Помоги проекту - поделись книгой:
При входе в кают-компанию, в небольшом коридорчике перед ней, он увидел сцену: двое пьяных мужчин стоят перед большим настенным зеркалом, а напротив, в дверях, ведущих в камбуз, топчется молодой парень в поварском фартуке, держащий на подносе подсвечник из витой латуни.
Мужчины, покачиваясь, вели беседу — каждый мычал свое, не особо слушая собеседника. Появления Атапина никто не замечал.
— Это зачем? — неожиданно увидев подсвечник, строго спросил парня в фартуке один из пьяных — темноволосый худощавый мужчина в матроске.
— Вы же сами сказали, Михаил Степанович, чтоб все было точно, как в прошлый раз, когда Вадим Олегович тут отдыхал. Ну вот, — юноша кивнул на подсвечник, стоящий на подносе.
— Вадик, а что было в прошлый раз, я что-то не помню? — вопросил Михаил Степанович у полнотелого лысоватого блондина с развесистыми усами, о которого опирался плечом.
Тот тоже посмотрел на подсвечник.
— Ну хорошо, Андрюша, давай, — сказал усатый, видимо, вспомнив, что было в прошлый раз, и, отстранив от себя Михаила Степановича, цапнул подсвечник и загромыхал им по подносу, потому что, когда хватал его, сильно качнулся. — Как в прошлый — значит, как в прошлый.
И размахнулся подсвечником и запустил им в настенное зеркало. Крупные и мелкие осколки полетели на пол, вызвав развеселую чехарду солнечных бликов на стенах и потолке.
— Так было? — спросил он у парня, которого назвал Андрюшей.
— Да, — конфузливо ответил Андрей.
— Ну ладно, — сказал Вадим Олегович. — На этом всё!
— Да, всё, — подтвердил Михаил Степанович. — Значит, договорились. Завтра мы с Колей приходим, и ты с-с… ссужаешь нам с-с… с-суду.
— Не-е-ет, Мишенька, не с-ссужаю.
— Ты же обещал помочь, — сказал Михаил Степанович. — Ты мне сейчас, за столом, сто раз обещал!
— Да! И помогу! — заверил Вадим Олегович. — Но я тебе забыл сказать: я с завтрашнего дня уже в Сбере не работаю. Я в другой банк перехожу. Выжили меня. Интриганы. Крысы!
Тут Михаил Степанович молча размахнулся и так ударил Вадима Олеговича кулаком в челюсть, что тот вылетел на палубу (стоявший у дверей Николай Алексеевич едва успел отступить в сторону). Пытаясь устоять на ногах, представитель банковского мира попятился, попятился и кувыркнулся через борт яхты — только подошвы вверх мелькнули. Послышался шумный всплеск воды.
— Доехал, Коля? — спросил, увидев Атапина, Михаил Степанович. — А я вот — переговоры провел.
— Вижу, — Николай Алексеевич вздохнул и спросил молодого человека в фартуке: — А ты, юнга, видишь?
— Что, Николай Алексеевич?
— Ну, как бы человек за бортом. Или мне им заниматься?
— А, конечно. — Андрей выскочил на палубу и метнулся к корме, где находился красный спасательный круг.
А Николай Алексеевич шагнул внутрь помещения и прошел в кают-компанию, к длинному столу, и сел во главе него.
Через некоторое время подошел Михаил Степанович, грузно сел на стул рядом и уставился в стол, заставленный закусками. На другом конце стола светился монитор ноутбука; в качестве заставки во весь экран было помещено фото российской атомной субмарины. Если бы на фото посмотрел знаток, он определил бы, что это лодка из серии «Золотая рыбка» — одной из последних серий, запущенных в строительство при Советском Союзе. На экране монитора около десятка ярлыков папок располагались по левому краю и не умаляли величественного вида атомохода, стоящего в открытом море.
Вошел Андрей.
— Помог банкиру не утопнуть? — спросил его Николай Алексеевич.
— Да он сам вылез, до причала-то, до лестницы, всего три гребка, — ответил юноша. Он вышел, но быстро вернулся с чистой тарелкой, рюмкой и вилкой с ножом, которые учтиво разложил на столе перед Николаем Алексеевичем.
— Спасибо, Андрюша, — сказал тот.
Тут взгляд Атапина упал на двуствольное ружье, которое просто стояло в углу комнаты, рядом со шваброй — щеткой для пола.
— А почему ружье не в сейфе? — спросил Николай Алексеевич, глядя на двустволку.
— Не знаю, — ответил Андрей и посмотрел на Михаила Степановича.
— Да я его туда поставил. Чтоб не забыть почистить, — сказал Михаил Степанович. — Постреляли немного с этим банкирчиком.
— Убрать в сейф? — спросил Андрей.
— Нет, — сказал Атапин. — Тебе же однажды было сказано: оружие не трогай. Не твое это дело — значит, лучше даже не касайся.
Андрей взялся за бутылку водки и хотел было налить ему, но Николай Алексеевич отстранил рюмку, сказав:
— Нет, не хочется. Лучше квасу принеси. Жарко.
