Джихан-2

— Бабушка, — плаксиво растянул он. — А вот Данилка по кровати пинается.

— Сколько можно спать, хорек вонючий! И вообще, — 12 лет, а все жаловаться бегаешь. Сюси-пуси, девчонка.

— Данилка, — сказала бабушка, укоризненно глядя на меня. — Хоть бы тебя окаянного в солдаты забрали.

— Все вы, спите и видите, как от меня избавиться…

Телега выехала на Ерофеевский мостик из «черных» ворот княжеской цитадели. Через них в крепость из города возили дрова и припасы. Внизу, в тени стен, маняще поблескивало черное зеркало воды. В доисторические времена тут был спуск к реке и выход на Муромский тракт. Но когда старый мост через Клязьму рухнул, дорогу решили перегородить земляным валом. За много лет дожди наполнили глубокий «карман», создав глубокую непролазую топь, любимое место самоубийц и чернокнижников. По примеру возницы, мы осенили себя крестным знамением, гоня прочь нечистого. Перекрестился даже папа, который в тепле и безопасности покоев любил вставить что-то ироническое о суевериях невежд.

Миновав частокол городской ограды, мы выехали на Московскую, маленькую грязную улочку неподалеку от южной стены. Сама Москва давно звалась Мертвым Городом, а название улицы осталось прежним.

Маруська дяди Федора рывками тянула пустую телегу, ее копыта гулко тюкали в утоптанную колею с остатками торцовой мостовой. Я, пользуясь тем, что меня везут, вертел головой по сторонам, разглядывая дома "справных хозяев", лабазы купцов и бояр. Тут, в самой высокой точке Владимира, добро местных богатеев было в полной безопасности. Слева за постройками виднелась высокую насыпь городской стены. Со стороны города она была пологой, а над спуском к реке отвесно обрывалась. Я знал, что с с той стороны ее подпирают доски и бревна, кирпичные и бетонные блоки доисторических домов старого города, практически полностью разобранного на постройку крепостного вала и княжеской цитадели.

Новому Владимиру приходилось несладко. С Клязьмы били по городу пушками лодьи речных пиратов, поддерживая десанты ушкуйников. Взять стену они не могли, зато вдоволь грабили склады у пристани и жгли нижний город. Его жители тогда набивались за крепостную стену и становились горластым табором в полосе отчуждения. Бедолаги христарадничали, воровали, пьянствовали, пока князю это не надоедало и он насильственно выгонял погорельцев обратно к реке. Не обходилось при этом без вразумления непокорных, и к числу убитых при штурме добавлялся десяток-другой, посаженных на кол.

Это были рядовые, ничем не примечательные будни. Гораздо хуже было когда с севера наведывались ратники суздальского князя Иннокентия. Пологие валы и низкие частоколы посадов не были надежной защитой. Тогда по Стрелецкому, Северному и Почаевскому посадам гулял красный петух, там раздавались крики и стоны раненых и насилуемых. Посадские набивались в город, так что яблоку упасть было некуда. Через стену летел огненный дождь ракет, ухали мортиры, а озверелые штурмовые команды лезли на стены по приставным лестницам. Тогда убитые исчислялись многими сотнями, а в городе горели даже центральные кварталы с добротными двухэтажными домами знати…

За этими мыслями я не заметил, как мы вьехали в каменные ворота, которые удивительно нелепо торчали в трехметровом деревянном частоколе. Отец рассказывал, что когда-то они назывались Золотыми и были крайне древними. За ними опять был ров, откровенно смердящий дерьмом. За ним начинались кривые домики Вороньей слободки или «гопрайона», которые отец обзывал «фавелами» и «самостроем». Они были действительно очень причудливыми, сляпаными из подручного материала и порой держались на честном слове.

Местные пацаны тупо таращились на меня, завидуя новой одежде, яловым сапогам, а главное колесному ходу, которым я передвигался по их территории. Кое-кто строил мне рожи и втихаря грозил кулаком. Подойти ближе они боялись, опасаясь кнута дяди Федора.

Отец рассказывал, ч то 20 лет назад это был вполне приличное место, в котором можно было даже гулять ночами с девушкой. Но потом нескончаемая война и постепенное ветшание Арсенальной башни сделали свое дело. И это территоррия стала сборищем воров, дебилов и отъявленных подонков. Когда нормальные люди сталкивались с выбором — жить в гопрайоне на Ленинке или в посадах, то без колебаний выбирали второе.

Ехать пришлось недолго. Скоро мы добрались до арсенала. Огромное, в пять этажей здание было похоже на детский рисунок елки. Отец же называл его «пагодой». Около арсенала ютились совсем пропащие. Тут даже плату за жизнь в городе взымали в половинном размере и то не со всех. Дядя Федор был родом из этого грустного, придавленного угла.

По мере приближения я начал чувствовать, как улетучивается мой боевой настрой. Отец тоже сник, один дядя Федор, как самый привычный, держался молодцом. Мы проехали через 2 стены, одна выше другой, и оказались на территории оружейного склада. Отец ушел по делам, оставив меня на попечение дяди Федора. Возница занялся своей трубкой, которая никак не хотела разгораться, потом прочистив горло крепчайшим табаком, он стал что-то бубнить, по-родственному уча меня жизни. Мне хотелось послать его к чертям, но Федор был двоюродным братом моей матери. Да и в общем человек он был невредный. Оттого я кивал и делал вид, что слушаю.

На самом деле, я обратил внимание на другое, разглядывая зловещую "мертвяцкую башню". Она была старой, серой, удручающе тоскливой. На семи ее покатых крышах лепились какие-то нелепые шары и конусы, а кроме того скрюченные от времени дурацкие плоские фигурки. Я вдруг почувствовал себя древним, разбитым старцем.

— Не смотри, паря тудой, — посоветовал дядя Федор. — Голова болеть будеть.

— А почему? — заинтересовался я.

— А батя что-ж? Не рассказывал? — подивился возница.

— Нет, — соврал я.

— Ну так и послушай, малец, — сказал он, снова доставая кисет. — То не простая башня, не церква, не водокачка.

— А что?

— Что, что, — передразнил меня дядя Федор. — Аццкая игла, что воткнута в нашу землю отродьем бесовским!

Сказав это возница огляделся, не слушает ли кто.

Я изобразил полную заинтересованность.

— Каким таким отродьем? — спросил я вполголоса.

Федор долго смотрел на меня.

— Скажу я тебе, Данилка. Скажу… Как старшай и сродственник. Но ежли ты про то кому передашь, самолично тебе в Ерофеевской запруде утоплю.

— Никому не скажу. Вот те крест святой! — с этими словами я размашисто перекрестился.

— Отродье диавольское, — начал возница, — это Бориска Громов, муж княгинюшки первой, пресветлой Юлии, дочери Самого…

— Как? — действительно удивленный такими речами обыкновенного с виду серого мужичка, воскликнул я.

— Сотона аццкий он в образе человеческом, а дети яго антихристы окаянные…Но день близок… — с упрямой убежденностью продолжил дядя Федор. — Восстанет Пророк Господен! Как сказано предтечей: "будет он до 20 лет жить, не зная ни себя, ни предназначения своего. Но на 21 лето будут даны ему знаки грозные, и отворится бездна времени".

И спросит он тогда у гниды цитадельной, князька нашего Ивашки Васильева, чей род бесовский Громовским прозывается: " Росскажи — ко, сукин ты сын, как народ гладом морил да работой без меры сушил, как воевать рати водил, да клал их не за понюшку табаку. Как людев в кабалу брал в голодные годы, да на кол сажал за провинность малу.

— Вот прикажу я тебя разложить и кнутов 20 для ума выписать, — раздалось сзади. — А потом в канцелярию отвесть.

На спину возницы упал пудовый кулак лейтенанта Кротова.

— Виноват вашбродь, — затараторил дядька. — Виноват. Про птичек вот рассказывал, да голос возвысил…А со стороны оно завсегда по-другому слышится…

Он соскочил с телеги, упал офицеру в ноги.

— Не погуби, благодетель, Не дай смертью лютой умереть.

Кротов некоторое время разглядывал как старательно, со знанием дела унижается мужик.

— Да полно тебе по земле ползать, — наконец сказал он. — Живи покуда. А увижу, что людей в прелесть речами вводишь иль шепнет кто — считай в канцелярию пытошную полетишь белым лебедем… Кстати о птичках… Давай загоняй свой рыдван в ворота второго склада. Господин архивариус приказал. А потом марш газовые бомбы грузить.

В эти слова лейтенант вложил все презрение, на которое был способен. Он открыл вот и выразительно постучал себя по черепушке, отчего получился звук гулкий и протяжный.

— Ну не может бомба быть из дубовых опилок и луковой шелухи, — сказал он, поглядев на меня. — Одне «изобретают», играются, а потом тащись с говном за 300 верст. И не дай Бог погибнет кто, на игрушку понадеявшись.

Я молчал. Но Виктор Павлович, похоже, и не ждал ответа. Он перестал обращать на нас с дядей Федором внимание, организуя очередь на погрузку.

Мы заехали на склад. Оружия там не было. Я надеялся увидеть ящики с новенькими автоматами, зеленые цинки с патронами, трубы гранатометов и другое оружие. Но тут валялись какие-то тюки и тряпки. Стазисное поле, нагнетаемое специфической конструкцией башни тут было очень сильно. В висках застучало, ноги стали ватными. Потянуло в сон. Мир посерел. Перед открытыми глазами поплыли какие-то траурные пятна, явно не имеющие отношения к этой реальности.

Откуда-то появился папа. Он что-то говорил, но его слова не долетали до меня через круг той черной мерзости, которая лилась на голову сверху и стекала по телу, плескаясь в телеге как жирная, жидкая грязь. Возница тоже что-то спрашивал, обращаясь к отцу. На меня что-то примеряли. Я не сильно понимал зачем.

Потом мы поехали вдоль склада, направляясь к открытым воротам с другой стороны. Каждый шаг лошади дурнотой отдавался в теле и подталкивал содержимое желудка вверх. Я думал, что мне конец, но старался не показывать виду. Зная любовь своего отца к Платону и стремление научить сыновей преодолению трудностей, я молчал как партизан. Телега отьехала метров на 15 от склада. На улице с меня спал последний душный обруч наклепаный на грудную клетку. Череп перестал быть барабаном, на котором выбивает дробь сумасшедший барабанщик.

Мир снова стал ярким. По контрасту со стылым холодом прибитого полем места, не жаркий осенний денек показался знойным июлем, а простые запахи земли и воздуха дивными благовониями.

— Пришел в себя? — спросил отец, усаживаясь рядом и беря меня за руку.

— Да, — ответил я.

— Что чувствовал?

— Немного слабость, — попытался схитрить я.

— И все? — поинтересовался папа, нахмурясь.

Пришлось признаться:

— Сверху жижа какая-то лилась. Меня от нее тошнило.

Отец покивал головой.

— Вот теперь правду говоришь. Не поздно отказаться.

— Как это?

— В Москве ты будешь себя чувствовать так все время. Одно слово и ты останешься дома. Избавишь себя от муки.

— Я пойду! — крикнул я.

Предложение отца меня разозлило и испугало.

— Не струсишь? Ныть не будешь?

— Нет, папа, обещаю, — поклялся я, не думая в ту минуту ни о чем, кроме желания оказаться в безумно интересном и смертельно опасном месте.

