Джихан-2

— То я гляжу, ты раздобрел, дядя Федор, — сказал я, глядя на тощего возчика — Мясо, каждый день кушаешь с пряниками медовыми, водочкой запиваешь. И не едешь ты сейчас к городу, где упыри на каждом углу, а на своем дворе, в баньке с молодухой паришься.

— Сынок твой, и то побойчей тебя будет, — после долгого молчания сказал возница. — Только язык у него больно язвенный.

Эта перепалка немного развеяла меня. В дороге все воспринимается по-другому. Чувствуешь, что соскучился по дому. По его беленым стенам, которые пачкаются при малейшем прикосновении, тесноте комнат, скрипучим половицам со щелями, из которых тянет холодом. По бабке с ее бесконечными причитаниями, воркотней. Обедам "на скорую руку", за крошечным столиком на тесной, чадной кухоньке, с закопченными окнами, под треск дров в печи. Даже Сережка, с его девчоночьими привычками не казался таким отвратительным. Ссоры из-за того, кто должен сегодня идти за дровами, выносить помои кажутся милыми и смешными.

Солнце коснулось верхушек деревьев. Длинные тени от далекого леса протянулись через все поле. Мы понемногу вьезжали в сумерки. Тут я увидел, что дорогу наискось пересекла неглубокая канава, точно отделяя нашу землю от края мертвецов. Канава была кое-как засыпанна кусками асфальта, щебнем и песком. Ее стенки изнутри были покрыты стекловидной пленкой, через которую местами пробивалась трава. На дне стояли цветущие лужи с мутной зеленоватой водой.

— Что это, спросил я отца.

— То самое место, — сказал он, и лицо его изменилось. — Место, где Пророк скрыл наших предков от гнева земного и защищал от сил тьмы своими жаркими молниями.

Внезапно по обозу прошло какое-то движение. Вскоре раздался топот копыт, свист плети и приглушенный из-за расстояния крик: — "Архивариуса к светлейшему князю, спешно!". Посыльный — молодой дружинник в полном боевом снаряжении: кольчуге поверх телогрейки, шлеме, сделанном из старой армейской каски, с деревянным щитом, обитым ржавой жестью, широким, толстым мечом в ножнах на поясе и старым автоматом в чехле за спиной пробирался сквозь запруженную телегами дорогу. В поводу, он вел оседланного коня для отца.

— Архивариуса, к светлейшему князю! Спешно! — проорал куда-то в пространство вояка, лихо осаживая своего жеребца. — Быстрее!

Княжеский хронограф и архивариус должен быть при господине, записывая его славные деяния. Громогласный молодец швырнул поводья, чуть ли не в лицо папе. Я с огорчением отметил, что отец опять ничего не сделал, чтобы поставить на место молодого нахала. А ведь при князе дружинники называли папу на «вы», Андреем Сергеевичем.

Отец неловко, с третьей попытки, при помощи дяди Федора, под непрерывные понукания гонца и смех других возниц, взгромоздился на лошадь.

— Держись Федора Ивановича, от телеги не отходи, — прокричал он на прощание. — Я скоро вернусь…

Это «скоро» длилось очень долго. Предоставленный самому себе, я стал разглядывать лошадь, которая тащила телегу позади: раздувающиеся ноздри, обречено кивающую, в такт движению, голову, большие глаза, слезящиеся и печальные. Очень скоро это мне прискучило. Я улегся на дно телеги, улетев мыслями в высокое, пронзительно синее, холодное сентябрьское небо над нами.

— Вот, етитская сила, — выдохнул дядя Федор. — Тпру, Маруська, стой. Слыш, малец, — обратился он ко мне, — приехали.

Эти слова донеслись откуда-то издалека из другого, грязного и холодного мира, где несчастные лошади ползут по дорогам, волоча повозки с несмазанными колесами.

— Что случилось? — поинтересовался я поднимаясь.

Стало почти темно. Должно быть я действительно спал.

— А, ничего…. Приплыли, — с досадой ответил дядя Федор.

Впереди было целое скопище телег. Особо нетерпеливые извозчики, пытаясь пробиться вперед, еще больше увеличивали хаос. Лошади ржали, люди ругались. Вокруг только и было слышно: "Куды прешь! Глаза разуй!".

— Там мосток узкий впереди, — произнес возница, доставая кисет и коротенькую, кривую трубку. — Таперича, долго простоим.

— Речка, что — ли?

— Речка… — ворчливо сказал возница. — Канаву, котору проезжали, видел?

— Да.

— Так та канава, противу ентой, которая впереди, как блоха против лошади.

— Да ну?

