Джихан-2

— А я и не боюсь, — произнес я, усаживаясь к костру.

"Дикие кошки" сняли маски и шлемы. Они оказались совсем не страшными, несмотря на то, что глядели на меня изучающими, пристальными и недобрыми взглядами. Кое-кто из воительниц недовольно заворчал, обращаясь к старшей амазонке, но тетя Вера грозно цыкнула на них, и уселась рядом со мной. Мне дали обжигающую руки кружку с взваром трав, сдобренных хорошей порцией меда.

— Пей, а то простудишься, — сказала молодая амазонка, которую называли Ганя, снимая маску и устраиваясь напротив. — Если хочешь перекусить, у нас есть хлеб, сыр и колбаса.

Какая колбаса, какой сыр… Я был сражен наповал.

Амазонки были привлекательны, в личную гвардию княжны отбирали лучших из лучших, но эта девушка была самой красивой из всех, кого я видел раньше: сияющие светом молодой радости жизни и силы зеленые глаза, грива забранных в конский хвост волос цвета меди, высокий лоб, соболиные брови, слегка вздернутый нос, твердый маленький подбородок. Я не мог оторвать от нее взгляда, забыв обо всем на свете. Для меня не существовало ни темного леса, ни жарко горящего пламени костра, ни черных воительниц с их автоматами и мечами. Ничего кроме сияющей зелени глаз этой девушки, ее лица с правильными, словно точеными чертами и матовой нежной кожи.

— Данилка, очнись, ты чай мне на ноги проливаешь, — тетя Вера тронула меня за плечо. — А на Ганю успеешь наглядеться, вся ночь впереди.

Ганя отвернулась, пряча смущение. Я опустил глаза, борясь с жарким румянцем и внезапно подступившей немотой, произнес:

— Руки замерзли, не слушаются, извините.

Вместо ответа тетя Вера накинула мне на плечи бушлат.

Кто-то из амазонок вполголоса произнес: — "Ишь ты, как ему наша Ганька понравилась".

— Где же тебя носило, Данилка, — с легкой иронией поинтересовалась тетя Вера.

— Да вот, было дело, — произнес я, отхлебывая из кружки. — Захотел посмотреть на ров, который остался от оружия Пророка, да и съехал туда.

Потом я долго, с огоньком рассказывал о своих мытарствах: бегу наперегонки с княжескими ратниками по раскисшей грязи, переход по голому полю и плутании в холодном, ночном лесу.

— А как на нас вышел? — поинтересовалась тетя Вера.

— Не знаю. Если бы не ваш пикет, наверное, прошел бы мимо, не заметил.

— Ой, и в вправду, девки, — вставила, Катерина, та самая, которая взяла меня в плен. — Идет, ничего не видит, замерз весь, зуб на зуб не попадает. Бормочет что-то… Прислушалась — "Святый Боже". А когда я его обыскивала, вы знаете, что он мне сказал: "Извини", — говорит, — "не могу ответить тебе взаимностью, мое сердце отдано другой".

Ратницы засмеялись.

— Это кому же, — поинтересовалась одна из молодых амазонок, — уж не Ганьке ли…

В ответ грохнул ядреный, заливистый смех. Бедная рыжеволосая девушка смутилась и обиделась.

— Ну ладно вам, кобылы, ржать, — осадила их тетя Вера. — Совсем девочку задразнили. Небось, досадно, что на вас самих так никто не смотрит. Сами знаете, что раньше он ее не видел никогда.

— И слов каких понабрался. Где слышал-то? — поинтересовалась одна из амазонок.

— Нигде, — не моргнув глазом, ответил я, — в книге прочел.

— Так ты грамотнай? — удивилась она.

— Грамотный.

— Ишь ты. Ну и чего в книжках пишут?

Лучше бы она этого не спрашивала. Все прочитанное намертво откладывалось у меня в памяти, и я мог воспроизвести это в любой момент.

Очень скоро амазонки раскрыв рты слушали печальную историю, которая случилась тысячу лет назад, о любви виконта де Бражелона к Луизе де Лавальер.

Я позволил воображению раскрасить несколько схематичные образы, созданные Дюма. У меня они приобрели цвет, плотность и протяженность, наполнились четкими, узнаваемыми деталями. Я попытался передать слушательницам, то как я это представлял себе: прозрачность южных ночей, мерцание атласа, парчи и драгоценностей на костюмах придворных, танцы под церемонную и тягучую музыку в зале освещенном тысячами плошек и восковых свечей, шелест одежд, аромат духов, чувственную и порочную атмосферу двора французского самодержца. Воительницы слушали открыв рты от изумления. Они ахали и охали, на лицах девушек восхищение сменялось сочувствием, жалость гордостью. Глаза амазонок жадно следили за мной, ловя каждое слово. Особенно приятно было, что Ганя смотрела на меня не отрываясь, в ее колдовских зеленых глазах, как мне показалось, сияли восхищение и любовь. Конечно, девушка наравне с другими просто восторгалась реалиями иной, красивой жизни, в которой мужчины галантны, находчивы, остроумны и мужественны, а дамы пленительно женственны и обворожительно прекрасны. Но что понятно взрослому, еще не знает мальчишка, который должен убедиться в этом разбив свой лоб. Я продолжал рассказ, пьянея от внимания воительниц и в первую очередь рыжеволосой амазонки. Вдруг поблизости раздалось конское ржание и знакомый голос прокричал:

— Здорово девоньки, здорово, красавицы, — раздался нетрезвый голос.

Это был младший сын боярина Дуболомова — Роман.

Амазонки молчали. Тогда он сделал круг около костра, шпорами и поводьями заставляя своего коня оглушительно ржать и подниматься на дыбы.

Резкий переход от проблем романтичного и страстного Рауля, роскошных нарядов Оры де Монтале, подлого де Варда, корыстного выскочки Маленкорна к мерзостям нашей российской действительности показался мне особенно неприятным.

— Ну, здорово, коли не шутишь, — хмуро отозвалась тетя Вера. — С чем пожаловал, боярин.

— А чего? — подбоченясь в седле и пуская в ход ослепительную белозубую улыбку, спросил Роман — Или не рады мне, девчонки?

— Рады-то рады, но ехал бы ты, князев посланник своей дорогой, — сказала высокая грустная амазонка, которая за последний час не произнесла и двух слов.

— Аль не люб я вам боле? — осторожно поинтересовался боярин, пряча улыбку.

— Езжай, добрый человек своей дорогой, — с угрозой произнесла тетя Вера.

— И что так? — удивился младший Дуболомов и тут увидел меня. — Ага, нового кобеля нашли!? Ну-ка покажись, герой, голова с дырой.

— Надо-то чего? — спросил я поднимаясь и поворачиваясь к нему.

— Ты че тут делаешь? — тихо, но с угрозой в голосе произнес Роман, направляя на меня своего коня. — Дома сиди, или при отце… Неча тебе с девками отираться, мал еще.

— А куда я пойду, ночь на дворе, — стараясь не выдать своего страха, ответил я.

— Как пришел, так и уматывай, — боярин потянулся за плетью.

Он пустил своего чертового жеребца на меня. Конь пошел, мелкими шажками, играя мускулами на широкой груди, что есть силы бухая подкованными копытами и издавая пронзительное ржание.

Побежать или отскочить мне не позволила гордость, которая совершенно не к месту разыгралась после того как я был центром внимания и восхищения десятка молодых и весьма привлекательных женщин.

Романовский конь толкнул меня. Я не удержался на ногах и свалился на Клавдию, ту самую амазонку, которая поинтересовалась, что же пишут в книгах. Клавдия пихнула соседку, та завалилась на амазонку которая была от нее справа. Воительницы вскочили:

— Ты чего, охренел, герой, голова с дырой — закричала Клавдия, боярину, оттолкнув меня, так, что я окончательно свалился.

Амазонки шумно выражали свое возмущение Роману, многие схватились за автоматы.

— Езжай, красивый, — сказала тетя Вера, — от греха. А то ведь так тебя проучим, что не то что на бабу, на козу в сарае не встанет.

— Ладно-ладно, чертовы куклы, — боярин развернул своего жеребца и помчался во тьму. — Попомните ночь эту у меня. И пащенку вашему все равно бошку разобью.

— Извини, парнек, — сказала Клавдия, помогая мне подняться.

— Да ладно, — произнес я.

— Кобель поганый, — сказала грустная амазонка, глядя вслед всаднику.

— Сама хороша, кобыла… Что заметила только? — зло бросила ей тетя Вера.

Грустная девушка тихо заплакала. Вера, увидев это подошла к ней, прижала ее к себе.

Амазонка зарыдала во весь голос, уткнувшись ей в плечо.

— Учу я вас, учу, дурочки, — произнесла начальница амазоном, гладя девушку по голове. — Не ты первая, не ты последняя. К бабке сходишь, и всего делов…

Поймав мой взгляд, она резко сменила тему:

— А не попить ли нам еще чайку, красавицы?

Женщины долго сидели молча, прихлебывая взвар из трав.

Наконец, одна из амазонок, не выдержала:

— И чего таким гнилым Бог красоту дает?

— Кожа белая, волосы русые, кудрявые. Плечи широкие, бедра узкие, руки сильные, ласковые. Снаружи ангел, а внутри пень трухлявый.

— Сами мы его девки избаловали. Все звали: "Роман, красавчик, приди, побудь".

— Что он тебе сказал?

— Что негоже родовитому боярину в жены простолюдинку брать, — ответила грустная амазонка и снова заплакала.

Я догадался о чем идет речь и сидел, чувствуя, как кровь приливает к щекам, стараясь глядеть в свою чашку.

— Хорош, девки, — сказала, тетя Вера, взглянув на меня. — Не одни…

— А чего, пусть знает, как в жизни бывает, — сказала одна из воительниц. — Ведь годика через три таким же кобелем поганым станет…

— Если завтра ему этот придурок голову не разобьет, как обещал, — с тревогой произнесла тетя Вера.

— Я ему сам голову разобью, — запальчиво возразил ей я.

— Да ладно, не горячись, — сказала тетя Вера. — В силу войди сначала.

— А я его… — тут до меня дошло, что против ражего молодого боярина мне ничего не сделать. — А я его это… А я его из автомата, — с облегчением выдохнул я, и тут же сам испугался того, что сказал.

Амазонки переглянулись с усмешкой, но промолчали.

— А ты что, и в правду можешь? — поинтересовалась грустная.

— Я умею рожки патронами набивать, собирать автомат, разбирать, знаю, как целиться.

— Да ну, — немного ненатурально удивилась грустная амазонка. — Хочешь попробовать?

Всю ее печаль как ветром сдуло, глаза загорелись решительным и злым огнем, который она тут же пригасила приветливой улыбкой.

— Да, не откажусь, — ответил я.

— Подожди, Данилушка, я скоренько, — попросила она и резко вскочив исчезла в темноте.

— Совсем Ленка ополоумела, — пробурчала про себя Клавдия.

Очень скоро амазонка вернулась с завернутым в холстину «мужским» автоматом, который, как я знал, назывался "калашниковым"..

— Ну, Данилка, вот, — произнесла Елена. — Покажи, какой ты молодец.

Под пристальными взглядами амазонок я развернул материю и обнаружил там новенький, в масле «калаш» без рожка. Я взял его в руки, снял с предохранителя. Тетя Вера с тревогой взглянула на меня, боясь, что я кого-нибудь случайно застрелю, но я дважды передернул затвор и спустил курок, держа ствол направленным в землю, чтобы показать, что оружие не заряжено.

— Молодец, — сказала Елена. — А что ты еще умеешь?

Я надавил на выступ на тыльной стороне ствольной коробки, снял ее, извлек пружину, затворную раму, отделил затвор. Немного подумав, снял газоотводную трубку и шомпол, как это было описано в «Наставлении», потом моя рука вдруг, неожиданно для меня самого, нырнула к прикладу и извлекла металлический цилиндрик с инструментом, который я аккуратно положил на холстину, к остальным частям автомата.

— Ишь ты, — удивилась амазонка. — А я и не знала, что там что-то есть… А собрать обратно сможешь? — хитро спросила она.

Я повторил все в обратном порядке, несколько раз клацнул затвором, показывая, что оружие вполне работоспособно, снял с боевого взвода и поставил на предохранитель.

— Молодец, — сказала Елена. — Хочешь стрельнуть?

Она протянула мне рожок с патронами.

— Попадешь в корягу на том конце поляны? — хитро, с мрачным торжеством поинтересовалась она.

— Я никогда не пробовал, — ответил я, вставляя магазин в «калаш».

— Эй, хорош. Не надо поднимать ночью тревогу. — вмешалась тетя Вера. И добавила, отнимая автомат — Дай, сюда, это не игрушка.

— Тетя Вера, я смогу. Я правда попаду, — у меня в голосе прорезались просительные интонации.

И тут же получил от нее подзатыльник.

— Ишь чего удумала, — обратилась тетя Вера к амазонке. — Раньше нужно было мозгами работать…

Елена сникла, потом поднялась и ушла, забрав оружие.

Долгое время все сидели молча.

— Спой нам что — ли, Принцесса, — обратилась к рыжеволосой девушке Клавдия.

— Не хочется, — грустно ответила Ганя.

— Да ладно, брось, — произнесла Клавдия, усаживаясь рядом и подталкивая ее. — Я подпою.