— Хорошо, — согласился отец. — А теперь пошли обратно на склад.

Я хотел было взобраться на телегу, но отец не дал.

— Федор Иванович на загрузку поедет. А мы пешочком…

— Ну пешком, так пешком, — обреченно сказал я, и не оглядываясь пошел к воротам.

На этот раз ощущения были не такими острыми, но также тянуло блевать и голова почти ничего не соображала.

Я почти смирился, что мне придется проковылять всю дорогу, борясь со своим желудком и мозговой дисфункцией. Вдруг отец накинул на меня плащ-накидку, такую же, как была на работниках склада и на нем. Сознание прояснилось.

— Ты молодец, — сказал папа. — Выдержал 22 единицы. На улицах Мертвого Города не больше пяти, даже рядом со выходами со станций.

Я хотел спросить — какого лысого он заставил меня почувствовать все прелести концентрированного биоактивного излучения, но не стал его злить. В конце-концов, что еще мог предложить ярый последователь мертвого грека, любитель жизненных трудностей. Тут видение стало меркнуть и я возвратился в свою тюрьму на Бете".

Написав эти строки Капитан усмехнулся. "Отчего настроенный на поиск самых важных моментов анализатор перенес его в теплый сентябрьский день 2638 года, проигнорировав другие события?" — пролетело у него в голове. — "Неужели путь джихангира-императора начался с болтовни безумного мужика, который люто ненавидел своего князя?!"

Он решил сделать пару дней передышки и продолжить свои поиски.

конец 4 главы.

черновик

Глава 5

ДОРОГИ ПРОШЛЫХ ЛЕТ

Эти два дня тянулись для Джека отвратительно медленно. Он сдерживал свое нетерпение, наблюдая за собой и исследуя тело, мозг и сознание всеми возможными способами. Наконец, он признал, что путешествие в глубины времен не принесло ему вреда.

Он повторил свой эксперимент, перенеся ужас падения и мучительное возвращение в реальность. Покончив с необходимыми мероприятиями, Джек стал не спеша записывать свои впечатления, подолгу останавливаясь и своим нынешним сознанием мысленно возвращаясь к событиям немыслимой древности.

"… За Владимиром начинался болотистый край. Маленькие ручейки и речушки, изрядно попетляв по равнине, за многие века оставили озера и старицы, которые заросли тиной и ряской, наполнились вонючей жижей. Обоз прошел по краю страшных Юрьевских топей по наспех сооруженным гатям. Это было весело. Федорова телега поминутно соскальзывала колесами в грязь и возница орал на нас: "Подмогнеть, чего расселись". Когда лошадь с нашей помощью вытягивала дядькин рыдван, он словно опомнясь, замечал, что княжескому архивариусу не к лицу пачкаться. За эти пару часов я вволю напрыгался, весь перемазался и набрал полные сапоги мерзкой болотной водицы.

Потом была долгая переправа через Воршу по импровизированному понтонному мосту из из свежесрубленных бревен. Колонна выбралась к бывшему Лакинску. Дорога пошла сквозь светлый березняк. Больше не нужно было прыгать с телеги в болото, и утопая по колено в грязи толкать ее под забористый мат возницы. Тут князевы лесорубы, ориентируясь по остаткам щебня и песка, загодя расчистили заросшие просеки. Скорость движения увеличилась. Мы ехали легко и непринужденно. Многие сотни ног и копыт, князева войска сгладили огрехи рубщиков. Однако, втоптанные в грязь молодые деревца, пеньки и наваленные на обочине елки и березы, говорили, что еще недавно вместо дороги был подлесок. Князь Иван Васильевич не любил губить подданных в набегах на Мертвый город. Папа обьяснял, что недостаток огнеприпасов для прожорливых автоматов Калашникова и запасных частей для ремонта машин вынудил князя снова пойти в Москву. Война с Суздалем потребовала снова побеспокоить обитель немертвых.

