Джихан-2

— Предупреждать надо, — с досадой сказал отец. — Про то, что слышал — не болтай.

— Я что, глупый? — с досадой ответил я.

Я подумал, что если у меня хватает ума молчать про тайную летопись, в которой папа не придерживается канонических фактов и характеристик, порицает князя за недальновидность и трусость, то про такие разговоры можно не предупреждать. Но он не знает, что я регулярно читаю ее, пробираясь через нервный частокол отцовского почерка. И конечно же я ему об этом не скажу.

Возница пошарил в торбе и выволок невообразимо древнюю, пеструю из-за царапин и вмятин металлическую флягу. Он встряхнул, слушая как булькает жидкость внутри, воровато оглянулся по сторонам, открутил крышку и сделал пару глотков. Потом Федор протянул емкость отцу:

— Хлебни за кумпанию. Помянем, кого с нами нет.

Отец принял фляжку и тоже приложился. Мой нос уловил запах ядреного деревенского самогона.

— Данилка, — позвал меня отец. — Ты не болтай. Узнают, кнутов дяде Федору дадут.

— Хорошо, — с досадой сказал я.

Раздражение возникло оттого, что в какой-то момент мне показалось, что папа предложит выпить вместе с ним.

— Между первой и второй… — намекнул возница.

— Оставь, — отказался отец. — Может оно жизнь тебе спасет.

— И то верно, — заметил дядя Федор. А потом добавил, ни к кому не обращаясь. — И все равно антихристы наши виноваты. Людям горе, а им забава.

Папа на это ничего не ответил. Разговор прервался.

Телега покатила дальше.

Вечером, только мы встали на привал перед громадными Пекшинскими болотами, от князя прискакал нарочный. Он передал приказ князя немедленно прибыть в ставку. Мы с отцом поднялись и пошли. Возница проводил нас взглядом, в котором легко читалось про "ирода, который отдохнуть людям не даст".

Князь расположился со своим штабом в голове колонны. Прикрытый мощным заслоном своих ратников, владыка чувствовал себя в безопасности. Окруженный свитой прихлебателей и подпевал, князь расслаблялся от тягот похода крепким хлебным вином. Они расположились на поляне, вокруг огромного костра. Языки пламени вздымались выше человеческого роста, заставляя раскачиваться ветви деревьев. Компания гудела. Раздавались нестройные выкрики и пьяный хохот. Сновали князевы слуги, подтаскивая снедь. Пирующие хватали куски с блюд, пачкаясь капающим мясным соком, лили в себя крепкую отраву, запивая водку медовухой. Пламя делало лица еще более красными, они лоснились от пота и жира.

Несмотря на то, что тут были самые родовитые люди Владимира, лучшие бойцы, одетые в дорогие доспехи и увешанные самым разрушительным оружием, выглядели они как дрессированные медведи, на потеху публике ходящие на задних лапах за кусок сахара. Издали это сборище показалось мне клубком сросшихся человеческим тел, прирученным супермонстром, назначение которого — неутомимо лизать зад владыке.

Когда мы с отцом подошли к огню, князь сделал знак своей свите. Шум смолк. Владимирский князь не спеша встал и подошел, пробивая нас насквозь сосредоточенным и недобрым взглядом. Князь Иван Васильевич был высоким и сухощавым мужчиной с длинным лицом и пронзительно рыжей густой шевелюрой. Он делано улыбался, изображая радушного хозяина, но его зеленые глаза были полны скучающего презрения к ученому холопу.

— Что же ты Андрей Сергеевич нашим обществом брезговать стал? — поинтересовался князь у папы.

— Вы же сами, Ваше Высочество приказали мне ехать в обозе, — серьезно и строго ответил отец.

— Когда это? — притворно удивился князь.

— Когда изволили обругать меня за самоуправство и прогнать с глаз долой. А напоследок заметить, чтобы я не появлялся, — в голосе папы засквозила обида.

— Ты Сергеич пьян, что-ли? — князь Иван почти натурально изобразил недоумение. — Ну, пожурил, что без спросу взял телегу и пятерых землекопов… Ну, сказал про луковые и чесночные остатки из овощного подвала…

— Землекопы мне нужны были, чтобы на старом химзаводе выкопать бочки с реактивами. А телега, чтобы привезти. Зато теперь у нас газовые бомбы есть. А вы меня за них…

— Вот будешь теперь вспоминать… — ворчливо перебил отца Иван Васильевич. — Чашу меда сюда.

Хозяин Владимира не любил признавать свои ошибки.

Услужливо подскочивший холоп подал медовухи, влив туда стакан водки. Получился шмурдяк отменной мерзости.

— Пей, Сергеич, веселись. Нынче мы все в веселии перед трудами великими.

Отец с трудом выцедил эту пакость.

— Премного благодарен, — сказал он.

Я разочарованно подумал, что прав дядя Федор — из моего папы веревки вьют все, кому не лень. Я бы непременно сказал что-нибудь едкое.

Князь кивнул, сделал неопределенный жест, приглашая располагаться и оставил отца в покое.

Мы расположились в стороне от праздника жизни, где сидели такие же как мы серые мышки. Зато из темноты было очень хорошо видно все действо.

Я стал исподволь разглядывать участников вечеринки. Как всегда на таких мероприятия тут были амазонки. Они развлекали гостей, смеялись и строили им глазки. При дворе они сильно оголяли грудь и обтягивали тело тонкими, яркими тканями, на радость боярам и служивому люду. Но тут они были в черной полевой форме, с оружием и выглядели во мраке ночи смертельно опасными призраками. Мне вдруг пришло в голову, что телохранительницы княжны далеко не так безобидны, как это может показаться. Они сами называют себя "дикими кошками". А кошки только прикидываются ручными и до поры прячут острые когти в мягких подушечках лап. Однажды может настать день, когда на таком пиру амазонки порежут пьяных гостей, повинуясь приказу своей богини, которой тайно поклоняются.

Несмотря на закрытые лица, мне показалось, что я узнал тетю Веру, начальницу караула женской половины. У них с отцом был роман, который никак не мог завершиться законным браком. Она была молодой, светловолосой, ладной, красивой женщиной и я не понимал, чего папа тянет — Веру многие звали замуж. А дело было в бабке, которая всячески отговаривала и препятствовала этому, очень боясь, что «шалава» "окрутит" моего отца, а ее выгонит из дому, отправит к родственникам в деревню.

Тетя Вера смеялась и шутила с гостями, не отходя ни на шаг от высокой амазонки, которой они и остальные оказывали знаки особо внимания и уважения. Мне пришло в голову, что это должно быть дочь князя, недавно выпущенная из монастыря, где она училась грамоте, искусству управления и дипломатии, постигала рукопашный бой и тайны женской привлекательности.

Особенно активно вокруг нее терся младший Дуболомов. Как и все в роду Дуболомовых, Роман был крепким и кряжистым, удивительно ладным парнем. 3 года назад, он с прочими недорослями гонял голубей по крышам и лазил подглядывать в окна женской половины дворца, но его отец, боярин Гаврила Никитич, выхлопотал своему сынку должность ординарца при княжеском штабе. Отпрыск древнего рода разъезжал на громадном, под стать седоку, черном жеребце и был чрезвычайно важен и неприступен, выполняя копеечные поручения.

Сейчас, по моде наших вояк, чтобы показать себя во всей красе, Роман навьючил броник поверх кованых лат, напялил шлем с шишем, и повесил на пояс меч, длинный, широкий и неподьемный. Довершали его вооружение автомат со складным прикладом и подствольным гранатометом, кинжал и кобура с длинным крупнокалиберным револьвером, к которому не было патронов. Все это добро на пиру было нужно как рыбе зонтик, и служило созданию образа брутального мачо.

За Романом тянулась слава завзятого сердцееда, который не пропускает ни одной юбки: молодой боярин с большой охотой вносил свой вклад в дело прибавления подданных князя Ивана Васильевича.

Вот и сейчас, он как мог красовался перед амазонками, живописуя свои подвиги на поле брани и турнирах за шапку "первого поединщика". Девушки с интересом слушали его были-небылицы, которые он рассказывал не очень складно, зато живописно и артистично, искренне веря в свои слова. Княжеская дочь улыбалась молодому ловеласу и с удовольствием принимала его ухаживания.