— Вот те и ну… Мост даже пришлось строить. Когда мы тут в прошлый раз хаживали, в ей трое, таких как я, могли друг на друга встать, и все равно, макушки не было бы видать у верхнего.

— Ну а засыпать?

— Засыпешь, как же, стенки твердые, ровные, что твой желоб. Засыпешь, а через малое время, глядь, снова дыра. Вода сносит. А бока никак не размоет. Они навроде стекла будут.

— А откуда это? — поинтересовался я, крайне заинтересованный.

— Оттеда, — ответил дядька Федор, и лицо у него стало торжественным и серьезным — Сказано в писании: — "И сходили молнии с неба по слову его, и жгли они мертвую плоть предавшихся нечистому".

— Дядя Федя, — вырвалось у меня. — Мне отец другое…

А спохватился и замолчал.

— Нашел кого слушать, ентого антилихента задрипанного. Ты сам посмотри, и устыдись парнек, своего маловерия.

Возница, наконец, закончил манипуляции с трубкой, и ловко выдернув уголек из пузатого, закопченного горшка, заскорузлыми пальцами, раскурил ядреный самосад.

— Только одним глазком взгляну, и назад, — сказал я.

— Валяй, паря, — благодушно разрешил возница. — Только не задерживайся, мало ли чаво.

Я, пользуясь разрешением, соскользнул с телеги, углубился в лес, чтобы миновать скопище беспокойно переминающихся с ноги на ногу лошадей и их заведенных, ругающихся возниц.

Повернул. Очень скоро деревья перед глазами разрежились, открыв вид на просеку шириной метров 10–15. Слева от меня была переправа. По предательски потрескивающим бревнам, возницы под уздцы переводили нервничающих лошадей. Издали это выглядело даже забавно. Страх животных, напряжение людей, крики, шум, брань, звуки плети и зуботычин — это пара конных и несколько спешившихся солдат наводили порядок, осаживая нетерпеливых, которым нетерпелось перейти через мостик.

Я внимательно смотрел на то, что дядя Федор называл следом молний от молитв Пророка. Я усмехнулся наивности необразованного мужика. Ведь все знали, что это был след от выстрела джаггернаута — или как иначе его называли жаробоя. Это оружие, носили как автомат или винтовку и стреляли безо всякой Божьей Матери, просто нажимая на спусковой крючок.

Толи Федор пудрил мне мозги, толи действительно не мог поверить, что те невзрачные, похожие на большие ружья железки, которые болтались на плечах Повелителей Огня, могли произвести столь чудовищные разрушения.

Я рассматривал следы от оружия Пророка, до тех пор, пока пласт земли не поехал у меня под ногами. Чтобы не упасть, я сбежал вниз, чувствуя, как подошвы сапог скользят по чему-то твердому, похожему на лед по своей гладкости. В голове вертелась только одна мысль, что тем же путем, без помощи веревки, я подняться не смогу. Мне удалось удержать равновесие и не рухнуть в грязь.

Первое, что бросилось в глаза внизу — это математическая правильность исполинского рва. Он тянулся на многие сотни метров и выходил на открытое место. В его узкой прорези, точно мушка в прицеле на фоне неба, были видны развалины. Я знал, что там когда-то был поселок Киржач. Теперь от него остались только фундаменты домов в траве и эта, укороченная неумолимой силой времени, башня.

Я попытался представить силы, которые проделали эту борозду почти шестиметровой глубины. По дну пробегал ручеек, и мне удалось прикоснуться к основанию, скользкому как лед, и прочному как камень, похожему на темное, непрозрачное стекло. Я сделал несколько безрезультатных попыток, отбить хоть немного этого вещества, постучав рукоятью и острием ножа. Эти геологические изыскания привлекли внимание людей. Возницы стали показывать на меня пальцами и звать дружинников. Я замахал руками, и подошел поближе.

Солдаты прекратили наводить порядок и обратились ко мне, наставив автомат:

— Ты хто есть? А нукось подмайся сюды.

Все это перемежалось поминаниями детородных органов, нехороших женщин и того, что они делали с моей матерью.

Я закричал в ответ, что я сын архивариуса, отец взял меня в поход. Я нечаянно оступился, и упал в овраг. Вылезти сам не могу. Если они меня не вытащат, то я пожалуюсь отцу, а он князю. А кроме того, я скажу лейтенанту Кротову, как меня тут обругали.

— Мы тебя вытащим, — прокричал старший, — а потом выясним, чей ты есть шпиёнт. Разложим и шомполами отходим, Целая ночь впереди, сам во всем признаешься. А ну лезь сюда, блядь, не то стрельну.

Делать было нечего. От князевых ратников «горячих» можно было получить в элементе. Я нырнул под мостик, и дал деру, моля Пресвятую Богородицу, чтобы эти уроды не кинулись в погоню. Но не пронесло. Сзади зачавкала грязь под сапогами, донеслось: — "Стой! Стой!!", потом пару раз бабахнули выстрелы, где-то далеко и нестрашно провыли пули.

Честное слово, это была большая глупость…. Подняться к началу оврага, потом идти к дороге, через лес и поле, взяв примерное упреждение, чтобы попасть в середину обоза к дяде Федору — таков был мой план.

Все его недостатки я почувствовал в полней мере, когда выбрался на поверхность. Башня Пророка была прямо передо мной. Она была когда-то огромной, а нынче стала старой, ветхой, лишившейся двух третей высоты. Кирпичи лежали грудой у ее основания. Когда-то Пророк, которого папа именовал просто Иваном Волковым, держал тут оборону от вампиров и вурдалаков. Я посмотрел на заметно потемневшее небо, на темноту рва за моей спиной, и страх крепко схватил меня своими холодными липкими руками.

Вампиры не нападают в лесу даже ночью, а вот открытое поле, в котором одинокий путник виден издалека — лучшее место для их охоты на живого человека. Они схватят, уволокут в свои темные туннели, чтобы подвергать изощренным пыткам и медленно высасывать жизнь.

Я взял в руки ножик, который был раньше предметом моей гордости — остро заточенный, с 12 сантиметровым, прямым клинком и небольшой гардой. Но в холодном, продуваемом всеми ветрами полем, он показался таким хлипким и ненадежным. Я сунул его обратно.

"Вот если бы мне меч", — подумал я, — "А лучше автомат". Но тут же вспомнил, что против немертвых огнестрельное оружие бессильно. Мне пришло в голову мысль сконструировать автомат для метания заговоренных дубовых колышков, которыми только и можно убить немертвых. Развлекая себя подобным образом, я резво пересек поле, и углубился в лес, примерно прикинув, насколько должен был уйти обоз от моста.

По лесу было идти относительно безопасно, зато очень неудобно. Ветви и сучья драли одежду и хлестали по лицу, кустарник нещадно цеплялся за ноги. Мне подумалось, что вампиры совсем не дураки, чтобы соваться в лес.

На самом деле, как объяснял мой отец, бывшие люди, мутировавшие во времена Большого голода, совершенно не переносят энергетики живых деревьев. Кромешная тьма вдруг просветлела, глаза привыкли к отсутствию света.

Я обнаружил, что бреду по заросшему крапивой, мрачному еловому бору. До Киржача, на нашем пути попадались только лиственные леса, как меня угораздило попасть в чащобу, заросшую мрачными, траурными елками?

В голове опять зашевелился страх, на этот раз оттого, что я заблудился. Мне казалось — стоит войти в лес, и я буду в полной безопасности. Но оказалось все не так. Я вспомнил, что в этих местах должны водиться кабаны и волки, а я не имею даже огнива. И одежонка у меня хлипкая — телогрейка осталась в телеге дяди Федора. Осенняя ночь все сильнее выстужала мокрый лес, заставляя ежиться и стучать зубами от холода. "Где я?", — крутилось у меня в голове.

Громадность заросших лесом пространств, отделяющих меня от тепла и уюта нашей малогабаритной «ловушки» на черной стороне княжеского дворца, стала пониматься особенно остро — в переходах на пустой желудок и ночевках без огня, наедине с опасностями ночи и подступающими холодами. За этими размышлениями я не заметил, что губы сами собой стали шептать: "Святый Боже, святый крепкий, святый бессмертный, помилуй мя".

— А ну стой, — раздался страшный в своем спокойствии женский голос, сопровождаемый характерным щелчком курка.

Я остановился, по инерции продолжая просить Господа проявить снисходительность к малолетнему грешнику.

— Ты кто? — спросила женщина откуда-то сзади.

— А ты?

Спрашивать такое, в моем положении, будучи взятым на прицел невидимым противником, было, по меньшей мере, глупо. Но я так замерз и устал, что выдавал первое, что, приходило мне в голову.

Но собеседница, похоже, восприняла это, как крайнюю форму смелости, перемешанную с отчаянным юмором висельника.

Она коротко хихикнула, из чего я заключил, что это почти девчонка. Потом в спину мне уперся твердый и холодный предмет. Впрочем, то, что он был холодным, я узнал много позже, насквозь промерзшая спина ничего не чувствовала.

— Дернешься, — получишь пулю, на всякий случай предупредила меня девушка.

— У меня и стоять-то не сильно хорошо получается, — ответил я.

— Не остри, — оборвала она.

Восхитительно теплая женская рука провела по рукам, туловищу, залезла в карманы и сапоги, провела по ногам беспардонно паховую область. Член отреагировал спонтанной эррекцией, что нисколько не смутило девушку. Ей касалось даже было приятно касаться его своими пальцами. Чтобы я не дергался, она сильней вдавила ствол пистолета мне в спину.

— Сеньорита, — вдруг брякнул я, вспомнив, наверное, один из многочисленных романов в княжеской библиотеке. — Меня тронула ваша страстность, но мое сердце отдано другой, и я не могу ответить вам взаимностью.

Девица негодующе хрюкнула, что, однако, не помешало вытащить ей мой нож из ножен.

— Иди, хохмач, — сказала она, нарочито хмурым и серьезным тоном.

Очень скоро я оказался на поляне, где горел костер. Вокруг него сидели девушки в черной униформе, вооруженные мечами и короткими автоматами. Мне сразу стало понятно, что я попал к своим: ни у суздальцев, ни у тамбовцев, ни у лесного гулящего люда не было женщин — ратников. Их называли "дикими кошками" или амазонками, как воительниц незапамятной древности.

— Эй, девки, — закричала моя спутница. — Я шпиёнта поймала.

— Деревня, — вполголоса произнес я, обернувшись к ней. — Нет такого слова «шпиёнт».

Бросив взгляд на девицу, я понял, — точно свои: кольчужный подшлемник, каска — «вейдеровка», наплечная броня черненого металла, кевларовый противопульный жилет, на талии — широкий кожаный пояс со стальными вставками. Мне показалось, что я даже узнал девушку, но с маской, которая скрывала большую половину лица, эта амазонка была похожа на всех своих сестер из "ударного батальона", как называл отец корпус охраны ее высочества, созданный первой княгиней, дочерью Пророка.

— Иди-иди, умник, — вдруг окрысилась она. — Сейчас старшая все из тебя все хохмочки повыбьет.

— Хорошо, веди его сюда, — отозвались от костра. — А откуда он? Не наш ли случаем?

— Не, какой-то странный. Говорит чудно. Может суздальский, — крикнула моя конвоирша.

— Девочки, давайте веревку, колышек. Чья очередь яйца резать?

У костра прошло какое-то движение. Поднялись двое, на ходу надевая маски. Они что-то держали в руках.

Вспомнились страшилки о том, что "дикие кошки" кастрировали пленников во имя своей тайной богини перед тем, как убить. Не сильно соображая, что делаю, я сбил с ног амазонку и кинулся бежать. Но она умудрилась подсечь меня в падении и через секунду сидела на мне верхом, тыча ствол в лицо. Вскоре подоспели остальные, на ходу выдергивая из ножен ножи и мечи.

— Посмотрим, Катерина, кого ты нам привела, — произнесла «старшая», вглядываясь в мое лицо. — О, Господи, тебя-то как сюда занесло, Даниил?

Я вдруг понял, что это тетя Вера.

— С твоим папой все в порядке? — тревожно поинтересовалась амазонка, помогая мне подняться.

Она сделал знак своим, и те убрали веревку и деревяшку.

— Да, наверное, — ответил я. — Его вызвали к князю.

Язык не слишком хорошо слушался меня, зубы непроизвольно выбивали дробь.

— А что ж ты, горюшко? Искать его, что ли пошел, на ночь глядя? — ласково спросила она.

— Я это… — тут в моей речи случилась непроизвольная заминка, потому, что я никак не мог определить, что же со мной произошло, — отстал.

Амазонки дружно рассмеялись.

— Хорошо отстал, — произнесла тетя Вера. — Еще немного бы и до Мертвого города добежал. Обоз и войско стоят лагерем верстах в пяти за нами. Мы головной дозор.

— Ни фига себе — только и сказал я.

— Раз пришел, милости просим к костру. Не бросать же ребенка одного в лесу. Ганя, — обратилась она ко второй дикой кошке, — приглашай гостя.

— Пожалуйста, мальчик, присаживайся — произнесла амазонка.

Я понял, что под маской скрывается совсем молодая девушка, не намного старше меня. Это слово «мальчик» покоробило меня, но я счел за лучшее промолчать, тем более что мой язык сегодня уже чуть было, не довел меня до беды.

Вместо этого, я внимательно взглянул на эту ратницу. Она была высокой, вровень со мной, но казалась выше из-за каблуков. Боевая амуниция: наплечники, бронежилет и пояс не могли скрыть красоты ее тела: длинных ног, умопомрачительно тонкой талии, широкий бедер и развитой упругой груди. Мой бесцеремонный взгляд заставил ее смутиться.

— Садись, не бойся, — сказала она с усмешкой. — Чувствуй себя как дома, но не забывай, что в гостях.