Джихан-2

— Данилка, ты прямо барышня кисейная, — с досадой произнес отец. — Из-за этого поднял меня ни свет, ни заря. А мне ведь утром в поход отправляться…

— Мне казалось, что вот-вот случится взрыв!

— Из-за мерцающей маленькой лампочки? — в голосе отца была ирония.

— Нет, наверное, Опасность шла от цилиндра, на котором эта штука была…

Большой ты, Данилка, фантазер, — произнес отец в раздумье. — Собирайся, пойдем.

— К батюшке?! — с ужасом спросил я. — Чтобы наложил епитимью, посадил на хлеб и воду, заставил читать молитвы покаянные.

— Сын… — укоризненно сказал папа.

Он зажег свечку от лампадки, а от нее масляную плошку, четко и быстро стал собираться.

Я счел за благо не продолжать эту тему и скорее кинулся одеваться. Натянул штаны, намотал портянки, сунул ноги в сапоги. Мне всегда нравилось носить их, ладные, звонкие со скрипом. Особенно после деревни, где все бегали в вонючих лаптях, которые размокали через полчаса ходьбы по траве. Сверху накинул серую куртку, похожую на те, что носили служащие дворцовой канцелярии.

Пока я копался, отец успел не только одеться, но и собрать бумаги. Он стоял и ждал меня подтянутый, высокий, красивый и представительный. Отец резким движением открыл дверь.

— Будем надеяться, что Сергей не проснется без нас.

— Сережка — соня, он проспит до обеда, если его не будить.

— В отличие от некоторых ранних пташек, — заметил отец.

Я подумал, что папа недоволен, поэтому поплелся за ним, с кислой миной на лице, строя рожи, и показывая языки отцовской спине.

Дворец спал. Темные узкие коридоры его «черной» половины, где жила челядь, размещались кухни, мастерские, склады обычно полные слугами и работниками были безлюдны. Но в обманчивом покое сонных коридоров, озаренных неверным призрачным светом папиной лампы и редкими фонарями, угадывалась отголоски той жизни, которая царила здесь днем. Обычно я любил гулять в этих местах ночью, наслаждаясь тишиной и чувствуя себя властелином. Но сейчас мне было как-то не по себе, несмотря на то, что с отцом меня не остановил бы ни один патруль ночной стражи, ни один постовой не шикнул бы — что, дескать, дергай малец домой.

Мы подошли к дверям специального книжного хранилища. Так стоял Василий — один из самых противных гвардейцев княжеской дружины. Это был дядька с красной квадратной мордой, косящим левым глазом и намечающейся обширной лысиной на лбу. Разговаривал он отрывисто, глухо. В основном его разговоры сводились к «Отставить», "Не положено".

— Доброе утро — произнес отец.

— Здравия желаю, господин архивариус — по-уставному четко ответил Василий.

— Откройте, — попросил отец.

— Не положено, — с сознанием своей правоты и значимости ответил охранник.

Я захотел, чтобы папа подошел к нему, ударил, рявкнул так, чтобы поджилки у этой козявки затряслись.

— Понимаете ли, постовой, мне нужно поработать перед походом, уточнить некоторые особо важные данные для князя Ивана Васильевича.

— Пропуск для прохода в спецхранилище в ночное время есть? — таким же глухим тоном поинтересовался охранник.

— Нет, — ответил папа.

— Значит, не положено, — торжественно произнес Василий. — Приходите утром, а то шляются тут всякие по ночам.

— Постовой, я вас очень прошу… Важная научная работа…

— Не положено.

На отца было жалко смотреть. Я отметил, что он вдруг в одну секунду полинял: черный плащ-накидка повис на его плечах как половая тряпка, очки, которыми он так гордился, стали просто стекляшками, мыслимыми и немыслимыми ухищрениями стянутыми нитками и проволокой. Его желваки заходили от обиды, но я знал, что он никогда не будет спорить, кричать, отвешивать плюхи, хотя в принципе имел на это право.

— Данилка, сын, сбегай в караул и приведи дядю Виктора. Он разберется… Хотя постой, — отец достал из папки тонкую свинцовую палочку с заостренным концом и кусочек желтой самодельной бумаги, — я ему напишу,

Он сунул плошку мне, и что-то долго выводил на листке.

Хотя иной раз с меня, где сядешь, там и слезешь, сейчас меня не нужно было упрашивать. Я с громким топотом промчался по сонным коридорам, показывая охранникам, которые пытались меня остановить записку для "самого начальника караула".

Как я и предполагал, лейтенант Кротов, не стал утруждаться чтением каракулей на бумажке, а предпочел расспросить меня. Конечно же, я обрисовал ситуацию, дескать "срочно возник вопрос", "проработка старинных планов" "успех или неудача завтрашней экспедиции", "долдон, который слушать не хочет", и на все доводы отвечает, что "в инструкции сказано четко про время, и никто, даже начкар мне не указ".

Дядя Виктор хитро посмотрел на меня и спросил

— Твой отец так и написал?

— Да, — глядя кристально честными глазами на лейтенанта, ответил я.

— А вот я прочту, — произнес начальник караула, наблюдая за моей реакцией.

Я продолжал сверлить его взглядом.

Лейтенант хитро подмигнул мне:

— Ишь ты, какой бойкий. Молодец. Возьми, — он потянул мне записку. — Сам я не пойду, от великих трудов подустал малость, а вот разводящего пошлю. Силантьев! Силантьев, мать твою!

Дядька Виктор поднялся, на заплетающихся ногах, дошел до двухъярусной койки.

— Вован, хули спишь, бля! — он постучал по железной ножке ножнами катаны.

— Ты чего, Палыч? — сонным, хриплым и испуганным голосом отозвался разводящий.

— И не «Палыч», а лейтенант Кротов, бля. Пиздуй с мальцом до спецуры и вправь мозги Ваське Репкину. Совсем парняга охуел, архивариуса не пускает.

По дороге я, пользуясь тем, что у разводящего была лампа, прочел, что же было в записке отца.

А там было написано следующее:

Начальнику дворцового караула

Лейтенанту княжеской дружины

господину Кротову В.П.

Уважаемый Виктор Павлович!

Убедительно прошу, в порядке исключения, разрешить разовый проход в ночное время на территорию спецхранилища меня и моего сына Даниила для проведения исследовательских работ по информационному обеспечению мероприятия «Вояж».

С уважением,

архивариус А.С. Концепольский.

Владимир. Сентября 15, лета 2638 от Рождества Христова. 4 часа утра.

"Ну что вот с таким делать", — с досадой подумал я.

Еще за три поворота Силантьев начал поливать Репкина отборным матом. А когда несчастный служака оказался в пределах досягаемости его кулаков, первым делом навесил крюком "в душу", не прекращая ругани.

— Смирно, урод долбанный!! — проорал Вован, огромный, страшный, распаленный. — Как стоишь, сучок задроченный.

Когда Репкин разогнулся, разводящий треснул ему в ухо.

— Ты, какого хуя не открываешь, конь с яйцами, деревня мокрожопая!!? — проорал он поверженному постовому. — Встать! Замки открыть!! Бегом!!!

А далее снова последовали забористые трехэтажные конструкции. Я отметил, что темы и выражения ни разу не повторились.

Мат вылетал из горла разводящего подобно песне или декламации искусного оратора. Я подумал, что неплохо было бы кое-что запомнить, чтобы при случае уметь поставить на место шпанцов из слободки и нижнего города.

Васька дрожащими руками стал открывать многочисленные замки двери спецхранилища, периодически получая тычка в спину кулаком или пенделя под зад, носком кованого сапога.

— Пожалуйста, Док, — произнес разводящий. — Если что, у нас не забалуешь… Смирно стоять, урод, — произнес Вован, поднося сложенную в кулак руку в кольчужной перчатке к носу Репкина.

Мой отец не нашелся что сказать, лишь понуро кивнул, точно это ему досталось на орехи. Я хоть и пытался сдержаться, но пару раз все же хихикнул, до того был глупый и жалкий был у Васьки вид.

Вован пошагал обратно, довольно напевая что-то типа "Утомленное солнце, нежно с морем прощалось".

Мы вошли внутрь. Громады стеллажей едва угадывались во мраке. Отец на ощупь пробрался в свою каморку, взял со стола подсвечник, зажег все свечки от лампы, которую принес собой.

— Что ты сказал в караулке? — хмуро спросил папа.

— Только то, что Васька Репкин нас не пускает, и дал прочесть записку.

— Виктор Павлович трезвый был? Бумагу читал?

— Не знаю, вроде да.

— Врун ты бессовестный, Данила. И в кого ты такой? И еще я замечаю, что ты этим уже пользоваться начинаешь, вполне сознательно… — отец указал мне на стул, а сам отправился в глубину, забрав сияющий огнем пяти восковых, некоптящих свечей шандал. — Так и врал бы, чтоб на правду походило.

Эти слова донеслись до меня издалека, сквозь шорох бумаги. Я не понял, ругает ли папа меня за ложь или досадует, что она так неискусна.

Отец принес стопку старых пыльных книг, по большей части в выцветших бумажных переплетах.

— Это очень редкие, старые книги, многие из которые сохранились лишь в единственном экземпляре. Смотреть будешь из моих рук.

— Хорошо, — произнес я, сильно волнуясь.

Мелькнула обложка. Я успел прочесть лишь одно слово — «Каталог».

— Как выглядел автомобиль? Так? Так? — спрашивал отец, бережно переворачивая желтые листы с почерневшими трухлявыми краями.

— Я не видел его снаружи! Помню, салон был длинный. Спереди 2 сиденья со спинками, а сзади диван, навроде тех, что у князя в курительной комнате стоят, а дальше в нем было место, там этот цилиндр лежал.

— Ты же говорил, что уезжал от бомбы.

— Да, но до этого она там была. И задняя дверца была со стеклом, там резинка на железяке по нему бегала.

— Это интересно, — отец отложил одну книгу и взялся за другую. — Посмотри, так это выглядело?

Я стал внимательно изучать темный рисунок, похожий и не похожий на видение из моего сна.

— Нет, немного не так, — произнес я, наконец. — С моей стороны была панель. На панели две больших шкалы было и несколько маленьких со смешными значками. Когда я нажимал ногой, на левой стрелка уходила вверх. Двигатель тогда начинал реветь. Почти посередине был прибор, который тихо пощелкивал. Он был железной скобочкой привинчен к панели. У него три стрелки: две медленные — белые, одна быстрая — красная.

Отец аж переменился в лице:

— Как они располагались?

Я нарисовал, добавив, что белые стрелки были разные, одна толстая, короткая, другая подлиннее и потоньше.

— Даниил, — строго произнес отец, — Признайся, что раньше видел часы со стрелками.

— Как это? — удивился я.

В моих понятиях «часы», так глупо назывался прибор для измерения времени, должны были выглядеть как маленькая коробочка. Они подсоединялись проводками к замысловатому сооружению из керамики и металла — батарее. Часы были большой редкостью и над ними тряслись больше чем над запасными частями для автомобилей или бронежилетами. Время они показывали в виде цифр, составленных в две или три колонки.

— Раньше часы были стрелочные, но постепенно все поломались, осталась лишь электроника — пояснил отец. — Итак, — произнес он в раздумье, — Ночь. 2 часа 35 минут. Ранняя весна или поздняя осень.

— Папа, еще была черная доска с кнопками, вроде шахматной, если ее положить углом. Кнопки на одной стороне, а с другой светящая картинка навроде витража. Там заяц морковку ел.

— Данилка, — отец нахмурился, — опять ерунду сочиняешь.

— Нет, — обиделся я, — Ел и слюни разбрасывал. А еще табличка выскочила — "Часы переведены в результате перехода на летнее время". Там еще были цифры «2», "0","*","*".

Отец уронил книги и тяжело сел на табурет.

— Никому про это не говори. Ради твоего же блага. Это не сонная греза, ни наущение диавольское… Это редкий дар — видеть все точно в деталях. Короче, если что-то будет приходить в голову или сниться, рассказывай только мне, — попросил отец. — Ты стал почти взрослым. Пора тебе попробовать жизни летописателя и хранителя древней истории… А теперь — марш собираться.

— Куда? — поразился я

— В поход. Будешь мне помогать. Если, конечно, не боишься….

— Я не боюсь!! — с этими словами я бросился бежать, пока отец не передумал.

— Бабе Мане скажи, пусть на неделю нам соберет. И за Сережкой присмотрит пока нас не будет, — крикнул вслед отец.

Я мчался что есть силы. Много из того, что сказал папа, осталось непонятным, однако то, что меня возьмут в Мертвый город, было яснее ясного. Жуткий, полный старинных тайн, смертельно опасный… Я представил себе, как смогу небрежно уронить в разговоре с двоюродным братом Мишкой из деревни: — "А я в Москве был". И как в ответ он лишь вздохнет ужаса и восхищения.

Я вбежал в нашу квартирку, которую отец называл «хрущебой», нырнул в маленькую комнату, где спал Сережка. Пнул по его кровати и заорал:

— Проснись, ты серешь!!!

— Данила, ты прямо разбойник какой-то, нехристь, — подала голос бабушка Маня — чего орешь, оглашеннай.

— Я с грохотом ворвался к ней на кухню:

— Бабушка! Папа берет меня с собой в поход!

— Вот страсть то, — всплеснула бабка руками. — Итак чумовой, после так совсем с ума спрыгнешь. Ополоумел твой батька на старости лет.

— Бабуль, ты не вопи, лучше собери харч на неделю, мне и папке.

Из коридора донеслись хныкающие звуки. Появился Серый. Он приложил ладони к глазам, скроив при этом гримасу жутко и несправедливо обиженного невинного ангелочка, выдавливая из себя слезку: