Святая святых женщины

— Спасибо, — благодарю я.

— Не болейте.

— Не от нас зависит.

На следующее утро все повторилось, с той лишь разницей, что приехали не мужчины, а две женщины. В квартиру вошли с такими злыми, суровыми лицами, точно позвали их не в жилой дом, а в тюремную камеру, чтобы обслужить преступников, которым они желают сдохнуть поскорей…

Заходила я недавно в поликлинику. Видела такую сцену: по одну сторону барьера, отделяющего регистратуру от вестибюля, теснятся больные, в основном старушки и старики, пенсионеры, с умоляющими, как у всех больных, лицами. По другую — регистраторши, молодые, красивые, полные жизни девушки — отвлекаются, переговариваются друг с другом, больных слушают вполуха. Фамилию не расслышат — карточку, естественно, отыскать не могут. Посылают человека туда-сюда, отмахиваются, как от назойливой мухи. А на лицах девчонок этих в белых халатах такое мученическое выражение, как будто они здесь больные, а не пришедшие просить о помощи старики. Чем, собственно, они недовольны? Тем, что эти люди, толпящиеся перед регистратурой, лечатся и лечатся? Да как же больному не лечиться? Кому же тогда лечиться? Здоровому?! Бесит их то, что наши матери и некоторые отцы, дедушки и бабушки долго живут? Так это же прекрасно. Это значит, что и мы, наши дети и внуки тоже будем долго жить. Прекрасно, что они живы. Пока родители наши живы, мы молоды. Вот ведь в чем суть. Кто они такие — наши родители? Что для нас сделали? Все, чем мы теперь пользуемся. Построили города, войну выиграли. Победили зло своего времени. За это преклоняться перед ними надо, а не шпынять их. Была я в юбилейном 85-м в Ленинграде, как раз 9 мая. Видела военный парад. Впереди шагали ветераны. Многие из них шли, прихрамывая. Но не стыдились своих физических недостатков. Гордо несли голову. Грудь у каждого — вся в орденах. Чего стесняться? Смотрела и думала: "Красиво хромают ветераны"! Мы, к сожалению, ко всему привыкли и разучились завидовать героям. Научились сердится на слабых, а не помогать им. И не потому ли, что сами слабые? И не только телом — душой! И не смущает это нас нисколько. Не удосуживаемся мы даже скрывать этот наш недостаток.

— Предела нет! — говорю я резко теткам в белых халатах, чтобы перечеркнуть приговор больной, написанный у них на лицах. Приговор моей маме. — Предела нет! У каждого свой срок. И никому не дано знать, кто сколько проживет.

Врач послушала, как бьется у моей мамы сердце, и, отвечая на мои слова, принялась читать лекцию о старческих изменениях в организме человека. Я еле сдержалась, чтобы не наорать на нее. Зачем нам эти лекции, запугивающие больных, отнимающие у них надежду? Старость, видите ли, виновата в болезнях! А вот напротив мамы лежит и даже не подает голос молодая. Она молодая, но ее болезнь, одна, страшнее маминых трех. А вы, медики, ее не лечите. Не можете вылечить. Лекарства для нее не придумали! Но ведь от маминых болезней лекарства есть! Так лечите старую. Пусть живет на лекарствах! Нам, ее детям, надо, чтобы она долго жила. Лечите! Лечите! И не с такими лицами — все это мне хочется бросить в глаза медикам, но я молчу. Молчу, чтобы, откровенно высказавшись, не расстроить маму и сестру. Медсестра пошла в ванную, чтобы под краном помыть шприц. Я за ней следом. Смыла кровь, алую кровь моей живой мамы. Живи, мама, назло таким бессердечным докторам, на радость мне!

* * *

Мила умерла в начале апреля. Юдины прислали телеграмму, и я прилетела на похороны. Билета на самолет достать не удалось. Пришлось лететь в вертолете, в котором так пахло горючим, что я в пути чуть не задохнулась. А когда приземлились в аэропорту, чуть не упала, выбравшись наружу: до того у меня кружилась голова…

Мила лежала в гробу в подвенечном платье. Раз она не выходила замуж и не надевала этого наряда при жизни, мама решила ее, мертвую, одеть как невесту. И она лежала, как живая, молодая и красивая, только с закрытыми глазами. Я уже говорила, что она была самая привлекательная из нас, четырех сестер, скромная, тихая. А меня недолюбливала за мой вспыльчивый характер. Но, несмотря на эту ее неприязнь ко мне, я ей очень симпатизировала. И она это вполне заслуживала. Не имея своей собственной семьи, мужа, детей, она была очень привязана к маме, ласкова с ней, заботлива. Состарившись, мама горя не знала, пока жила вдвоем с Милочкой, пока Мила не заболела так серьезно.