Тут в его кармане зазвонил мобильный телефон. Атапин вынул аппарат, табло высвечивало: «Мама».
— Алле, мам, я слушаю. Алле! Мама, я тебя не слышу. Мам, я сейчас перезвоню, хорошо?.. А? Кать, ты? А чего ты с маминой мобилы? Как перепутала? Ты у нее в больнице сейчас? В смысле — куда она ушла? Ты в смысле… ушла?.. — Атапин враз потемнел; помолчав, он продолжил: — А когда это… случилось?.. Подожди, она же мне перед этим звонила. И тебе тоже? И я не мог к ней приехать… И с утра она мне звонила… Значит, никто к ней не приехал — ни я, ни ты… А вчера ты у нее была?.. И я вчера думал, что завтра… Ладно. Понятно. Ты сейчас куда, домой? Я к тебе подъеду. Ты давай там, держись.
Николай Алексеевич залпом выпил кружку кваса, которую к этому моменту успел принести Андрей. Затем уставился на экран ноутбука с подводной лодкой и бессмысленным взглядом смотрел на нее, пока монитор не перешел в режим сохранения энергии и не погас.
Ночью Николаю Алексеевичу снился сон. Было так. Он лежит на спине и смотрит в синее небо, руки полусогнуты вдоль тела, прямые ноги вместе. Он лежит, словно на ките, на атомной подводной лодке между громадными задраенными люками ракетных шахт. Лежит в одних черных плавках, и, хотя солнце яростно печет, Атапин не расслаблен, он не растекается от зноя по черной поверхности лодки, он одеревенел. Или лучше — ометаллел. Головой к носу атомохода он лежит тяжелым железным якорем — ни самому не сдвинуться, ни другим не поднять.
Океан спокоен, в покатые бока субмарины время от времени тихо поплескивают мелкие волны.
— Атапин, ты что, не слышал?! — доносится чей-то крик со стороны рубки. — Кончился праздник экватора — тревога! Срочное погружение!
Николай Алексеевич не откликается.
Изредка шлепаются о лодку волны.
Океан вокруг такой же неохватный и до самого горизонта такой же головокружительно пустой, как небо над ним.
— Николай, мы все уже в лодке! Николай! Под воду уходим!
Подлодка начинает двигаться вперед, разгоняясь и одновременно погружаясь.
С рубки слышится отборная матерщина, затем что-то лязгает — видимо, люк.
Лодка набирает ход и быстро погружается, вот уже вода почти добралась и до Николая Алексеевича, бурлит и пенится совсем близко. Но он не двигается. Так и лежит. И очень скоро Атапин, как будто магнит, прилепившийся к корпусу субмарины, пропадает вместе с ней, и только шлейф вспененной воды остается на поверхности океана.
И Николай Алексеевич несется и несется на спине рукотворного чудовища сквозь толщу вод, по-прежнему невозмутимо глядя сквозь воду туда, где небо. И небо с белым пятном солнца в зените быстро темнеет, потому что стремительно увеличивается глубина погружения…
Чем заканчивался сон, Атапин наутро вспомнить не мог, хотя почему-то очень хотел — ему это казалось важным. Время от времени в последующие дни потерянные обрывки сновидения вновь всплывали в его памяти, и всякий раз Николаю Алексеевичу удавалось лишь немного продвинуться в восстановлении картины.
— Я рекомендую вот этот гроб, — произнес мужчина в черном костюме и галстуке, указывая на один из гробов позади себя, которые в окружении всевозможных венков с лентами были выставлены в просторном зале.
Стены зала и потолок безвестный дизайнер задрапировал темно-серым материалом.
— Светлый клен, очень хорошее лаковое покрытие, — пояснил мужчина Атапину, который вместе со своей сестрой Екатериной в этот момент приблизился к нему. На Николае Алексеевиче была серая сорочка и черный костюм. Екатерина, женщина чуть младше Николая Алексеевича, была одета в черное длинное платье.
— Наиболее оптимальное соотношение по цене и качеству, — продолжил служащий похоронной конторы. — Поэтому я и рекомендую его. Но, конечно, посмотрите, пожалуйста, остальные. Вот подальше есть дуб. Еще дуб, с резьбой. Дороговато, прямо скажем. Дальше бук, тоже с резьбой и с позолотой, это совсем уж по цене… Хотя решать вам. А вон, с другого края то, что подешевле, из прессованной стружки. Можете не спешить, смотрите, думайте.
Служащий тактично удалился и встал у окна. Екатерина прошлась вдоль ряда гробов, в то время как Атапин, стоя на месте, лишь голову за ней поворачивал.
Наконец сестра подошла к брату. Неслышно подошел и служащий, обозначив свое приближение покашливанием.
— Определились? — спросил он Николая Алексеевича.
Тот промолчал.
— Мне кажется вот этот, который вы показали, кленовый, — сказала Екатерина.
— Вы тоже так считаете? — спросил служащий Атапина.
Но Николай Алексеевич и на этот раз не ответил. Он молча смотрел на кленовый образец и не двигался. Сестра посмотрела по направлению его взгляда и сказала служащему:
— Да, мы решили, этот подойдет.
— Ну, раз так, наверно, пойдемте к столу, там все оформим? — служащий вновь обратился к Николаю Алексеевичу. И снова без какой-либо реакции со стороны Атапина.
Екатерина взяла под руку служащего и пошла с ним к широкому низкому столу, вокруг которого были расставлены диван и несколько кресел.
— Не обращайте внимания, — шепнула она ему. — У него и в детстве так бывало. Замолкнет — и все.
— Да, конечно, — с интонацией понимающего врача тихо ответил служащий, — это нормально.
Громадина атомной подлодки скользит в мрачных и холодных водах океана. Что-то непонятное лежит на ее корпусе, между люками, за которыми дремлют демоны ядерных ракет. В сумраке и не разберешь, что там такое — то ли якорь, напоминающий своими очертаниями человека, то ли человек, застывший в позе якоря.
Атапин докурил, бросил окурок в сторону урны и вошел с улицы в дверь, рядом с которой на стене была укреплена табличка, оповещающая, что здесь находится зал прощальных церемоний морга. Вместе с ним внутрь медленно втянулась, шаркая и шмыгая носами, небольшая толпа.
Посреди зала на возвышении, задрапированном черным бархатом, стоял кленовый гроб, в котором лежало тело старушки. Вошедшие стали по очереди подходить к гробу. Они клали в него, на ноги старушки, цветы и, лишь отойдя в сторону, позволяли себе оглядеться по сторонам.
Это был небольшой, облицованный в черный мрамор зал. На одной из стен, напротив входа, золотой краской было написано: «Упокой душу раб твоих идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь бесконечная». К какому именно Богу было адресовано это обращение, не упоминалось — как видно, из соображений веротерпимости и политкорректности.
Подводная лодка с человеком-якорем двигается дальше. Легко, словно ситцевые занавески, раздвигает она глубинные воды и идет, и идет вперед сквозь стихию, адски сжатую собственной избыточностью.
Спустя некоторое время, уже на кладбище, у свежевырытой могилы, Атапин наклонился над гробом и поцеловал старушку в лоб.
— Ну что, все? — тихо поинтересовался у него кладбищенский землекоп в форменном комбинезоне, и стоявшая рядом Екатерина, глянув на брата, ответила за него, что да, все. Затем вопрошавший и его напарник быстро закрыли гроб и стали деловито ввинчивать заранее наживленные в крышку шурупы.
Субмарина опускается все глубже. Вот уже пропало и мало-мальски различимое светлое пятно, которое напоминало о том, что где-то там, над многоярусными темными сводами, есть солнце.
После похорон и поминок Николай Алексеевич и Михаил Степанович подъехали на «Форде» Атапина к причалу. Николай Алексеевич был сам за рулем.
На яхте их встретил Андрей.
— Выражаю мои соболезнования, — смущенно сказал он
Николаю Алексеевичу. На лице юнги была растерянность. Похоже, молодому человеку еще не доводилось — или доводилось, но редко — бывать в подобных ситуациях, когда надо выражать кому-то сочувствие по поводу горя, и он не знал, как правильно смотреть, говорить и двигаться, чтобы соответствовать обстоятельствам.
Атапин, кивнув, молча прошел мимо и двинулся прямо в кают-компанию.
За ним на борт судна не спеша поднялся Михаил Степанович и поздоровался с Андреем.
— Ты как там, накрыл все, как я просил? — спросил он у юнги.
— Да, конечно. Как Николай Алексеевич?
— Да что-то не очень. За три дня даже рюмки не выпил. Плохой это показатель.
Сам Михаил Степанович, судя по всему, сегодня выпил, и рюмка была не одна.
В кают-компании Атапин сел к накрытому столу и замер, уставившись в пустую тарелку.
— Ты, Коля, молодец, — сказал Михаил Степанович, усаживаясь рядом. И тут же, налив водки в две высокие, объемистые рюмки, добавил: — Извини, что я, может, не ко времени, но правда — от чистого сердца. Ты ну просто молодец. Все на уровне, и поминки, и все. Ну что? Давай теперь это… в спокойной обстановке. Бери рюмку.
Николай Алексеевич молча скрестил руки на груди, неподвижный взгляд его не выражал никаких чувств, никаких мыслей.
Михаил Степанович вздохнул.
— Это у всех так, — сказал он словно бы самому себе. — Если по-настоящему, детство кончается, когда умирает мама.
Надо заметить, слова о детстве прозвучали несколько странно — с учетом того, что Атапин был вполне уже зрелым мужчиной и в грубоватых чертах его лица не наблюдалось ничего ребяческого.
Михаил Степанович взялся за рюмку, поднял ее, посмотрел на Николая Алексеевича.
Атапин к своей рюмке не притронулся, по-прежнему сидел неподвижно, но при этом все-таки могло показаться, что после слов товарища в его душе что-то чуть переменилось. Во всяком случае, взгляд его стал менее безразличным и непроницаемым.
Поделиться книгой: