Полшага до мечты

Аня чуть не выронила вилку и нож:

– Как это – в армию?! Опомнись, Сережа! И думать забудь. Ты посмотри, какие ужасы показывают – дедовщина, убийства, расстрел сослуживцев обезумевшим дезертиром… Нет, нет, в армию я тебя не пущу.

– Аня, ты вроде не девочка, а говоришь наивные вещи. Имеют место случаи, а где их нет? На дорогах каждый год гибнут тысячи, самолеты падают, поезда сходят с рельс, здания рушатся от взрывов бытового газа; да ты сама говорила, что в городе рыщут маньяки, – все это не страшно, а в армии страшно?

– А то, что ты потеряешь на военной службе драгоценное время, об этом подумал? Сейчас карьеру надо делать практически с юных лет, а для этого необходимо получить отличное образование. Вспомни, что Матвей говорил.

Сережа метнул в нее непонятный взгляд и опустил ресницы. Он катал в длинных пальцах шарик хлебного мякиша и молчал.

– А теперь можно петь? – спросил Темка, вытирая рот рукавом.

– Артем, перед тобой лежит салфетка! – строго напомнила Аня.

– Кто же поет сидя? – Сережа подхватил мальчика и поставил его на стул. – Вот теперь пой, мы слушаем.

– «…В синем море плавают дельфины-ы-ы, и плывут по волнам корабли-и-и… – удивительно чисто выводил мальчик звонким голоском. – Расскажи нам, капитан, как бушует океан и о чем мечтают дети разных стра-а-н…»

Сережа подкинул певца под потолок:

– Старик, ты настоящий Карузо! В садике тебе никто в подметки не годится, зуб даю.

– Давай. – Темка подставил ладошку.

– Вот-вот, наберется малец от тебя словечек, – проворчала Аня и стала складывать посуду в мойку. – Все же тема осталась открытой, – не отступилась она. – Обещай, что подобные загулы больше не повторятся. Минуту назад ты сам критиковал излишнюю свободу нравов, почему я должна мириться с твоим поведением? Я всю ночь не спала, пока ты развлекался. У тебя совесть есть? И не говори мне, что ты уже достаточно взрослый. Вот когда тебе исполнится восемнадцать…

Сережа подскочил к ней и крепко обнял. Временами он становился ласковым, как котенок.

– Анютка, ты самая лучшая сеструха в мире! Не сердись, лады? С завтрашнего дня обещаю вести благопристойный образ жизни. С дамами не блудить, поздно не приходить… Что еще?.. Не пить, не курить, хотя я и так не курю… короче, проси чего хочешь!

– Уходи от Огнивцева.

– Ань, дался тебе Артур. Он на мне зарабатывает, и мне кое-что перепадает. Знаешь, что я задумал? Скоплю денег и куплю папе машину. Представляешь?! Ему ходить трудно, а так он сможет разъезжать куда захочет. Классно, правда?

– Умница! Я сама об этом думала. Давай сложимся, так быстрее купим, идет?

– Заметано!

В десятом часу вечера Сережа, несмотря на обещания, вышел из дому по звонку, заверив, что отсутствовать будет не более двух часов.

Аня дождалась, пока Темка заснул, и решила воспользоваться затишьем, чтобы позвонить папе, а заодно вволю наговориться с Матвеем. Они часто перезванивались, Матвей поправился полностью и снова летал; комиссия пришла к выводу, что причиной аварии явилось попадание в двигатель постороннего предмета, предположительно – птицы.

Аня набрала номер, потянулись длинные гудки. Она терпеливо ждала: вероятно, Матвея не было дома, а Семен Павлович всегда долго подходил к телефону. «Надо купить для папы беспроводной телефон, – подумала Аня. – Невнимательная дочь, мозги на отшибе, там, где Матвей, все остальное в тумане».

Обожгла знакомая тоска, не тоска даже, а что-то сродни жестокому томлению души и тела, когда овладевает беспокойство, хочется немедленно куда-то мчаться, действовать, искать предмет своей страсти.

Так случалось с Аней нередко; она, как ни странно, дорожила этими приступами любовного голода, они служили доказательством неугасающего чувства, свидетельством того, что нынешняя связь была не мимолетным увлечением или преходящей влюбленностью.

Еще сегодня утром в своем офисе она отбивалась от настойчивых советов Вали:

– Будь понастырнее, не стесняйся. Раз говорит, что любит, значит, уступит в конце концов. У тебя бриллиантов немерено – часть продай. Квартиру продай, денег добавь – купи другую, большую, да хоть в спальном районе, а он пусть увольняется из вооруженных сил и переучивается на летчика ГА. Я специально звонила бывшей однокласснице, у нее муж КВС, так вот, он уверяет, что на летчиков сейчас огромный спрос, авиалиний и компаний становится больше день ото дня, а пилотов не хватает.

– Ой, не знаю, Валюш, боюсь, из армии Матвей не уйдет. Он мне так и сказал: «Не уйду, пока не спишут». А к нему ехать, быть женой военного откровенно боюсь. Не гожусь я в героини. Дело даже не в минусах гарнизонной жизни. Это не жертва ради любви, а скорейшее и неизбежное ее убийство. Валюха, я так его люблю, что боюсь замужества. Мне хочется как можно дольше сохранить свежесть чувств, волнующее ожидание встреч, восторг свиданий, трепет, жаркое наслаждение…

– Анька, поимей жалость, не трави воображение, а то мне, в натуре, мужика захочется.

– Вот видишь! – вдохновенно продолжала Аня. – Нужна романтика, воображение. Как только мы пытаемся ухватить любовь, закрепить ее за собой и втиснуть в рамки совместного быта, волшебство исчезает. Мы как будто нарочно стремимся к полному обладанию другим человеком, чтобы сменить радужное зрение любви на черно-белый экран рентгеновского аппарата.

– То есть что слепила, то и полюбила, как в песне поется? – заметила Валя.

– Ах, Валь, я сама не знаю. И никто ничего не знает. Так всегда, когда речь заходит о любви.

– Да, дилемма… Ты ведь хотела второго ребенка. А детям нужна семья.

– Молчи, Валюха, молчи… Жизнь постоянно расставляет ловушки, получишь одно, теряешь другое. Не буду пока думать ни о чем, а там увидим…

…Гудки продолжали монотонно оттягиваться в трубке. Одиннадцать часов – в такое время папа обычно не спит, непонятно, почему не подходит. Матвей если не в ночных полетах, то, возможно, на боевом дежурстве. Можно попробовать позвонить ему на мобильный.

Автоответчик сообщил, что абонент временно недоступен.

Повернулся ключ в замке входной двери, и в квартиру вошла Елизавета Михайловна.

– Мама? Привет. Что так поздно? – Аня поцеловала мать в охолодевшую щеку.

– Савва до сих пор в клинике, у него тяжелый больной, а мне муторно дома в одиночестве. Села в машину и махнула к тебе. Темка спит? Жаль, хотелось с ним повозиться, надо было раньше приезжать.

– Раздевайся, заходи.

– Ты одна? А где Сережа? Видела его вчера в рекламе по телевизору. Отлично смотрится. Интерьер, хрусталь, шикарные шмотки, роскошные девицы. Сомневаюсь только, полезны ли ему в столь нежном возрасте соблазны красивой жизни?

– В какой еще рекламе? – вскинулась Анна. – Пройдоха! Мне ни полслова!.. Чаю выпьешь?.. Я только что папе звонила, но у них трубку никто не берет. У меня на душе неспокойно.

Елизавета Михайловна прижала руку к груди:

– Сердце иногда скачет, как взбесившаяся обезьяна в клетке… Напрасно беспокоишься. Наверное, к зазнобе своей пошел. Имела возможность наблюдать соседку Зину в действии. Так к нему и льнет. Всегда отыщется очередная пиявка…

– Когда ты успела с ней познакомиться? – удивилась Аня.

– Такие гадюки всегда являются в неподходящий момент, как будто чуют что-то своим раздвоенным языком. Мы с Сеней разговорились – хорошо так, по-доброму, и вдруг что-то важное произошло, теплый поток воспоминаний унес нас в прошлое. Мы снова были близки друг другу, как прежде, день за днем перед нами проходила молодость, наша совместная жизнь; он смотрел на меня с каким-то особенным, непередаваемым выражением, потом внезапно сжал мне руку и сказал: «Лиза, я страшно виноват перед тобой. Наверное, мне нет прощения, и все же прости, если можешь».

И веришь ли, Анечка, в тот миг я простила ему все, и простила самое себя и то зло, что причинила ему из любви и из мести, все, все, что было ненужного между нами. Я примирилась с ним и с собой. Мне до смерти захотелось его обнять, погладить поседевшие виски, поцеловать темные, некогда блестевшие глаза… – Елизавета Михайловна судорожно вздохнула. – И в этот самый миг заявилась эта особа, как олицетворение серой, безжалостной действительности, со своим глупым, круглым лицом – отрезвляющее напоминание о том, что жизнь вспять не повернуть.

Общаться нам дольше было невозможно. Эта кукла трещала как заведенная, при этом стреляла шустрыми глазками то в него, то в меня. Расселась между нами беспардонно и прочно. А Сене было нехорошо, я видела, но он почему-то не сделал попыток избавиться от нахальной соседки. Знать, уже прибрала его к рукам.

– Пока Сережа жил с папой, шансов у нее не было, какие сейчас у них отношения – не знаю, – покачала головой Аня.

Мать побыла у дочери не больше часа и собралась уходить. Она надевала шубу в прихожей перед зеркалом и вглядывалась в собственное отражение:

– Ах, девочка, до чего безжалостно обходится с нами время, старость для женщины унизительна, смотрю и стесняюсь своих морщин. Такая я Сене и вовсе не нужна. Извечный парадокс: время врачует душу, но разрушает тело. – Она повернулась к дочери и спросила с надеждой: – А может быть, у нас с ним еще что-нибудь получится?

И тут зазвонил телефон. Звонил Богданов. Он находился в Москве, приехал специально по просьбе Матвея, чтобы утром отвезти Аню и Сережу в военный городок. Он рассказал в нескольких словах, что примерно в полдень Семен Павлович внезапно почувствовал себя плохо и потерял сознание. Еще до того, как приехала машина скорой помощи, он умер на руках у Матвея. Врачи причиной смерти определили инфаркт.

Глава 13

Кончина Семена Павловича тяжело отразилась на всех Иртеньевых, включая Елизавету Михайловну. Сложнее всего, как и следовало ожидать, дело обстояло с Сережей. Узнав о смерти отца, он словно окаменел; так было до тех пор, пока он не вышел из машины у своего дома в гарнизоне и не увидел Матвея, тут сердце у парня не выдержало, и он разрыдался на груди у брата.

Гроб с телом покойного выставили в Доме офицеров. У гроба выстроился почетный караул. Хоронили полковника Иртеньева, ветерана Афганистана и Чечни, в синем мундире офицера ВВС, проститься с ним приехали люди из дальних мест. Все взрослое население военного городка вышло проводить в последний путь Семена Павловича. Сергей влачился за гробом, как гонимый ветром осенний лист, до того он казался безжизненным. Матвей и Анна не отходили от него ни на шаг. Возможно, забота о младшем брате помогала им мужественнее переносить собственное горе.

Гроб привезли на кладбище, расположенное за городом; день был белым, туманным, из плотной дымки смутно вырисовывались каменные надгробия и кресты за железными оградами. Процессия остановилась у вырытой могилы. С фотографии на соседнем камне улыбалась Нора.

Прозвучали прощальные речи, застучали комья мерзлой земли по дубовой крышке, грянули залпы, и все было кончено. Провожающие стали расходиться, у свеженасыпанного холмика остались только близкие.

Елизавета Михайловна вдруг рухнула на могильную насыпь и отчаянно заголосила; Сережа при этом содрогнулся всем телом, резко вырвался из рук Матвея и побежал куда-то, не разбирая дороги.

Матвей недовольно нахмурился в сторону Елизаветы Михайловны и пошел за братом.

Аня тем не менее дала матери выплакаться. Они еще постояли некоторое время обнявшись у могилы, затем медленно побрели назад по заснеженной дороге.

Вскоре Матвей привел Сережу. Он отыскал его в школьной раздевалке, где тот прятался вместе с Дашей. Они забились в угол, невидимые за рядами пальто, курток и полушубков на вешалках. Даша говорила Сереже какие-то ласковые слова, гладила его по волосам и щекам. Прямые плечи юноши поникли, взгляд блуждал, но, когда Матвей пришел за ним, Сережа вцепился в запястье девушки и не хотел выпускать до самого дома.

Поминки прошли тихо, было сказано много хороших слов о покойном.

– Сеня пытался устроиться на работу, – поведал Нагатин, – оно и понятно – всегда был деятельным, энергичным человеком, только работы для инвалида на аэродроме не нашлось.

– Что-то с ним творилось в последнее время, – добавил Матвей. – Сейчас мне его поведение видится в другом свете, а тогда я даже радовался: он стал удивительно тихим и спокойным, подолгу думал о чем-то, временами у меня было такое чувство, будто дух его витает где-то далеко, настолько он выпадал из действительности.

Аня смотрела на четкий профиль Матвея из-под опухших век и как будто видела наглядное свидетельство того, о чем он рассказывал.

– Мы старались поддерживать его, как могли, – продолжал Нагатин. – Буквально за день до несчастья он попросился в вертолет. Ребят наших уговаривать не пришлось – посадили Сеню на Ми-8Т правым летчиком. Давненько я не видел его таким счастливым. После посадки он мне сказал: «Нет, Федя, рано меня в старики записали, я еще всем докажу, что в состоянии летать. Маресьев без двух ног летал, и я полечу».

– Вот и полетел, – сказал Сережа.

Кругом воцарилась тишина. У Сережи на ресницах дрожала слеза, она все росла, набухала, наконец сорвалась, упала в стопку с водкой и смешалась с прозрачной жидкостью.

– Помянем Сеню, пусть земля ему будет пухом, – закончил Нагатин.

Татьяна чересчур ревностно обхаживала Матвея. Проворно заняла за столом место рядом с ним, под предлогом соболезнования часто сжимала ему руку, гладила плечо; прижавшись к нему, нашептывала что-то на ухо. Аня готова была вышвырнуть ее вон: верх лицемерия использовать семейное горе для любовных происков. Она не могла дождаться, когда все уйдут. Как на любых поминках, среди сочувствующих затесались любители выпить, некоторые мужички хватили лишку, запалили сигаретки, стали громко разговаривать, а то и смеялись, забывшись. Аня боялась, как бы Сережа не вспылил; по счастью, друзья увели его из дома.

Надвигались стылые сумерки, туман совершенно рассеялся, на синем вечернем небе, как на лубочной картинке с изображением зимнего деревенского пейзажа, ярко высветился золотой месяц и лучистые звезды. Дом Иртеньевых постепенно пустел, люди расходились, поплотнее запахивая на февральском морозце тулупы и шубейки, слышен был хруст снега под ногами и приглушенный говор; скоро в доме остались только Нагатин, Богданов, а также Татьяна, от которой, как поняла Аня, избавиться не было никакой возможности.

В окне внезапно высветилась дорога за оградой, озаренная светом фар, которые тут же погасли. Какая-то машина остановилась у калитки, хлопнули дверцы, и двое мужчин направились по дорожке к крыльцу.

– Кто это на ночь глядя? – вздохнула Елизавета Михайловна. Она была бледна и растрепана, зябко куталась в большую шаль, хотя в доме было жарко натоплено.

Дверь отворилась без стука, и в коридоре появились два неразлучных персонажа – Виктор и Константин.

Виктор потоптался в дверях гостиной, перекладывая меховую шапку из руки в руку, потом неуверенно произнес:

– Прошу прощения, узнал случайно, что Семен Павлович скончался, хочу выразить соболезнование.

Матвей поспешно поднялся и пошел навстречу вновь прибывшим:

– Раздевайся, Витя, проходи. Костя, а ты чего стоишь? Давайте к столу.

Татьяна принесла чистые приборы, Нагатин разлил водку в стаканы. Аня, не трогаясь со своего стула, в полной растерянности поворачивала голову из стороны в сторону, как бессловесный зритель, следящий за передвижением и репликами актеров на сцене.

Виктор произнес заготовленную речь о том, что он с большим уважением относился к отцу Анны, хотя не успел с ним познакомиться.

Мужчины выпили по рюмке водки. Помолчали. Выпили еще по одной. Виктор закусил водку кусочком черного хлеба.

– Как ты узнал? – спросила Аня.

– Зашел утром к тебе на работу. Повидать захотелось. Валя мне все и рассказала.

– Вы бы поели с дороги, – предложила Татьяна, – путь проделали неблизкий, проголодались, должно быть.

Константин покосился на нее, и черты его лица, устоявшиеся в нерушимой твердыне, стали неудержимо разъезжаться, а в глазах заиграли проблески каких-то человеческих чувств.

Нагатин много рассказывал о Семене Павловиче, о службе в Афганистане, об экипажах вертолетов, погибших в боях и при перевозке десантников.

– Да, мужики… святые воспоминания. – Нагатин на миг поник головой, но тотчас встряхнулся. – Помянем погибших в Афгане и тех ветеранов-афганцев, которые не дожили до сегодняшнего дня. Ей-богу, ребята, хоть и воспитывали меня атеистом, а я крепко верю, что Сеня сейчас с ними встретился, с братьями, ушедшими навсегда в раскаленное небо Афганистана.

Виктор, как и в прошлый раз, моментально захмелел, поскольку алкоголя практически не употреблял, отчасти по той причине, что постоянно был за рулем, кроме того, тщательно следил за своим здоровьем, а тут тяпнул на голодный желудок да на нервной почве – не мудрено, что развезло. По лицу его разлилось благодушие, он закинул Матвею руку на плечо и произнес слегка заплетающимся языком:

– Слышь, камрады, а вы классные парни, честное слово. Всем военлетам мой глубочайший респект. Да что уж скрывать: сам в детстве мечтал стать летчиком. Костян, верно я говорю? И ты о том же самом мечтал, сознайся… А какой пацан не мечтает стать летчиком? Я вас спрашиваю! Только жизнь-подлянка берет в ежовые рукавицы: не дергайся, мол, гомо сапиенс… ха-ха!.. за мечтой только дураки гоняются, а если подумать головой, то без бабла счастливы одни врожденные идиоты…

Можно мне сказать? Только без обид, ладно? Ты, Федор Иваныч, мужик правильный, тертый, это сразу видно, об одном прошу, порожняк не гони, не надо. Ну что ты мне здесь плетешь про Афганистан? Может, вас, вояк, еще и за Прагу похвалить? Всем известно, что в Афгане вы облажались. Нашли чем гордиться! «Честно делали свое дело…» Тьфу, уши вянут! Лучше молчали бы в тряпочку о «героизме» своем.

– Виктор! – прикрикнула Анна. – Ты сюда явился память моего отца оскорблять?

– Погоди, Анюта, не кипятись, – спокойно остановил ее Нагатин. – Парень, видать, чего-то не понимает. В голове у тебя, Витек, сплошная каша вперемешку с дерьмом. А ты этой головой вроде думать пытаешься. Справедливость тебя заела, так, что ли? Наверно, ты всегда знаешь, кто прав, а кто виноват. А? Объективный ты наш. Ты кто – Господь Бог? Люди постоянно воюют, и каждый уверен, что его дело правое. За каким чертом ты занимаешься самобичеванием? Знаешь что, браток, давай-ка мы будем на стороне своей страны. Я, например, как человек чести, служу своей родине. А ты кому? Америке?

Виктор выпучил на него глаза и перестал жевать.

– Скажешь тоже, – пробормотал он. – Предатель я, что ли?

– Ты – чистоплюй, тупой обыватель, помешанный на барахле и жрачке. Наслушался крикунов-обличителей, вышибающих деньгу из таких дураков, как ты. Да стоит нам стать слабее, никто моральными изысками заниматься не станет, накинутся все скопом. Твое дело – сопли по животу размазывать, а не судить о том, чего не нюхал; наверняка даже срочной не служил. А посему разговоры твои предательские, в пользу чужих дядей. Буду считать, что сболтнул ты по пьяни, иначе начистил бы тебе морду лица за речи твои поганые.

– Размазня ты, Виктор, – согласился Богданов, – даже водку грамотно пить не умеешь – принял пару рюмок и уже бухой в хлам.

– На посадку, мужики, – вмешался Матвей, – вот и Костя подобрался. Брось, Костян, не нагревайся. Мы батю поминаем, не до свары сейчас.

Нагатин отвлекся на Константина:

– Дурак ты, Костя, мы тебя десять раз уложим, пока ты будешь репу чесать. Пришла тебе охота служить, шел бы в армию, а не бегал халдеем за каждым перцем. Знаю – наверно, он сносно платит. Сам-то себя шибко уважаешь за те деньги?

– С чего это я тупой? – с запозданием обиделся Виктор. – Обыватель – признаю, но умею зарабатывать и позволяю себе содержать охрану. Между прочим, не ворую, заключаю честные сделки, а для этого человеку не только спинной мозг требуется.