Помоги проекту - поделись книгой:
Зато про вас слышал расхожую фразу: «Настоящий летчик должен быть тупым и храбрым». А? Что скажете?
– Скажу, что дремучий хмырь вроде тебя поймет выражение буквально, тогда как оно всего лишь означает, что летчик должен свято следовать инструкциям, – запальчиво взвился Нагатин. – А если тебя интересуют умственные способности летного состава, то знай, что у высококлассного летчика мгновенная реакция, тонкая координация движений, следовательно – быстрый ум, это тебе не бабло считать с двумя извилинами, о маневренных боях вообще не говорю. Для управления самолетом и выполнения боевых задач нужны основательные технические знания. У нас офицеры образованные, начитанные, хорошо знают английский…
– Будет вам! – властно оборвала Татьяна спорщиков так, как будто имела право указывать всем мужчинам. – Запугали гостей. Думайте лучше, куда их на ночлег пристроить. Ночь на дворе, к тому же набрались оба, за руль садиться нельзя.
– Не-не-не, мы сейчас поедем, – уперся Виктор. – Чего уж вас стеснять. Время – одиннадцать часов, доберемся.
– Пошли, устрою вас в офицерском общежитии, – постановил Нагатин. – Есть там одна свободная комната со всем необходимым.
Аню неприятно задело то, что Татьянин окрик офицеры восприняли как должное, а Константин уставился на молодую женщину с неприкрытым восхищением.
Глядя на Татьяну, белую, налитую, с ярким румянцем во всю щеку, Аня должна была признать, что ее соперница несомненно привлекательна для мужчин, особенно когда они не ищут в общении с женщиной высоких материй.
Аня почувствовала боль в ладонях и разжала пальцы. Оказалось, что она поранилась ногтями до крови.
Виктор улучил момент и подсел к Анне.
– Анечка, прости меня за тот случай, каюсь день и ночь, я хам, негодяй, – говорил он, покрывая поцелуями обе ее руки, – но и ты войди в мое положение, это был страшный удар для меня, я себя совершенно не контролировал. Любой может сорваться. Клянусь, больше такого никогда не повторится…
– Витя, прекрати… Что ты делаешь?.. Нашел время… – растерялась под его натиском Аня. Она перехватила пристальный взгляд серых глаз с другого конца стола, и от этого ей стало совсем тошно. – Уйди сейчас, прошу тебя, – продолжала она шепотом, высвободилась и невежливо оттолкнула Виктора. – Ты с ума сошел, поговорим в Москве.
– Согласен, если не обманешь. Ты избегаешь меня, не хочешь выслушать, это несправедливо и жестоко с твоей стороны. Так не забудь, ты обещала…
Утром Виктор зашел проститься. Елизавета Михайловна решила ехать вместе с ним и Константином в Москву: муж, Савелий Николаевич, выражал крайнее недовольство ее долгим отсутствием. Анна и Матвей вышли проводить отъезжающих до машины.
– Хороший у вас садик, жаль, что не собственный, – заметил Виктор. – Домишко, однако, неказист, не в обиду будь сказано, но если подремонтировать… Я тоже надумал строить загородный дом. Тянет, знаете ли, на природу…
Он потоптался у машины, то снимая, то надевая шапку, наконец высказался без обиняков:
– Ань, возвращайся ко мне. Мне ведь одному ничего не нужно. Я, может, и денег бы столько не заработал, для тебя же старался. – Он повернулся к Матвею: – Ты на меня не серчай. Не хочу у тебя за спиной хитрить, сроду ни от кого не прятался. Поразмыслил сегодня на досуге: вряд ли у вас что-то сложится, так, баловство одно. Объяснять не буду – сам все отлично понимаешь. Я сегодня в офицерском общежитии ночевал. Видел молодые семьи. Веришь ли, наблюдал с завистью: до чего супруги любят друг друга. Разговорился с молодухой. Она ребеночка вынашивает, светится вся. Муж у нее в 3-й эскадрилье, лейтенант.
– Знаю, Паша Козинцев, они недавно поженились, – с какой-то неохотой уточнил Матвей.
– Хорошие ребята, душевные. Жаль, если долго не выдержат.
– Что поделаешь, жизнь – как взлетно-посадочная полоса, сколько ни летай, а приземляться надо, а то, случается, приложишься как следует о бетон, когда совсем не ждешь. Ты особо не ерничай, Витя, сейчас не девяностые годы, армия крепнет, поднимается, с каждым годом лучше становится.
– М-да… Ну, бывай, летчик. Не падай. А ты, Аня, помни о моем предложении. Бракоразводный процесс я притормозил: может, передумаешь еще, кто знает. Ты ведь не торопишься?.. Я так и думал… Нет, если вдруг вы надумаете пожениться, мы все немедленно уладим, можешь не сомневаться… Все, ухожу, ухожу… Прошу вас, Елизавета Михайловна… Давай, Костя, трогай помаленьку.
Елизавета Михайловна уехала без прощальных слов, лишь беглые укоризненные взгляды в сторону Матвея свидетельствовали в защиту зятя.
– Как ты будешь жить один? – спросила Аня, провожая взглядом машину.
Он умел очень внимательно вглядываться в собеседника, точно пытался проникнуть в самые потаенные его мысли. Усмехнулся и, ничего не ответив, пошел к дому.
– Матвей, постой, да погоди ты, нельзя же так! – Аня догнала его и заставила повернуться к себе. – Ты не имеешь права… Ну почему я все должна решать одна?! Почему ты не хочешь уступить? Предположим, я перееду к тебе – чем буду заниматься? Домохозяйкой я быть не могу. Наш брак постепенно выльется в тихую ненависть друг к другу. А я хочу любить тебя вечно! Уедем в Москву, будем жить все вместе – я, ты и мальчики, у нас будет большая квартира, места всем хватит. Разве я прошу тебя бросить авиацию? Нет, но ведь есть идеальный выход. Вот представь на миг, что ты командир огромного авиалайнера. – Аня воодушевилась. – Это не маленький, маневренный самолет, а тяжеленная машина, которая слушается только тебя. Порой я вижу все как наяву, слышу, как ревут реактивные двигатели, самолет замирает и дрожит в напряжении на исполнительном старте, затем мощным рывком устремляется вперед. Ты тянешь штурвал на себя, и серебристая громадина плавно начинает набирать высоту. Я всегда с благоговением наблюдаю в аэропорту, как взлетают воздушные лайнеры. В них есть особенное величие, одушевленная красота сильной и гордой птицы. А какая панорама открывается пилотам из кабины – экзотические страны, величайшие горные хребты, слепящие синью океаны…
Анна ходила перед Матвеем, с увлечением размахивая руками. Он следил за ней с улыбкой, как за ребенком, которому надо позволить выговориться.
– Ты-то откуда знаешь, что видно из кабины? – Матвей перехватил Аню и поцеловал.
– Видела по телевизору, остальное подсказало воображение. А землю с высоты и облака вблизи ты сам мне показывал, лебедь мой белокрылый.
– Странно истребителя сравнивать с лебедем. Логичнее было бы назвать коршуном, ястребом, беркутом…
– Чужих – да, но не своих, родных. У нас «Стрижи», «Русские витязи», «Небесные гусары» – названия поэтические.
– А вот и не угадала, есть «Беркуты» – вертолетная группа.
– Хорошо, сдаюсь. Тебе лучше знать. Я скоро уеду, а ты думай над тем, что я сказала. Не говори сразу «нет». – Она приложила пальцы к его губам. – Будь осторожен, береги себя и помни не только о Сереже, но и обо мне.
– Как бы не так, я не мазохист.
– Хочешь вычеркнуть меня из памяти?
– И не утопист…
– Могу дать тебе исчерпывающую характеристику: ты упертый вояка и крылатый сорвиголова – так устраивает?
– Тоже вполне поэтично. Как это у вас, женщин, все складно выходит?
– В вас, военных летчиках, есть необычное сочетание поэзии и жесткости. Достаточно было послушать вчера Нагатина. Мне трудно понять психологию военного. – Она заколебалась, бросая на него несмелые взгляды. – А что, если тебе придется нажать на гашетку не в учебных условиях, а в реальных?
Он медлил с ответом, очевидно подыскивая слова, чтобы ответить помягче.
– Анечка, не буду долго и высокопарно распространяться, пойми одно: юноша, поступающий в военное училище, отлично представляет, на что идет, и поступает он с полным сознанием того, что будет
– Матвей, – окликнул Сережа. Он только поднялся с постели, побродил по дому и, не обнаружив ни одной живой души, догадался выглянуть на улицу. Юноша был бледен, под глазами темные круги. Накануне пришел поздно, ни с кем не разговаривал, но Аня, ложась спать, слышала, как он плакал в подушку.
– Иду, иду, зайди в дом, простудишься, – заторопился Матвей.