Слегка разочарованный тем, что приключения ограничились переменой портянок, я привалился к теплому боку газовой бомбы и задремал. Последнее, что я отобразил, были слова дяди Федора: — "Намаялся парнишка с непривычки".

Снились мне дороги с горелыми грузовиками и БТР и каменистые горные тропы, по которым я карабкался, весь обвешанный патронными лентами, с пулеметом на горбу.

В лицо ударил густо-красный свет. Я вынырнул из неглубого, тяжелого сна. Низкое солнце заглядывало в прямую, как стрела просеку. Тело было усталым, точно я и вправду таскал пудовую железяку. Маруська также размеренно топала по дороге. Отец вполголоса разговаривал с возницей, пользуясь тем, что их никто не слышит.

— Федор, ну ей Богу ты как маленький, — сказал он. — Заладил «диавольский», "диавольский"… Ты же знаешь, как я не люблю князя. Но тут он не виноват. Он бы давно бы снес Арсенальную башню.

— А что так? Чтой яму мешаеть?

— Ты ведь знаешь, что боеприпасы не хранятся долго. Без башни и ее поля все протухло бы за 50-100 лет. А благодаря ей, мы до сих пор пользуемся запасами, собранными Иваном Волковым, которым идет седьмой век. А без огнеприпаса побьют нас суздальцы.

— А вот почему Сергеич, он яё не чинить? — также непримиримо-яростно, возразил дядя Федор. — Ты ведь помнишь, что раньше все не так было. А я тоже грамотнай, слыхывал…

— И что же такое ты узнал? — поинтересовался папа.

— Башня гниеть, осыпается. Оттого, что какий-то там хвильтры работать перестали. Сам ведь видел хвигурки на башне прогнулись и поскособочились. А чего яму? Сидить в своей крепости. На нас ему наплювать. Что живем, что дохнем….

— Нет, Федор. Ты не знаешь… Все элементы отсечки расположены внутри. А в стазисном поле ничего разрушаться не может.

— А чего мы тогда болеем у нас на Ленинке, да мрем до времени?! — возразил дядька.

Но всеже я отметил, что голос возницы стал не таким уверенным.

— Арсенальная башня ловит стазисное поле, что идет из Мертвого города. Если поле усилилось, то это означает одно — под землей был запущен более мощный генератор. Вспомни, все случилось двадцать лет назад, буквально в один день… Мы с тобой знаем, как было раньше, и как потом стало…

— Иди ты Андрюшка, — поразился Федор.

Он надолго замолчал.

Я чувствовал, как в дядьке борются противоречивые чувства. Скрытая в тоннелях под развалинами бывшей столицы нечисть регулярно облагала данью живых. В каждом набеге на Москву гибли десятки людей. Этим не ограничивалось. Случалось, что перед Новым Годом, в темное время коротких сумрачных дней и долгих ночей, закутанные в блестящие саваны защитных костюмов, метрополитеновские добирались до передовых застав в Покрове. Они захватывали пленников столько, сколько могли увести, остальных убивали на месте. Потом волокли драгоценную живую добычу в потьма своих глубоких чертогов. Об участи тех, кто оказывался в метро, рассказывали полубыли-полусказки, после которых боязно было днем выйти на улицу.

Но к этому привыкли. Куда больше владимирцы теряли от немирного соседа на Севере. А подземные жители Мертвого города были где-то далеко, за непроезжими лесами, речками и болотами.

Но тут дяде Федору доходчиво обьяснили, что костлявая рука немертвых давно и крепко держит его за горло, отнимая здоровье, силу, радость. Может быть возница вспомнил, как умирали его дети, как истаивала и сохла жена, как вокруг опошлялось и изгаживалось.

— Вот как, — сказал папа, и тут же прервался, обратясь ко мне. — Данилка ты не спишь?

— Нет, — отозвался я.

Я перестал следить за дыханием, и оно меня выдало.