"Милочка" и "мамочка" — только так они друг к другу обращались. У них были свои развлечения: они любили посидеть рядышком на диване, потолковать о том — о сем, поиграть "в дурачка", посмотреть передачу по телевизору, послушать радио, полакомиться чем-нибудь вкусненьким. Мороженое обожали, газированную воду. Безусловно, и Мила порой срывалась, кричала на маму, оставшись чем-либо недовольной. Но мама прощала ей все это, помня, что подобные "вспышки" у младшей дочери от ее неустроенности в жизни, от ее недуга…

Я тоже не знала печали, пока Мила была жива, здорова и опекала нашу старенькую маму. А теперь… Что теперь с нею будет? Очень, очень жаль мне было, что Милочки не стало. И не одна я жалела об этом. Не одна оплакивала ее… Меня поразило, сколько народу собралось, чтобы проводить ее в последний путь. В квартире все не могли поместиться, стояли на улице, возле подъезда. Благо, день был солнечный, безветренный. Родные, сослуживцы, соседи по этому дому и по тому, где раньше мы жили. Сколько было цветов, венков с черными лентами. Сколько было сказано добрых слов. Маму это поддерживало. Но на кладбище, как только гроб опустили в могилу и засыпали землей, она лишилась сил. Подошла к автобусу, в котором мы приехали и должны были ехать обратно, в город. Поднялась на одну ступеньку и, вдруг, ноги ее подкосились, она упала на колени и не может встать. В салон автобуса ее буквально внесли на руках двое дюжих мужчин…

После похорон мама рассказывала мне, какими трудными были последние недели, последние дни Милы. Как она, бедненькая, мучилась и как она сама с нею вместе мучилась. Как раскаивалась Мила, что пыталась наложить на себя руки, и говорила: "Самый плохой день из той жизни, когда я еще так не болела, был лучше, чем самый хороший из этих дней, когда я стала болеть"…

Юдины, которые поселились у мамы после моего отъезда, не очень-то утруждали себя, считая, что от них требуется лишь одно — находиться при умирающей, да и то в другой комнате. Мама сама мыла полы в своей, в той, где лежала и больная, готовила для себя и для нее, стирала, меняла ей постельное белье (а делать это было очень нелегко), подносила судно. Где же она брала силы для всего этого? В своей любви к несчастной дочери, разумеется…

Лида лишь по магазинам ходила, покупала продукты для себя, а заодно и для них с Милой, да по аптекам. А Родька… согласился делать умирающей обезболивающие уколы. Он-то и объявил маме, когда Мила сделала последний выдох, с веселой улыбкой на лице, точно и для нее это была приятная новость:

— Все! Милы больше нет!…

… На следующий после похорон день пришла Галина и заявила безапелляционным тоном, что она намерена немедленно произвести ремонт в этой квартире и поселить здесь Алю, свою младшую дочь. Лида, при которой это заявление было сделано (они с Родионом еще не успели перебраться от мамы к себе), заявила, что если мама согласиться прописать Алю, они с Родионом сразу же уйдут отсюда и больше здесь не появятся:

— Хоть трава не расти!

Я, выслушав обеих сестер, сказала маме, что прежде чем в ее квартире делать ремонт и прописывать кого-то из внучек (а их у мамы было четыре: две дочери Галины, одна Лидина и одна моя), нужно, чтобы эта внучка переселилась к бабушке и поухаживала за ней.

Галина возразила мне:

— Аля только что перенесла операцию (ей подшивали почку) и даже за собой пока не в состоянии ухаживать, не говоря уж о бабушке.

— Тогда ты сама засучивай рукава! — рявкнула Лида.

— Мне некогда! — отмахнулась Галина.

Перессорившись, сестры мои, старшая и младшая, убрались.

Тут-то мама и стала показывать мне свои и Милочкины сберкнижки, как бы заманивая меня, чтобы я осталась и жила с нею. Денег у них с Милой было довольно много (по моим, разумеется, меркам), но не могла же я позариться на эти ее тысячи. Озабоченная тем, что мне нужно было срочно лететь на север, к дочери, даже не догадалась я хотя бы переписать номера счетов, чтобы сберечь эти деньги от чьих-либо посягательств. В ответ на просьбу мамы не уезжать я сказала ей:

— Я с удовольствием осталась бы с тобой, но ты же знаешь, меня ждет Майя. Север — это не шутка. Они все там болеют. Майю скоро должны будут положить в больницу. Полине тоже назначили лечение. Простудные заболевания, которые то и дело привязываются к ней, грозят перерасти в хроническую болезнь. А ведь это на всю жизнь. Кто будет водить ее на всякие процедуры? Кто дома с нею будет сидеть, если я не приеду? Она же, заболев, детсад не посещает. Зятю моему ведь работать надо, семью кормить. Без меня им никак не выкрутиться. — Я терпеливо, как маленькому ребенку, все это маме разъясняла. Мне обязательно нужно было добиться, чтобы она согласилась отпустить меня. Иначе, если бы мне пришлось уехать, не договорившись с ней по-хорошему, я бы просто истерзалась вся. На север я должна была приехать еще зимой. Но, как было уже сказано, вынуждена была отправиться к маме и сестре, а эту поездку отложить. Вернувшись к себе из Летнего, не могла я без промедления мчаться на север: мне необходим был отдых. Я же совсем выбилась из сил, ухаживая за мамой и сестрой. Дочь моя тоже ведь приглашала меня не для того, чтобы я прохлаждалась у нее, я для того, чтобы работала. В первых числах апреля я уже купила билет до Архангельска, но пришла телеграмма от Лиды, и мне ничего не оставалось, как сдать тот билет и купить другой, до Летнего.

Телеграмма, извещающая о чьей-либо смерти, дает право беспрепятственно приобрести билет на поезд или на самолет в один и другой конец. По этой телеграмме могла я достать билет не только до того города, откуда приехала, но и до любого другого, но лишь в течение нескольких дней. Я и решила этой возможностью воспользоваться. Если бы я такую возможность утратила и пришлось бы мне покупать билет на общих основаниях, я бы надолго задержалась в родном городе и подвела бы свою дочь. А этого я не могла допустить. Выходило, что, пробыв всего дня два с осиротевшей матерью, я должна была уехать, оставив ее на попечение других дочерей, у которых все их дети рядом, которым не надо разрываться на части и летать то и дело то туда, то сюда, но которые совсем не жалеют старушку и думают об одном? как бы поскорее захватить ее квартиру.

Пожалела, наверное, мама в этот момент, что я живу в другом городе. А уехать мне пришлось не только потому, что туда направили моего мужа, а еще и потому, что с детства раздражало меня безобразное отношение моих сестер (исключая Милу) к родителям. Я вечно возмущалась их поведением, особенно Галины, пыталась пробудить ее совесть. Но все это было впустую. Мама понимала: скандалы в доме происходят не по моей вине, что затеваю их я, чтобы защитить ее и отца интересы, но поддержать меня у нее не хватало характера, и она, вместо того, чтобы приструнить виноватых, старалась утихомирить свою заступницу. Не нужны были ей те блага, которые отнимала у нее, тогда молодой и красивой, ненасытная, заневестившаяся Галина. Нужен был маме лишь лад и склад (как она выражалась) в семье. И выход, по ее мнению, был лишь один — уехать мне от них от всех подальше и не мешать им жить, как у них получается. Вот я и уехала. Не думала тогда мама, чем это обернется для нее в старости. И вот стояла теперь перед фактом: одной уехать надо, потому что здесь не живет, другим никуда не нужно ехать, но они повернулись и ушли. А она остается одна в свои почти 80 лет.

Она не бранила меня, когда мы жили все вместе. Но и не хвалила, сколько бы я не старалась угодить ей своими правильными поступками. А когда я набивалась на похвалу, она говорила: "У меня все дочери хорошие"…. Пожалела, несомненно, пожалела мама, что не постаралась в свое время удержать меня.

— Не волнуйся, — сказала я ей, когда сестры мои удалились. — Подуются, подуются и опять будут к тебе приходить.

Если бы я постоянно жила в Летнем (и дочь моя в этом случае тоже никуда бы, наверное, отсюда не уехала), неужели бы я оставила родную мать одну в такой момент, когда она пережила такое горе?! Ужас! Это было просто чудовищно со стороны моих сестер. И мама должна была наконец по заслугам оценить меня и двух других своих дочерей. И оценила, сказав, что жить хотела бы только со мной одной…

Проводить она меня вышла на лестничную площадку, в нижней юбке с длинными кружевами, которую купила для нее, пока работала, Милочка, в ситцевой кофточке, с непокрытой головой, согбенная, слабая, хрупкая, невесомая, точно одуванчик, послушная, как ребенок, беспомощная и расстроенная.

— Думай о других, не о себе, тогда тебе будет легче. Думай о маленькой Полиночке! Ей же надо лечиться. Неужели же ты хочешь, чтобы она, как Мила…. Думай о ребенке! Не плачь! Ты должна это выдержать.

Как я сама выдержала это расставание? Как я могла отойти от нее, не представлю теперь….

Впервые за столько лет никто не провожал меня до аэропорта, как будто со смертью Милы не осталось у меня больше родных в этом городе….

* * *

В Архангельске встретил меня Петр, зять. Подхватил мизинчиками две мои, неподъемные для меня сумки, уже не помню, что тогда везла я для своей внучки, и повел по тропинке, вытоптанной в снегу (в Летнем была весна в полном разгаре, а в Архангельске пока еще зима), к автобусной остановке. Мороз в тот день был не очень сильный, но ветер продувал насквозь. Того и гляди, сорвет одежду. Однако меня уже никакие угрозы матушки-зимы не страшили. Я была на месте, под крылышком высокого, нехилого мужчины.

Дочку мою сразу же положили в больницу в городе Новодвинске. Поселок геологов, в котором жили тогда Майя с мужем и Полиной, находится между двумя городами: Архангельском и Новодвинском. Что до одного, что до другого — далеко. С передачей к Майе на двух автобусах ездил Петя. Я занялась хозяйством. И снова закружилась, как белка в колесе: уборка, готовка, стирка. И все это при самой активной "помощи" непоседливой Полины, которая постоянно вертелась у меня под ногами да ручонки свои совала, куда не следует. Надо было также читать ей книжки, играть с нею в подвижные игры, "беситься", как она выражалась. Петр ничего по дому не делал, если не считать его занятий по благоустройству квартиры. Наверное, он думал, что с него достаточно того, что он работает в экспедиции, водит малышку на лечение, носит передачи жене. Мне приходилось, кроме всего прочего, мыть каждый вечер его огромные башмаки, чтобы осыпающуюся с них грязь вездесущая Поля не растаскивала по комнатам. Лишь в самые последние дни моего пребывания у них зять стал разуваться на лестнице и оставлять обувь под дверью, чтобы освободить меня от лишних хлопот. Я ему ничего не говорила, если замечала, что он делает что-то не так, не пыталась его воспитывать, утешая себя тем, что не вечно же я буду здесь, в гостях, жить и прислуживать зятю, а временно можно потерпеть любые неудобства….

Когда я еще была у дочери, пришло послание из Летнего от Лиды. Она как другу поверила мне свои заботы и переживания. Вот ее письмо: "Здравствуй, Юля! Ты как в воду глядела насчет Галины. Она уже успела заморочить маме голову. Алю прописывают к ней. Мама поставила свою подпись на какой-то бумажке, что согласна. Сегодня к ней домой приходила паспортистка. Завтра Аля, наверно, перейдет к маме жить. Я все убрала, хорошо отмыла пол, окна, пыль везде вытерла. Продукты носила и лекарства. А Галина ничего не делала. Придет, посидит на скамеечке у порога минут пять и уходит. А мама это забыла и не желает с нами соединяться. Не хочет отблагодарить нас с Родей, что мы упокоили Милу. Она завещала мне сережки свои, золотые, даже бумагу об этом написала. Родя хранит ее в блокноте. А мама так спрятала эти серьги, что никто не найдет. Насчет квартиры Родя очень сердит на маму. И Мила велела ей с нами жить. Но мама нас не слушает, все по-своему делает. В саду Галина работает. Она не ходила туда, пока мама не согласилась прописать Алю".

Я уже говорила, что обещала младшей сестре еще в январе, когда приезжала в Летний, чтобы ухаживать за Милой, что в споре Юдиных с Галиной из-за маминой жилплощади займу их сторону. Помня это мое обещание, младшая сестра и обратилась ко мне, точно к арбитру, с жалобой на старшую и на маму. Когда мою дочь подлечили и выписали из больницы, я сразу же уехала. Пробыв несколько дней у себя дома, отправилась в Летний. Во что бы то ни стало, этой весной нужно было решить проблему: с кем старушке дальше жить. Очень я волновалась из-за того, что она после смерти Милы живет одна. Стала бояться почтового ящика в своем доме. Если, заглянув в него сквозь дырочки внизу, видела, что там что-то лежит, я просто в ужас приходила: А вдруг мне сообщают о самом плохом?! О самом страшном! Трясущимися руками, почти в бессознательном состоянии я открывала ящик, разрывала конверт… Этому беспокойству нужно было положить конец! Если бы я знала, что ждет меня этим летом в родном городе, то не настаивала бы, наверное, чтобы мама с кем-то из моих сестер съехалась. Но человеку не дано заглядывать в завтрашний день. Как известно, он только предполагает, а располагает Бог.

В день моего приезда между мной и мамой произошел такой разговор. Я спросила: "Как ты себя чувствуешь? Лида писала, что ты совсем плохая".

— Ничего, как видишь. Слава Богу. Плохо бывает, когда начинаются эти, как их зовут? Магнитные бури. А так…можно терпеть.

— Зачем же Лида, как и с Милой тогда, меня запугивает? Ведь я, получив от нее письмо, по улицам ходила и плакала. В аптеках умоляла лекарства без рецептов для тебя мне выдать. Ты же мне эти рецепты не прислала….

— Спасибо, помогают твои таблетки. А у нас с этим никуда не годится: рецепт выпишут, а микстуры такой нет. А пугает тебя Лида, чтобы ты скорее приехала. Я им всем так и сказала: "Ни с кем не соединюсь, пока Юля не приедет. Хочу жить с ней".

— Мама, — возразила я ей, — Как я могу здесь жить, если мой дом в другом городе?

— А ты сюда переезжай, тебя сразу ко мне пропишут. Незамужних дочерей к старым родителям без всякого спора прописывают.

— А ты не думаешь, что я там выпишусь, а сюда… Мало ли как в жизни бывает. И останусь ни с чем. К тому же эта квартира мне совсем не нужна. Я и так живу одна в двухкомнатной. И Майя жильем обеспечена. Галина и ее дочери — тоже. А Юдины впятером на сорока квадратных метрах ютятся. Им же очень тесно. Это раз. Во-вторых, Олегу, внуку твоему, с женой и ребенком, пора уже отделиться от родителей и жить самостоятельно. Выделишь ты ему комнату, сама съедешься с Юдиными — в трехкомнатной. Одна комната — тебе, другая — им, а третья будет как бы моя. Я стану часто к тебе приезжать и жить около тебя сколько потребуется. Только на этом условии пообещала я Лиде и Родиону, что буду уговаривать тебя съехаться с ними, а не с Галиной.

— Хорошее у тебя условие, справедливое, — одобрила мама бескорыстие мое, но не стала скрывать, что не вериться ей, что все сложится именно так, как я планирую. Она же была гораздо опытнее меня и прекрасно знала, что в жизни сбываются только дурные предчувствия, но не благие намерения. И попыталась меня переубедить, предостеречь. И вот что добавила к сказанному:

— Не согласится Лида, чтобы ты у них каждое лето жила. Хоть десять комнат ей дай. Я спросила ее как-то раз, уважает ли она тебя. Она, нахалка, ляпнула мне: "Не люблю, когда Юлька приходит к нам. Ре'вную я ее". Я стала стыдить ее: "Она же твоя родная сестра"! А она свое талдычит: "Ну и что, что родная. Она же одинокая".

Я прекрасно сама знала все, что мама мне сказала, видела своими глазами, как относится ко мне Лида. Зазывает к себе, угощает. Но… не успеешь, бывало, встать из-за стола, она тебе уже подает верхнюю одежду, сняв ее с вешалки. Вспомнив все это, я даже раскаялась, что обещала Юдиным позаботиться об улучшении их жилищных условий. Но нарушить данное им слово не могла. Помнила я и другое. Родион — мой бывший ученик. А ведь именно они, мои первые ученики, были мне поддержкой и опорой и столько раз выручали из беды, когда начинала меня "есть поедом" администрация лишь за то, что я стараюсь хорошо работать! Разве можно такими "вещами" пренебрегать? Одним словом, очень сковывало меня то, что я — бывшая учительница Юдина и многим ему обязана.

Заканчивая беседу с мамой, я пообещала ей:

— Ревнует, но скоро перестанет. Мне же ее красавец Родька совсем не нужен. Она убедится в этом, когда мы все вместе поживем, вчетвером то есть.

Не знаю, согласилась мама со мной или нет, но возражать больше не стала. И через несколько дней дала согласие съехаться с Юдиными…

Узнав эту новость, Родион пришел в состояние, близкое к эйфории. Он был готов, кажется, передо мною на задние лапки встать, выражая благодарность за оказанную ему услугу. И если раньше, говоря мне любезности, улыбался, то теперь прямо-таки расплывался в улыбках, что так нравилось Полиночке. (На сей раз я приехала к маме не одна, а с дочерью и со своей, пока единственной внучкой. После того, как обе они прошли курс лечения, врачи посоветовали моим "девочкам" погреться на солнышке, и Петя, сжалившись над ними, отпустил их от себя на две недели).

Как на крыльях летая, принялся Родион собирать необходимые для предстоящего обмена справки. А Полина, как маленькая обезьянка, ему подражать. Отняла у меня косметичку и стала туда складывать всякие бумажки — "документы" — и с такой важностью разгуливать с этой сумочкой подмышкой по квартире и по улице, когда мы выходили с нею погулять, что можно было просто животики надорвать со смеху.

Восхищаясь непосредственным, очень интересным ребенком, начали мы, взрослые, постепенно приходить в себя после пережитой трагедии….

Старшая сестра, еще не потерявшая надежду завладеть родительскими квадратными метрами, держала у себя ордер на мамину квартиру и никак не соглашалась его вернуть. Я ничего ей не сказала, когда она явилась к маме и застала меня дома. Лишь посмотрела на нее выразительно, и она, не зная, чем объяснить свое странное поведение, сдалась.

Чем ниже кланялся мне Родион, благодаря за оказанное им, Юдиным, покровительство, тем сдержаннее вела себя со мной Лида. Ревность ее, наверное, уже замучила. Может быть, она ночей не спала, воображая, что будет, когда обмен состоится и я поселюсь у них. Но кто принуждал ее принимать поставленные мною условия?

Своего недовольства отношением младшей сестры ко мне я тоже не высказывала. Я просто перестала приходить к Юдиным на их старую квартиру. Виделись мы с Лидой только в мамином доме, при маме. А в ее присутствии выговаривать младшей сестре, ссориться с кем-либо, мне вовсе не хотелось. Это только в молодости, когда и мама была молода и здорова, я, отстаивая справедливость, не считала нужным сдерживаться. Надо сказать, от мамы я своих сомнений не скрывала. Но поговорить с нею наедине, обсудить все обстоятельства какого-либо дела — это одно, а бросать вызов, в чем-то упрекать младшую сестру, с которой маме предстоит жить бок о бок, — это уже совсем другое дело. Тем более не могла я пожаловаться на Лиду ее мужу, который расшаркивался передо мной. Что я должна была ему сказать? "Твоя, мол, супруга ревнует тебя ко мне. Образумь ее"! И что бы он мне ответил на это? И как бы я себя почувствовала, выслушав его? И к чему бы этот наш с ним разговор привел? Мне это выяснять совершенно не хотелось.

Одну семейную проблему — с кем будет мама дальше жить, мы, как нам тогда казалось, решили. Теперь нужно было сосредоточиться на другой: кто должен будет стать официально хозяином ее сада? Работать в нем по-прежнему собиралась я. Но, к сожалению, приехала с опозданием. Обычно 20 июня я была уже в Летнем. А в этом году приехала 5 июля. Задержалась не по своей вине. Младший брат моего зятя вздумал жениться. Пришлось Майе с мужем ехать к нему на свадьбу, в ту деревню, где живут родители Петра и этот парень. А я должна была сидеть с Полинкой, которую ее родители "подбросили" мне по пути туда. Вот и сидела и ждала.

Поскольку меня долго не было, а Галина, как всегда, не очень-то перетруждалась в мамином саду, он сильно зарос. Молодые поросли вишни распространились по всему участку. И соседи начали поговаривать: не пора ли престарелой хозяйке продать этот сад, коли уж она сама с ним не справляется. Нашелся добрый человек, передал маме эти пересуды. Она стала нервничать, искать выход из создавшегося положения. После долгих размышлений попросила Родиона почистить ее делянку. Он пообещал помочь, но не за "здорово живешь", разумеется. За каждый визит в сад он потребовал у тещи плату — пол-литра водки. Распивал ее там же, в саду, справившись с дневным заданием, которое сам и ставил перед собой. Он уже вышел на пенсию, по льготным условиям, — в 50 лет. Лида пока еще работала — уборщицей на заводе, приходила с работы рано — подметет закрепленную за ней территорию в каком-то цехе и ступай себе, куда хочешь. Приготовив обед, первое и второе, она тоже ехала с сад. Там, на свежем воздухе, они и пировали вдвоем каждый день. До замужества Лида не притрагивалась к спиртному. Теперь стала выпивать с удовольствием. Обед без стопочки водки, как она однажды высказалась, не обед.

Работу, порученную ему, хотел Родион начать с ломки старого, обветшавшего домика, чтобы, мол, позднее построить новый. Но Галина, которая ведь по-прежнему приезжала на мамины шесть соток, узнав, что он задумал, догадавшись, какая у него "программа-минимум" и "программа-максимум", помешала ему его планы осуществить.

— Ни в коем случае, — заявила она зятю со всей решимостью, — нельзя рушить старый домик. Если ты его ликвидируешь и построишь новый, вложив в него свои средства, ты начнешь претендовать на эту мамину собственность. А этого мы не допустим. Квартира, так уж и быть, пускай тебе достанется, а сад нам с Юлией!

Спор между Галиной и Родионом произошел еще до моего приезда (с Майей и Полиночкой) и при маме. Она, вспомнив, что мы должны вот-вот нагрянуть, поддержала старшую дочь.

— Ломать? — слабым голосом, но недовольным тоном спросила она у своего работника. — Ломать быстро. А строить долго. Ломать…. Приедет Юля, да еще с дочкой, станут сюда наведываться. А как дождь польет, где они будут от него прятаться?

Пришлось Родьке умерить свой пыл. Когда же мы наконец приехали в сад втроем: я, мама и Родион, чтобы сжечь отпиленные им ветки, мне сразу стало ясно, как он тут работал и что тут вообще происходило.

Во-первых, меня поразило, что на вишневых кустах не было спелых ягод. А ведь сорт "ранний герой" не зря же так называется. Эта вишня и созрела, конечно, но кто-то, торопясь управиться до моего приезда, уже собрал эти крупные, сочные ягоды, не оставив на ветках ни одной. И не ради хозяйки, надо полагать, этот кто-то старался. По словам мамы, за весь июнь и начало июля домой ей принесли лишь пол-литровую банку земляники и литровую вишни. Со всего участка!

— Где же остальные ягодки? — спросила я у мамы.

Она сказала, что и вишню, и викторию Галина собрала и продала, а вырученные деньги внесла в кассу коллективного сада, какой-то, мол, целевой взнос сделала. Ничего себе взнос — выручка со всего участка за полтора месяца! Такого не может быть. Этот поступок старшей моей сестры был вполне в ее духе. Галину и близко нельзя было подпускать к родительскому саду. Но я боялась, что без ее помощи мне не справиться.

Выслушав мамин рассказ о том, как старшая дочь обошлась с нею, вслух я не стала возмущаться, изо всех сил сжав губы, промолчала. Когда же вошла в садовый домик, просто ужаснулась, какой там был хаос! И под столом, и под кроватью — всюду валялись пустые бутылки из-под водки. На кровати, на диване, на табуретках — не только одежда, но и посуда, и все, что угодно. Видя, как я реагирую на этот кавардак, начал мамин "заместитель" оправдываться:

— Мы еще не успели выкинуть из комнаты то, что надо.

— Отсюда ничего не надо больше выбрасывать, кроме мусора! — крикнула я ему в ответ. — Все лишнее я уже давно перетаскала на свалку.

Замечу кстати: хлама в домике, когда я начала наводить в нем порядок, было хоть завались. Отец наш в пожилом возрасте превратился в настоящего "плюшкина". Подбирал на дорогах всякую оброненную кем-то дощечку, всякий валявшийся в пыли гвоздик и, надеясь, что все это когда-нибудь "в хозяйстве пригодится", нес в сад. Заставил ящиками со своими находками и веранду, и комнату. И мне пришлось потом потратить много сил и времени, чтобы превратить унаследованный мамой "склад металлолома" в жилое помещение. Когда я в ведрах, за неимением тележки, таскала эти страшно тяжелые железяки на мусорку, Родион, отговариваясь тем, что сад ему не принадлежит, а потому он не должен здесь горбатиться, тем более прибираться в хибаре, все свои выходные проводил там, где ему больше нравилось — сидел с удочкой на берегу какого-либо водоема (рыбалка его страсть), а теперь, когда нужно было только поддерживать чистоту в комнате и на веранде, он, не заботясь об этом, входил в дом не разуваясь и разбрасывал, что где придется…

Немного погодя явилась Лида. Привезла она приготовленный дома обед, а также — столовые приборы, но только для себя и для своего хозяина, а мы с мамой должны были орудовать теми вилками и ложками, которыми прошлой осенью пользовалась больная раком. Разливая суп и раскладывая мясо, Лида, не стесняясь, положила и маме, и мне по малюсенькому кусочку, а себе и мужу своему по огромному шмату. Я много не ем, тратила на питание в то время, еще до всяких перестроек и реформ, один рубль в день. Очень не хочу полнеть. И когда вижу, как женщина, уже немолодая, схватив обеими руками кусище говядины или свинины, вгрызается в него, мне становится дурно.

После обеда принялись сжигать сушняк. Тут, откуда ни возьмись, появилась агроном, женщина моих лет, просто одетая, незамысловато причесанная и, не поздоровавшись с нами, разразилась бранью. Оказывается, не одна я была недовольна маминым работником. Еще и агроном, Анна Павловна. Ни одно дерево из тех, что были посажены много лет назад на краю нашего участка для защиты его и соседних с ним от ветров, нельзя срубать, не посадив вместо него другое. А Родька, не успев начать тут свою трудовую деятельность, уже спилил один клен (чтобы, значит, не мешал расти плодовым деревьям) и развел такой костер, сжигая этот клен, что загорелось еще несколько деревьев. Чуть настоящий пожар не устроил. В общем, показал свою широкую натуру.

— Безобразие! Это безобразие! — кричала Анна Павловна, топчась возле нашего участка. — Штрафовать надо вас! Вы знаете, что на вас соседи заявление написали?!

— Анна Павловна! Простите, пожалуйста! — плачущим голосом ответила ей мама.

— Знаете! — попытался было Родька дать отпор агроному….

Но Анна Павловна оборвала его:

— А вы кто такой?! Я вас не знаю! Вы не член садоводческого коллектива. И я с вами разговаривать не хочу!

Я, как и мама, сильно расстроилась из-за этого случая. Ясно мне стало: в саду нужно мне бывать каждый день и следить за тем, как наш зять водку себе зарабатывает, и самой, что называется, "пахать" не покладая рук, с утра до вечера, чтобы не отняли у мамы ее участок. Не хватало еще, чтобы этот, выращенный родителями сад, где всего довольно: и ягод, и фруктов, и овощи есть где посадить, достался чужим людям. Ведь сюда каждое лето могут приезжать Майя с Полиночкой, чтобы поправлять здоровье, и необходимо им здесь подольше бывать, они же на своем ледяном севере могут зачахнуть совершенно.

Читать нотацию Родиону в этот день я не стала. Я пока не собиралась, в отличие от Галины, отстранять Юдиных от сада. Думала: того, что тут растет, на всю родню хватит. Будем все вместе "вкалывать" и дружно пользоваться дарами природы. Галина — делать посадки весной, я — ухаживать за ними. Помидоры, огурцы, а также ягоды станем делить между мною, мамой и Юдиными. У Галины все это есть свое. Она же имеет сад, даже два. Яблок, груш у нее мало. Здесь будет то и другое брать. И подключаться к работе, когда я соберусь уезжать. Такие были у меня миролюбивые соображения. Размечталась о ладе-складе в семье, как мама когда-то (да и теперь она еще не потеряла надежду, что может его сохранить). Родиона в эти планы я в тот же день посвятила. Так начали мы обсуждать нашу вторую семейную проблему.

Выслушав меня, Родион лишь криво усмехнулся. Я, безусловно, поняла, что ему не понравилось. И что он замышляет. Он считает, что Галину из сада нужно вытурить на том основании, что у нее своих два. А ведь по уставу садоводческого товарищества в то время разрешалось иметь только один земельный надел. Зять наш заявил, что "в этом вопросе нам с ним помогут соседи по саду. Напишут в газету".

— Ни в коем случае нельзя этого делать! — не одобрила я воинственных поползновений Родиона. — Чтобы, прочитав статью, знакомые говорили: "вот, мол, какие жадные и скандальные люди эти Русановы. Никак не могут между собой разделить родительское добро". И стыдно всем нам будет слышать такие отзывы о себе. — Возражать мне собеседник мой не счел нужным, но и без слов ясно было, что он со мной не согласился. И что на уме у него. Сперва Галину погнать из маминого сада, а следом за ней — меня — в наказание за то, что я такая несговорчивая чистоплюйка и раззява.

Конечно, такая перспектива меня не вдохновляла. Не устраивало меня и другое: лишь только, стараясь как можно больше сделать, зачастила я на мамин участок, Родион там появляться стал очень редко, один — два раза в неделю. Догадаться, в чем тут дело, было нетрудно. Лида, ревнуя мужа ко мне, не разрешала ему без нее ездить в сад. Вот и дели с ними то, что вырастишь, поровну! Да это просто маниловские мечты. Можно было себе представить, как все сложится дальше, если я возьму зятя себе в помощники. Я, слабосильная женщина, каждый день стану надрываться, стараясь все успеть, а он, мускулистый, так сказать, "накачанный" мужик, хвастающий своей физической мощью, прибежит в мамины владения ненадолго, ягодки пособирает — и скорей домой, к жене, чтобы не ругалась…. При всем своем желании дружить и сотрудничать с Юдиными, такие условия совместной работы принять я, естественно, не могла.

Лида, возможно, и приезжала бы вместе с мужем и помогала бы мне по-настоящему, но ей нельзя перенапрягаться: у нее больные ноги. Ей хватает швабры на работе, а дома всего того, что вынуждена делать она, чтобы остался доволен ее капризный, грозный супруг. Не получится у нас с Юдиными это самое сотрудничество, как ни бейся за него. Вот такие крамольные мысли стали закрадываться в мою голову. От мамы скрывать их я не стала. И когда мы приехали домой, я завела с ней разговор на эту щекотливую тему: кому следует передать сад?

Мама согласилась со мной, что эта ее недвижимость по справедливости должна достаться мне. Как и я, была старушка уверена, что лишь в том случае, если распоряжаться в саду буду я, она, пока жива, будет иметь возможность кушать ягодки и фрукты, зреющие там, что только я одна как брала ее с собой, когда ехала в сад, когда она этого хотела, разумеется, так и дальше буду поступать, хотя это сопряжено с большими трудностями, а другие устраивать ей такие поездки "на свежий воздух" и "возиться" с нею не станут. И ей очень хотелось, не откладывая этого дела на потом, немедленно "отписать" мне свой земельный участок. Но она боялась, что если так поступит и Родион узнает об этом ее поступке, он откажется довести до конца дело, за которое взялся — чистку сада — и вообще не появится больше на участке. И тогда мы, женщины, лишившись мужской помощи, опять запустим ее "имение", и у нас отнимут его. Когда мама выложила мне эти свои опасения, я ей заявила:

— Если ты допустишь, чтобы Родька наравне со мной стал хозяином в саду, очень скоро он выставит меня оттуда. Ведь их же, Юдиных, много. А я, когда Майя уедет, буду одна. И тогда не только у нее, но и у меня не будет возможности приезжать сюда. Ты же сама говорила, что Лида ревнует Родьку ко мне и не хочет, чтобы я к ним часто ходила. И не допустит, когда ты с ними съедешься, чтобы я подолгу у вас жила. А где же я в этом случае буду останавливаться, приезжая к тебе в гости, если меня из сада вытеснят? Если же я буду хозяйкой там, даже изгнанная из вашей квартиры, я найду, где мне притулиться. И чихать мне тогда на ревность глупой моей сестры. И дочь моя с твоей правнучкой смогут в гости к тебе приезжать. Рассуди так же, как я, и решай. Или ты даришь мне свой сад, или я вместе с Майей уезжаю отсюда 20 июля, как она собирается, и больше сюда ни ногой. Дня на 3–4 (а именно столько сможет, наверное, Лида вытерпеть мое присутствие в своем доме) лететь сюда — душу рвать — не стоит.? Это я сказала вслух, а про себя подумала, осерчав на маму: одну дочь похоронила, другую — иногороднюю? выгони и живи потом, как хочешь, с третьей, которая давно уже забыла, что и она когда-то тоже была Русановой….

— Чтобы Юдиха (мать Родиона) мои яблоки ела! Этому не бывать! — заговорила вдруг мама пылко — задела я ее все-таки за живое. — Да почему Родька свой сад себе не вырастил?! С удочкой по выходным просидел на берегу! До пятидесяти лет! Лодырь он несусветный — вот он кто! Не видать ему моего сада!

— Он считает,? продолжала я гнуть свою линию,? что только в своем собственном саду можно трудиться. Сама же ты передавала его слова, которые он сказал своей матери, когда она советовала ему помогать тебе: "Я буду в том саду работать, когда он станет мой"! а если он так размышляет, то и ты так рассуди. Сад должен от тебя перейти к тому, кто в нем уже несколько лет работает, не спрашивая вознаграждения. Подумать только: квартиру, такую шикарную, согласилась ему преподнести, а он еще и на сад, оказывается, претендует. Не слишком ли это будет жирно?!? Очень хотелось маме угодить людям, с которыми предстояло ей съехаться. Уговорила я ее на свою голову. Очаровал ее зятек льстивыми улыбочками, подхалимскими словечками.

Однако, больше всех своих наследников (с тех пор, как не стало Милы) она любила мою дочь, Майю. Почему? Потому, наверное, что Майя ее сильнее всех любила. Дочь моя присутствовала при этой нашей с мамой разборке и вмешалась, предупредив свою бабушку, что если Юдины захватят и квартиру, и сад, то ей с Полиночкой тоже не придется приезжать в Летний.

Мама ничего больше не сказала. Она, как всегда, с трудом поднялась, достала из маленького игрушечного сундучка, в котором хранила документы, написанное "на Милу" лет десять назад завещание, и мы отправились вдвоем с ней к нотариусу, чтобы переписать эту бумагу на мое имя. По дороге я у нее спросила:

— А ты не боишься, что Юдины, когда станешь в их семье жить, заклюют тебя?