Аня пошла за ним, но безотчетно оглянулась, как нередко случается со многими – чей-то взгляд или присутствие вдруг заставляет обернуться. Она увидела Татьяну, которая деловито вышагивала по направлению к дому. Аня остановилась, затем повернула Татьяне навстречу, вышла за калитку и встала у незваной гостьи на пути.
– Что-то я в толк не возьму, по какому поводу ты к нам зачастила, – холодно произнесла Аня. – Вчера долгонько засиделась. Ты излишнее рвение не проявляй, как-нибудь без тебя обойдемся.
Татьяна стояла перед ней, приоткрыв рот, сдерживая дыхание после быстрой ходьбы; белый пар слетал с ее полных губ, высокая грудь бурно вздымалась под распахнутой шубкой.
– Ты, может, и обойдешься, – возразила она, дерзко сверкнув глазами, – а Матвею моя забота необходима. Он меня не отвергает, а ты чего не в свое дело суешься?
У Ани вдруг непроизвольно подогнулись колени, и она схватилась рукой за ограду:
– Ты… ты что болтаешь… как это не отвергает? Что ты несешь, подлая?..
– Крепче держись, не упади, – яростно надвинулась на нее Татьяна. – Что, поплохело тебе? Ты хвостом вильнешь и уедешь, развлекаловку себе здесь устроила, мало тебе в Москве фирмачей да олигархов, мать их!.. Везде успеваешь, там добра хапнуть, здесь настоящего мужика спробовать, чем не жизнь? Любая позавидует. А поухаживать за этим мужиком слабо? Он ходить не мог, а ты его преспокойно бросила. Как же, мы ведь такие занятые, да такие утонченные, возвышенные, прямо унесенные до ветру!.. Дура ты стоеросовая! Мужик – он и есть мужик, ему женская ласка нужна, а уж я умею приголубить со всей душой, не в пример тебе, столичная финтифлюшка!
– Замолчи, – прошептала Аня, – ты все врешь… Ты это нарочно…
Татьяна ядовито расхохоталась:
– Спроси у него… Да вот он идет. Сейчас посмотрим, сможет он солгать мне в глаза.
– Что здесь происходит? – с тревогой спросил Матвей. – Услышал, что кричат на улице… Таня, иди домой, немедленно, забыла, где находишься?!
– За нее заступаешься?! Да ей на тебя плевать!.. Матвеюшка, сахарный мой, – вдруг сменила она гневный тон на просительный и обвила его шею руками, – скажи ей, пусть больше не приезжает. Разве нам плохо вдвоем? Я к тебе жить приду, только позови, я тебя любить, беречь буду, а ей ты не нужен, неужто сам не видишь?
Анна смогла только перевести застывшие зрачки на Матвея, горло у нее перехватило – звука не выдавить. Она увидела, как затвердело его лицо, суровые морщинки обозначились между бровями и сжались губы. Он разомкнул Татьянины руки и отстранил ее от себя, а дальше Аня не стала смотреть, повернулась к ним спиной и пошла к крыльцу – споткнулась два раза о ступеньки.
– Что там за свара? – надтреснутым голосом окликнул Сережа из кухни и, не получив ответа, вышел в коридор.
Анна механически подняла на него одичалые глаза и нетвердыми шагами прошла мимо в отведенную ей комнату.
– Аня, а ну, стой… что еще стряслось? Аня, Ань! Посмотри-ка на меня! Тебя, что ли, Танька обидела? Да?!. Ну точно!.. – Он шумно задышал носом и сжал кулаки. – Ах ты, дрянь! Сейчас я ей, шпендре паршивой, ручонки пообломаю. – Он выскочил в одной рубашке и тапочках на мороз и побежал к калитке. – А ну, пошла отсюда вон! – закричал он с неоправданным исступлением. – Вон, я сказал! Дрянь! Дрянь!.. У нас несчастье, а тебе все неймется?! На хрена ты приперлась? Зуд у тебя, тварь поганая?! Убью-у-у!.. – Дальше совсем неразборчиво: по-видимому, с юношей случилась настоящая истерика.
Матвей схватил брата, тот трясся и рвался, как безумный, было очевидно, что горе его выплеснулось в столь неприглядной форме.
Матвей махнул рукой Татьяне; та уже торопливо уходила, скользила плоскими подошвами сапог по укатанному снегу, испуганно оглядываясь. Из домов напротив вышли соседи посмотреть, что за шум у калитки Иртеньевых.
– И чтоб забыла сюда дорогу! Попробуй сунься еще!.. Паршивая дрянь!.. – неслось ей вслед.
