная лампа - "грибок" - освещала снизу широкие скулы и морщинистый лоб хозяина Перед ним лежали две раскрытые книги, которые он, по-видимому, ухитрялся читать одновременно.

"Ух ты! Прямо доктор Фауст!" - подумал ошеломленный и восхищенный Чернобровин.

Гости представились. Старик не выразил никакого удивления, только спросил: "Не насчет ли Сухорослова"? - и предложил сесть.

- Угадали, Яков Кириллович, - сказал, усаживаясь, Максимов. - Насчет его. Думаю, что вы сумеете сообщить нам кое-какие сведения, и тем самым окажете услугу в деле государственной важности. Начнем с главного. Вы, кажется, хорошо знали библиофила Егудина?

Старик сразу оживился, закивал головой:

- Геннадия Васильевича покойного? Как же, как же... Оказалось, что Яков Кириллович когда-то служил у него приказчиком. Когда Егудин выиграл по займу 200 тысяч рублей, выстроил винокуренный завод и, быстро богатея, получил возможность удовлетворить свою страсть к собиранию книг, он обратил внимание на молодого, любознательного, грамотного приказчика. И стал Яша у него чем-то вроде агента по скупке книг. Сперва Егудин брал его с собой в деловые поездки, потом Успенский начал разъезжать по сибирским городам самостоятельно, скупая для своего патрона старые книги. Покупал он и отдельные редкие экземпляры, но больше по-купечески размашисто крупными партиями - "штабелями", шкафами и целыми частными библиотеками. За двадцать лет такой деятельности Успенский сам пристрастился к книгам и стал заправским библиофилом. После смерти Егудина Яков Кириллович держал свою книжную лавочку, а в советское время работал в книготорговых организациях как специалист по антикварным изданиям,

Книги заменили ему жену, детей, семью. Личная библиотека Успенского представляла весьма обширное собрание литературы.

... К этому человеку и явился и свое время продавать книги Сухорослов. У старика руки затряслись, когда он взял первую: "Рассуждение о метании бомбов и стрелянии из пушек", редчайшее издание петровской эпохи. Были здесь и другие книги в том же роде, ценимые антикварами на вес золота. Но старик сразу догадался о происхождении предлагаемого ему "товара".

- Где взяли? - сурово спросил он.

Сухорослов залепетал что-то о сундуке, оставшемся от покойного деда. Но обмануть Якова Кирилловича было невозможно, он сразу признал экземпляры из остатков егудинского книгохранилища. Подобно многим другим букинистам, старик обладал феноменальной памятью на книги. Как же: это самое "Рассуждение" он когда-то приобрел для Егудина в Томске и заплатил сумму, на которую в те времена можно было купить домик. Тот самый экземпляр: вот и уголок титульного диета оторван.

- Ну как, возьмете?

- А что хотите?

Цену Сухорослов назвал небольшую, сравнительно с подлинной стоимостью книг.

- Хорошо, возьму, - сказал Успенский. - Оставьте, у меня не пропадут. За деньгами завтра пожалуйте, в обед, сейчас не имею столько.

По уходе Сухорослова старик долго перебирал томики, радовался им, как старым друзьям, гладил свиную кожу и сафьян переплетов, листал шершавые, желтые страницы, любовался старинным шрифтом. А в душе его ожесточенно боролись два чувства - доходящая до фанатизма страсть к редкой старинной книге и врожденная честность.

С одной стороны, он мог за бесценок стать обладателем уникальных изданий. С другой стороны, эти книги являлись теперь народным достоянием, и, приобщив их к своему собранию, он стал бы соучастником вора, сам стал бы вором, укравшим их у советского народа.

В момент этой мучительной борьбы на чашу весов упала такая деталь: перелистывая "Рассуждение", Яков Кириллович увидел подчистки - следы удаленных печатей и штампов, а одна страница была грубо вырвана. Старик даже застонал, словно от нестерпимой физической боли. С этого мгновения он люто возненавидел Сухорослова как личного врага.

Утром Успенский бережно завернул книги в кусок полотна и отнес в музей. Остальное известно.

- Расскажите нам, пожалуйста, Яков Кириллович, о библиотеке Егудина, попросил Максимов.

Огонек загорелся в глазах старика, он словоохотливо пустился в воспоминания:

- Какое собрание было! Геннадий Васильевич тридцать пять лет его собирал... Вторая библиотека в Сибири считалась после Томской университетской, да-с! Восемьдесят тысяч томов, рукописей почти полмиллиона - экое богатство, боже мой, боже мой!

Сгорбившись и полузакрыв глаза, старик повествовал о делах, которым минуло полвека. Но картины прошлого вставали перед ним зримо, рельефно, будто произошли только вчера. Вот двухэтажный дом, построенный Егудиным специально под библиотеку, вот залы его, уставленные десятками шкафов. Но книги не умещались в шкафах и, как воды, прорвавшие плотину, затопляли все - лежали на столах, на стульях, на полу. И среди этих сокровищ расхаживал сам просвещенный хозяин, в накинутом на плечи пледе, благообразный, с длинной редкой седой бородой и умными глазами.

- Из Америки приезжали знакомиться с библиотекой, да! - говорил Успенский. - Господин Грабин Алексей Владимирович, библиотекарь конгресса, даже описание ее издал...

Он рассказывал о том, как росла библиотека. Но время шло, Егудин старел и все чаще стал задумываться над дальнейшей судьбой своего собрания. Революционные события 1905 года в Крутоярске напугали купца. Хотелось ему, чтобы библиотека стала после его смерти достоянием родного города или какого-либо большого университета и носила имя ее собирателя. Но при всей своей начитанности Егудин продолжал оставаться, прежде всего, коммерсантом, дельцом: мыслимо ли даром отдать то, во что вложены огромные деньги? К тому же и материальные дела его пошатнулись.

После долгих раздумий Егудин решил предложить свою библиотеку правительству. Запросил он много ниже ее действительной стоимости. Директор Публичной библиотеки в Петербурге доложил царю и в ответ получил "высочайшую" резолюцию Николая II: "Из-за недостатка средств отклонить".

Егудин поместил в газетах объявление о продаже библиотеки. Охотников долго не находилось, потом прибыл представитель одного московского мецената, что-то прикидывал, рассчитывал и, наконец, не моргнув глазом, предложил очень скромную сумму. Егудин колебался. Чуяло его сердце, с какой целью хотели приобрести библиотеку: пустив ее с молотка в розницу, "меценат" мог выручить втрое.

Вот тогда и прикатил снова из-за океана господин Грабин, на сей раз в качестве официального лица - заведующего "славянским залом" библиотеки конгресса США - и принялся улещивать Егудина.

Геннадия Васильевича знали как человека в торговых делах прижимистого, оборотистого, но далеко ему было до этого высокообразованного хищника американской выучки! Грабин быстро раскусил мотивы и побуждения, двигавшие Егудиным, его слабые струны и искусно играл на них. Он то проливал бальзам на уязвленное купеческое самолюбие, с пафосом именуя его труды "титаническим культурным делом", то заставлял еще и еще раз переживать страх за судьбу своей библиотеки.

И это было далеко не все; у Грабина имелся в запасе еще один крупный козырь.

- Вы знаете, Геннадий Васильевич, что при крупных политических потрясениях (Грабив избегал прямого употребления слова "революция") в первую очередь бывают обречены на гибель культурные ценности? Но это - в худшем случае, В лучшем - вы рискуете лишиться своего собрания, не получив взамен ничего...

Знал, куда бил, ловкий провокатор! При этом доводе Егудин даже в лице изменился.

- Заверяю вас, Геннадий Васильевич, что в библиотеке конгресса ваше собрание ни в коем случае не будет разрознено, - завершил свою длинную речь Грабин. - Оно войдет в нее как единое, неделимое целое и составит украшение "славянского зала". На какой бы сумме мы с вами ни сошлись, все равно оно будет рассматриваться, как ваш личный дар американской нации. Можете быть уверены, что западное просвещение оценит его по достоинству...

И уговорил!

Заколоченное в ящики собрание Егудина погрузили в семь товарных вагонов, и покатилось оно без малейшей задержки через всю Сибирь, Европейскую Россию и Германию на причал в Антверпене. Там книги перегрузили на пароход... Егудин оставил себе часть рукописей да несколько сот книг, которыми особенно дорожил.

- И много американцы ему заплатили?

- Какое! - махнул рукой старик. - Задарма продал, вовсе задарма пятьдесят тысяч долларов. Ведь самому-то ему библиотека больше полмиллиона рублей стоила.

- А не помните ли вы, - спросил Максимов, - были в оставшихся рукописях бумаги декабристов?