Тетя Вера, приклеенная к девушке, бросала на папу быстрые озабоченные взгляды, проверяя, как там ее ненаглядный. Отец выглядел потерянным и сидел с пустым кубком печально глядя в огонь. Может быть он думал о чем и я, коря себя за интеллигентскую мягкотелость. Папе пару раз поднесли от имени князя крепенького, и он безропотно выпил.

Князь безошибочно рассчитал момент, когда спиртное подействовало. Он подошел к папе, положил ему руку на спину.

— Сергеич, тут некоторые мои бояре боятся в город идти. Они говорят, что с нечистью сражаться бесполезно. Да и грех это. Просвети нас, архивариус, откуда нечисть пошла и почему ее бояться не надо.

— Это можно, — ответил отец. — Мне бы к огню поближе.

Папа явно достиг той стадии опьянения, когда все окружающие кажутся милыми и симпатичными. Ему очень захотелось поведать своим новым друзьям и всему миру нечто особенное. Он поднялся и покачиваясь двинулся к огню. Его с почетом усадили поближе к костру. Мне пришлось перебраться вместе с ним и поскольку место было только одно, встать за его спиной. Народ сгрудился вокруг, лязгая металлом доспехов.

— Я вам прочту то, что наш Пророк Господень написал об этом, — торжественно изрек отец.

— А… — разочаровано протянул кто-то сзади. — Мы книгу Преподобной с первого класса приходской школы заучивали наизусть.

— Кто сказал? — грозно поинтересовался князь. — Вывести вон!

Кого-то вытолкали из круга. Отчетливо раздался звук поджопника. "Иди-иди, недоросль" — напутствовали изгнанного. — "С тобой Ромка в люди ходить — сраму не оберешься".

По голосу это был Дуболомов — средний, первый боярин в свите князя, Повелитель Огня. Он был обучен обращению с жаробоем, и на время походов владел одним из антикварных джаггернаутов княжеского арсенала.

— Это написано Иваном Волковым, — с деланой скромностью сказал папа. Он явно наслаждался вниманием такого числа людей. Потом, выждав, пока шум утихнет, продолжил. — Написано им самим, для самого себя. И, соответственно, безо всякого религиозного дурмана Преподобной.

Мне вдруг стало страшно. Не хватало, чтобы папу прокляли в церкви. Но пьяному море по колено. Папа достал из сумки расползшуюся пластиковую папку, в которой оказались листы бумаги, заполненные рядами четких и правильных букв. Должно быть текст бы напечатан в те времена, когда еще работали компьютеры. Отец перелистнул изрядное количество страниц и начал заплетающимся языком:

"… Весна того года была на удивление дружной и скоротечной. В апреле стало по летнему жарко. Воскресным днем я валялся в ванной, изнывая от жары, как вдруг позвонил Василий. Я вылез из воды и оставляя мокрые следы на линолеуме, подошел к телефону.

— Привет Волчара, — приветствовал он меня. — Как жизнь?

— Плавлюсь, — ответил я. — Хотел в этом году кондиционер поставить, но вот не успел. Жара опередила.

— Можешь не тратится, — сказал он мрачно.

— А что так? — поинтересовался я. — Завтра конец света?

— Типа того, — ответил он. — Вот, послушай.

В трубке что-то зашипело, и на фоне помех вдруг раздался сигнал, похожий на незатейливую и печальную мелодию отбоя исполняемую на горне.

Мне почему-то вдруг стало безумно жаль себя. Вдруг отчетливо прорезали звуки, на которые на обращал внимания: шелест шин по асфальту, чирикание птиц, детские голоса. Сквозняк, который весело раскачивал занавески, показался ледяным арктическим вихрем.

— Что, учишься играть на трубе? — попытался пошутить я.

— Этот сигнал неделю назад назад поймали в Павлово, а вчера у нас в Троицке. Сегодня он опять повторился. Я прокрутил его тебе ускоренным в 10 тысяч раз. Биологи в шоке от падения активности митохондрий. Шеф приказал убрать с сайта данные по геомагнитному фону. А что по твоей части?

— Мы же надомники-лохотронщики, лженаукой занимаемся, — не удержался я, напомнив кандидату наук его наезды. Но преодолев себя, ответил по существу: — Второй день мои датчики поля ловят скачок потенциала. Происходит это примерно в одно и тоже время, примерно в 12 часов дня. Что-то около 11 часов 55 минут вчера и 11 часов 57 минут сегодня.

— И ты… — выдохнул в трубку Громов. — Судный день пришел…"

— Андрей Сергеевич, — прервал папу князь, кое-как оправясь от шока. — Людям не интересно. Ты своими словами. И не так издалека. Иначе мы тебя до утра слушать будем.

Папа и сам, похоже, понял, что наделал. Он публично читал сверхсекретный документ из спецхрана, взятый им для проработки экспедиции в Мертвый Город. Документ, в котором черным по-белому написано, что никакой Иван Волков не пророк, не избранник Божий. И все было совсем не так, как пишет Преподобная. Отец даже протрезвел от испуга.

Но он сообразил, что показать страх и досаду — верная дорога к церковной анафеме. Князь, вопреки обыкновению, дал ему дельный совет.

Папа не спеша поднялся, сунул рукопись в сумку и продолжил импровизируя на ходу и подделываясь под церковного проповедника:

— Божии мельницы мелют медленно. Оттого, после неслышного людям трубного гласа прошло еще четыре месяца, прежде, чем беда предстала во всем своем безобразии. В один день 13 августа, плоды земные, скотина и птица налились ядом, от которого вымерли целые сельские регионы. Бедствие почти не коснулось Москвы. После случаев отравления продуктами с рынка, город перешел на свои складские запасы. В городе исчезли бродячие кошки и собаки, звери в зоопарке впали в спячку. К началу октября, синдром Х перекинулся на людей.

Улицы понемногу опустели, движение на дорогах почти прекратилось. Из общественного транспорта осталось только метро, да и то оно ходило с большими перерывами. Правительство разбежалось и сгинуло. Власть перешла к военным и милицейским, которые жестоко подавляли малейшие проявления недовольства, грабили, насиловали и убивали жителей. Деньги были отменены. Люди работали за паек, убирая трупы с улиц и очищая от мертвых дома.

С каждым днем становилось яснее, что город вымрет до последнего человека. На выездах появились блокпосты, которые не давали уйти из столицы. Волков и его люди не хотели погибать посреди холодного бетона и асфальта. Они стали готовить побег: собрали оружие, инструменты, подготовили транспорт.

За Пророком следила группа тайного сыска, а один из агентов был внедрен как его ученик и последователь. Дальше вы все знаете. После предательства и попытки убийства, гнев Пророка был ужасен.

Ночь Огня уничтожила многих причастных. Но некоторые из них выжили. Им в руки попали запасы микропористого стекла, джаггернауты и заряды к ним, переносные и стационарные биогенераторы. Они укрылись в подземельях, где больше не ходили поезда и пережили то самое страшное время, когда всю землю окутала смерть.

— Это мы знаем, — недовольно заметил Юрий Дуболомов, который протолкался к самому огню. — Ты, архивариус, нам обьясни, отчего мы остались нормальными, а они в метре своей в вампиров превратились.

— Они не вампиры в научном смысле этого слова. Они не пьют кровь, — возразил отец.

— А чего же они такие, эти метростроевские, — нетерпеливо напомнил Дуболомов — средний.

— Чтобы выжить, они использовали «светлячки», мобильные генераторы, которые давали энергию, близкую к той, что была на поверхности Земли раньше. А наши предки усиливали генераторами собственный потенциал и приспосабливались к изменениям. Когда все прошло, новая энергетика Земли стала губительной для тех, кто пережил катастрофу под землей. Но излучение с поверхности все равно медленно проникает туда, в тоннели и на станции, превращая жителей метро в осклизлые мешки с дерьмом. Оттого они делают свои эмиттеры биополя все более, более мощными и высасывают жизнь из пленников. Их генераторы хоть дают возможность существования, все равно это подделка. Чтобы жить, вампир должен подпитываться от живой плоти.

Ответом отцу был тяжелый вздох.

— Насосавшийся энергии немертвый похож на человека. Вы можете не почувствовать разницы. Но стоит ему взглянуть вам в глаза, вы не сможете сопротивляться и позволите жизни уйти из вас до последней капли. Жертвы вампиров умирают медленно и мучительно при симптомах общего обескровливания. Без жизненной энергии кровь густеет и не может двигаться в капиллярах и мелких сосудах.

— Как же убить гадов, наука? — спросило сразу несколько голосов. — Светом? Чесноком? Серебром?

— Я вас уверяю, что вопреки суевериям, вампиры не боятся солнечного света. Под прикрытием сильного стазисного поля, вампир прекрасно чувствует себя при любой освещенности.

— Мы лет семь тому мартвяка метростроевского споймали. Так он на рассвете за пять минут в осклизлую жижу превратился. Как же так? — спросил немолодой военный.

— Я помню, — ответил отец. — Мы его ночью взяли в плен и несли до утра, чтобы целым доставить для опытов. С него капала разлагающаяся плоть, он выл от боли, но всеже оставался живым. Но с восходом солнца, энергетика местности из почти нейтральной стала активной, яньской. И бедолага растекся, несмотря на то, что мы его изо всех сил накрывали от света.

— Так оне енергии ентой боятся?

— Верно, — сказал отец. — А энергию эту накапливает дерево, лук, чеснок. Боятся вампиры и самогона, особенно если настоять его на ядреном чесноке. Если немертвый подойдет, лучше всего облиться из фляжки, которая должна быть у каждого под рукой…"

Эндфилд остановился, собираясь с мыслями и снова стал печатать.

"Тут все пропало. Какое-то время меня преследовали чудовищные глюки, когда оставаясь мальчик Данькой, я вдруг оказывался перед пультом управления капсулой, то нырял в темно-красную глубину женской утробы, слушая стук материнского сердца. Через мгновение, а может минуту или час все успокоилось. Я отметил, что это сработала контрольная программа, которая давала возможность просматривать только значимые участки воспоминаний. Когда тьма разошлась, стоял яркий день.

Сентябрьское солнце прошло точку кульминации и клонилось к закату. Его лучи утратили летнюю жгучесть, но давали тепло, хотя в тени было прохладно. Скрипели колеса и мерно тюкала копытами Маруська. После Покрова местность изменилась. Лес поредел, отодвинулся от дороги, появились обширные луга. Бесконечная дорога, поросшая травой и стала видна до горизонта. Впереди двигались конные разведчики, следом за ними тяжело шагала пехота. Князева дружина в броне двигалась впереди нас.

Я сидел рядом с отцом и через его плечо наблюдал, как тот, старательно выводит в большой черной тетради, с желтыми от времени страницами "в лето 2638".

— Ты не устал? — спросил он, виновато посмотев на меня. — Третий день. И зачем я тебя с собой взял?

— Мне интересно, папа.

— Интересно, — ворчливо говорит отец. — В старых книгах написано, что до Мертвого города можно было доехать за четыре часа.

— Иди ты, — удивился дядя Федор. — Это как же надо ехать. У моей кобылы ноги бы отвалились так бежать.

— Автомобили тогда легко делали по сто километров за час.

— Амтомобиль, это тебе не хрен собачий, — назидательно заметил возница. — Ох, не верю я в эти байки, однако. У нас тоже гробы на колесах тоже амтомобилями кличут. Дыма много, вонищи, а толку чуть, нечто он сто километров за час проедет, рассыплется.

— Этот, — наверное нет, — согласился отец.

— Толи дело моя Маруська: — напоил, корму задал и везет себе потихонечку. А нет овсу, пустил на лужок, пусть пасется. Но милая — Федор легонько шлепнул лошадь вожжами. Ее копыта чаще застучали по земле.

— Не обратно, а опять, — вяло возражает отец.

— Грамотнай. Эх, паря. Совсем дошел ты со своей наукой. И Надежду свою в гроб загнал. Ну на кого ты похож. В чем душа держится. У князя жопой угли из милости разогреваешь, ешь объедки княжеские. Бедняк ты. Нет у тебя ни угла своего, ни капиталу, да и руки уже, наверное, из другого места растут. Разве это занятие для мужика — бумажку чернилом пачкать, да пылищу книжну нюхать. Был бы ты крепкий хозяин, коровку бы имел, свинок, лошадок, пасеку. В лес бы хаживал, зверя, птицу бил бы. Не мытарил бы тебя ирод наш тогда. И женка твоя жива бы была. От молока парного и меда — все хвори проходят.

Отец промолчал. Он такой. На его месте я бы сказал, что когда у Федора хотели отнять лошадь за недоимку, он бегал занимать деньги у него, валялся в ногах, порывался целовать руки.