Матвей потащил брата к дому, почти понес. Аня, совершенно раздавленная, стояла на крыльце, не в силах стряхнуть оцепенение. Матвей протолкнул Сережу в прихожую, рывком задернул туда же Анну и захлопнул дверь.
– Так, дурдом прекратить! Сережа, успокойся. Тихо, тихо, – повторял он, волоча парня к дивану. – Ложись-ка, вот так, тебе надо еще поспать. Лег поздно, встал рано – нервы и не выдержали.
Говоря это, он укутывал дрожащего юношу пледом; у Сергея стучали зубы. Аня принесла шерстяное одеяло из спальни. Они посидели рядом с братом, пока тот не затих; скоро выяснилось, что он и в самом деле заснул. Лицо у него было измученным, он прерывисто дышал во сне, как дышат больные с высокой температурой, но постепенно дыхание выровнялось, и Матвей с Аней смогли оставить его одного.
Анна прошла в свою спальню. Дверь от комнаты запиралась на обыкновенный крючок. Аня закинула крючок в петлю и стала складывать в дорожную сумку свои вещи и косметику. В голове у нее по-прежнему был полный вакуум, лишь свербела одна мысль: надо поскорее уехать. Жаль, что не уехала с мамой: рассчитывала остаться здесь еще на несколько дней. Придется теперь возвращаться в электричке: в гарнизон их привез Богданов на своей машине, а ее осталась в Москве.
Дверь дернули снаружи, и голос Матвея сказал:
– Аня, открой, нам надо поговорить.
Она в страхе замерла, как злоумышленник, застигнутый на месте преступления. Только бы не вошел! Что ему стоит сорвать крючок? Вся надежда на то, что он поостережется создавать шум, когда Сережа спит. Видеть Матвея, а тем более говорить с ним она сейчас не могла. Он не уходил и очень тихо постукивал в дверь. Аня прокралась на цыпочках к окну, со всеми предосторожностями приоткрыла раму, выбросила во двор сумку, потом вылезла сама и, пригибаясь, потрусила к калитке.
Уже сидя в электричке у широкого окна, она увидела, как вдалеке устремился в небо истребитель; ей стало душно и больно в груди. Она достала мобильный телефон и набрала сообщение Матвею: «Я в поезде. Еду домой. Пусть Сережа свяжется со мной, когда проснется. Ты мне не звони».
Глава 14
Прошел февраль, за ним пролетели слякотные март и апрель. В начале мая весна по-настоящему куражилась: выдавала волшебные деньки, напоенные солнцем и бередящими душу ароматами, то вдруг с ночи сыпала мелким неутомимым дождичком; утром через силу светало.
Темка, как всегда, хныкал и не хотел вылезать из постели. Сережа тоже просыпался с трудом – на рассвете сон юных людей крепок. Аня вставала раньше всех, чтобы успеть принять душ, потом ванную занимал Сережа, наконец, из спальни, свесив бессильно руки и волоча ноги, выходил Темка. Лицо его являло собой укор всему окружающему миру. Утром ему все было нехорошо, все раздражало и решительно не нравилось. Аня с Сережей одевали мальчика сообща: сам он сидел в бездействии, обиженно выпятив нижнюю губу.
Дни катились к вечеру как по ровному желобу, с утра каждому свое – детсад, школа, работа, – дальше допускались варианты.
С Сережей со времени последнего эмоционального взрыва произошла необъяснимая метаморфоза: он без видимых причин для окружающих буквально за месяц обрел несокрушимое спокойствие – возможно, чисто внешнее, но вполне убедительное. Он больше не походил на ранимого, впечатлительного юношу, совсем наоборот – выглядел человеком, который твердо знает, что делает и что говорит.
Аня сильно похудела – после разрыва с Матвеем долго не могла нормально есть. Она поклялась себе, что больше с ним не увидится, но все время ждала, что он появится или позвонит. Но звонил он только Сереже на сотовый телефон. Сережа два раза ездил в авиагородок на электричке. Аня вопросов ему не задавала – боялась услышать о совместной жизни Матвея с Татьяной или, того хуже, о его женитьбе. Самой большой пыткой было представить его в объятиях другой женщины. В такие минуты Аня пыталась немедленно себя чем-то занять, чтобы прогнать душераздирающие видения.
По ночам с ней происходили странные вещи, она вдруг резко просыпалась, оттого что Матвей словно наяву звал ее по имени тем низким, теплым голосом, каким говорил только в минуты страсти. После таких пробуждений Аня чувствовала себя больной, полубезумной, пыталась что-то читать, но мысли разбегались, а если удавалось заснуть, наваждение повторялось и все начиналось сызнова.
Однажды за ужином она не выдержала и спросила, стараясь придать лицу равнодушное выражение:
– Как там Матвей? У него все в порядке?
– Слава богу, – сказал Сережа и перекрестился.
– А что Татьяна? Ходит к нему по-прежнему?
– Откуда мне знать? – безучастно пожал он плечами. – При мне не появлялась. И не посмеет. Нальешь чаю? Покрепче.
– Сережа, я хочу задать тебе вопрос, только не сердись, хорошо?
– Задавай, можно даже два, – милостиво кивнул он.
– Ты был против моих отношений с Матвеем и Татьяну к нему не допускаешь. Ты считаешь, что ему лучше никогда не жениться?
Сережа намазал ломоть хлеба густым слоем абрикосового повидла, которое очень любил, откусил кусок и пережевывал его с видом человека, решающего сложную задачу.
– Незачем ему сейчас жениться, – категорически заключил он. – Матвей еще достаточно молодой. Умные мужчины женятся после тридцати пяти, как за границей, когда у них уже есть что-то за душой. Военные летчики – особая каста. У них жизнь какая – командиры, постановка задачи, полеты, боевые дежурства; офицерская столовая каждый день – с этим строго, полноценный отдых – тоже строго, по субботам развлечения в Доме офицеров, естественно, личная жизнь, женщины, друзья, как же без этого; умеренно – спортзал, медосмотры – а большего Матвею пока не надо, тем более что к иному существованию он не стремится. От семьи одна морока, от маленьких детей – беспокойство, чем позже женится, тем лучше.
Последовала долгая пауза. Сережа метнул в сторону сестры быстрый взгляд.
– У тебя что-то на уме, я вижу, давай выкладывай, – потребовал он.
– Знаешь, что я думаю о тебе, Сережа?
– Что? – мнительно насторожился тот.
– Я думаю, что ты боишься жизни.
Он поставил чашку на стол и некоторое время неподвижно созерцал, как колеблется в чашке жидкость. Его волнистые волосы отросли до плеч – так понадобилось для съемок, – он был очень хорош, заметно возмужал, сохранив при этом очарование юности. Пока что он уверенно продвигался на пути к славе, вернее, втаскивал его на вершину карьеры в шоу-бизнесе Огнивцев. Сережа участвовал в двух телевизионных проектах, и популярность его росла день ото дня, сам же он к возне вокруг собственной персоны относился совершенно равнодушно, никогда не радовался своим успехам и не хвалился возрастающей армией поклонниц перед Аней.
Она уже несколько раз видела передачи с его участием. Перед камерами он держался удивительно естественно, был остроумен, слегка ироничен и не очень-то любезен, что воспринималось как оригинальная, присущая только ему манера поведения, которая делала его еще более интересным в глазах зрителей. Продюсеры были им очень довольны и уже подготавливали контракт для взаимовыгодного сотрудничества…
– Ты совсем перестала выходить из дому по вечерам, – сказал Сережа без всякой связи с предыдущей темой.
У Ани дрогнули губы, она встала и занялась мытьем посуды, отвернувшись к мойке. Он допил чай одним глотком, поднялся и стал перекладывать продукты со стола в холодильник.
– Пошли со мной в ночной клуб, – предложил Сергей, заглядывая ей в лицо, – потанцуешь, расслабишься. А? Пойдем, Ань. Ты ведь свободна, Темку Игорь забрал до понедельника, мы можем еще и завтра съездить с тобой куда-нибудь.
Аня улыбнулась ему – улыбка вышла печальной.
– Пошли, пошли, бросай все, иди одевайся, я здесь сам уберу, – настоял Сережа.
Они выехали через полчаса на Аниной машине. Майский вечер был тихим и теплым. Город переливался огнями, на улицах было мало машин, так как во второй половине пятницы масса москвичей устремилась на дачные участки. Темку тоже на выходные повезли на дачу родители Игоря.
В зале ночного клуба было многолюдно. За столиками сидели в основном компаниями по пять-шесть человек, одни ели и пили, другие, сбившись тесной толпой, отплясывали на довольно обширном пятачке в центре зала. В помещении сновали разноцветные лучи юпитеров, шарили по сверкающему потолку, пульсировали и причудливыми всполохами освещали лица танцующих.
Поделиться книгой: