Святая святых женщины

— Не заклюют! — бодро ответила она. — Я уже и так отдала им 500 рублей (в то время это были очень большие деньги, если учесть, что булка хлеба стоила всего несколько копеек, а наш сад оценен специальной комиссией в 1 400 рублей).

— Когда это ты успела? — грустно вздохнув, спросила я у старушки.

— Успела, — с сожалением проговорила она. — И квартира достанется им. А ведь я жить с ними не хочу.

— А с кем бы ты хотела? — не удержалась я и снова задала ей этот мучительный для нас обеих вопрос, надеясь, что, может быть, сегодня по-другому она на него ответит. Но она лишь повторила то, что было раньше сказано: — С тобой.

И снова стала я ей объяснять, чтобы ее утешить, что это невозможно: — Прости, мама, но я не могу здесь остаться насовсем. Ты это прекрасно знаешь. И обманывать, обнадеживать тебя я не хочу. Той квартирой своей не могу я рисковать. Не будут же мои дети вечно жить на этом гнилом севере. И в этом, чересчур загазованном городе, в дыму и копоти, жить они не желают. Куда же они поедут, оставив север, если я свою квартиру потеряю? Придется ехать сюда. А здесь для них, хоть это и промышленный город, работы по специальности нет….

— Но еще неизвестно, — заявила мама вдруг решительно, — с кем я буду доживать. Может, и Лиду переживу. Вот Мила. Была самая молодая из нас. А ее уже нет. Мне все дочери нужны, не одна Лидка, бестолочь эта.

Не любила мама Лидию за то, что она в детстве лентяйкой была и плохо училась. Все время приходилось в школе на собраниях краснеть за нее. Но теперь маме нравилось, что младшая дочь, стараясь угодить разборчивому в еде супругу, научилась хорошо готовить (в этом деле у Лиды обнаружился настоящий талант), в отличие от Галины, которая была чересчур жадна, чтобы тратить деньги на всякие "вкусности", и чуть ли не голодом морила и мужа, и младшую дочь, которая пока еще не вышла замуж и живет с нею.

На недостатки своей младшей дочери, в семье которой ей волей-неволей придется жить, мама закрывала глаза, как я на отрицательные черты Родиона, надеясь, что он под моим благотворным влиянием исправится. Не сумела воспитать его, когда ему было 16–18 лет, а теперь, когда стукнуло уже 50, вообразила, что смогу перевоспитать, пожив некоторое время под одной крышей с ним. Позднее поняли мы с мамой, какую ошибку допустили, но это было потом. А сейчас, придя к мнению, что с одной задачей справились, явились в нотариальную контору, дабы решить другую, оптимистически настроенные, вооруженные заготовленным дома черновиком документа, удостоверяющего, что мама дарит мне свой сад.

Прочитав эту "шпаргалку", юристка, молодая, грубоватая женщина, принялась нам втолковывать, что садовый участок хозяйка не может кому бы то ни было подарить, так как это собственность коллективная. Можно только или доверенность написать на пользование данной недвижимостью или завещать ее кому-то. Тут мама достала и предъявила нотариусу написанное на имя Милы завещание и свидетельство о ее смерти. И спросила: "Как нам теперь быть"?

— Нет проблем, — ответила хозяйка кабинета и принялась составлять новое завещание. Нужна была, наверное, и "садовая" книжка, но ее придержала у себя Галина на случай, если мама вздумает переоформить сад на Родиона, когда он начнет от нее этого добиваться. Но книжка эта нам сейчас не потребовалась. Я предъявила юристу свой паспорт. Она, полистав его и выяснив, что прописана я в другом городе, сказала, что для составления завещания это не помеха….

— Вот, — сказала я, — все мамино имущество было завещано ее младшей дочери, и мы, три ее сестры, тогда, когда она была жива, не спорили. А теперь… — при этих словах мой голос задрожал, а у мамы из глаз покатились слезы. И она принялась вытирать их кончиком своего белого, очень чистого платка, которым была покрыта ее голова.

Уже другим, более мягким, приветливым тоном женщина попросила нас подождать в коридоре. И мы вышли. Хозяйка кабинета отнесла наши бумаги в другую комнату. Там, на машинке, отпечатали новое завещание и мы, заплатив один рубль, забрали документы. Снова вошли в кабинет к нотариусу. Она, раскрыв паспорт и внимательно прочитав мою фамилию (а эту фамилию, которой наградил меня, теперь уже бывший, муж, не так-то легко было правильно произнести), и спросила у мамы, не без улыбки на лице и в голосе, кому она завещает свой сад. И мама, немного подумав, вполне уверенно и без ошибки ответила на заданный ей вопрос.

От маминого дома до нотариальной конторы, где мы побывали в тот день, было довольно далеко. Добирались мы туда на такси. Другим способом передвижения воспользоваться не могли. Из-за болезни сердца пешком мама не дошла бы дотуда. А в автобус или трамвай не залезла бы из-за другой болезни: полиартрита. Когда мы в ту сторону собирались ехать, машину с зеленым огоньком поймать нам долго не удавалось. Зато на обратном пути повезло. Не понравился нам лишь водитель. Сердитый, неразговорчивый, даже головы не повернет в нашу сторону. Лишь посматривает недружелюбно на отражение в зеркале заднего вида. Не нравится, конечно, шоферам, когда в салон забираются старики, и возят их без всякого желания. Много ведь с таких пассажиров не возьмешь. Откуда у них, у пенсионеров, большие деньги? А если даже таковые имеются, попробуй выдрать у них лишнее. Они же не для шику нанимают это комфортабельное транспортное средство, а по необходимости.

"Сидели бы дома, если руки не держат, а ноги не ходят", — так, по всей вероятности, рассуждал этот водитель, крутя баранку. Знать он, видимо, не хотел, что и у престарелых людей есть свои неотложные дела. Очень обидно стало мне за маму, когда я прочитала на лице у шофера эти мысли. Вытащила из кошелька сперва рубль, чего вполне хватило бы, чтобы расплатиться. После минутного замешательства убрала эту бумажку и достала трешку. Держу в руке и в оконце посматриваю спокойно, всем видом показываю, что сдачи не потребую. Настроение у мужика сразу изменилось. Это заметно было и по спине его, и по стриженому затылку, и по рукам. И таким любезным, сладким голосом заговорил он, прощаясь с нами, когда мы, подъехав к маминой пятиэтажке, попросили остановиться. Выразил даже опасение, как бы старушка, выбираясь из "Волги", не ударилась головой…

"Деньги, деньги, всюду деньги без конца… Вот бы ему все клиенты за несколько минут езды платили в три раза больше, чем полагается по таксе. Ох, как тогда был бы он счастлив! Не ездил бы, наверное, в своем автомобиле, а просто-таки летал…"? так думала я, поправляя на маме сбившуюся набок ее темную длинную юбку.

— Зачем ты дала ему так много?! — сердито спросила меня старушка, когда такси отъехало (это было ведь еще до всяких перестроек и реформ, один рубль считался деньгами).

Ответила я маме без долгих размышлений:

— Ты подарила мне сегодня целый сад, а я пожалела бы потратить на тебя трешку? Это было бы просто смешно! А еще я не хотела допустить, чтобы этот рвач испортил нам настроение. Ведь сегодня же радостный день!

— Радостный! — вполне серьезно подтвердила мама.

Вспомнив о том, что в этот день нам предстоит еще и в домоуправление явиться, чтобы письменно подтвердить согласие съехаться с Юдиными, она не стала подниматься на пятый этаж. Я вынесла ей на улицу кружку молока, баранку. Мама перекусила, и мы потихоньку, держась за руки, пошли к дому напротив. Слава Богу, на сей раз нужное нам учреждение находилось в непосредственной близости от маминого местожительства, иначе снова нам пришлось бы нанимать такси.

Заявились мы в домоуправление часа за два до начала приема управляющей. Наконец-то выкроилось время, чтобы досконально изучить документ, подписанный мамой накануне. Эту бумагу принес теще зять вчера вечером, когда я еще находилась в саду. А когда пришла домой, мама показала мне сей документ, уже подписанный ею. И я, не ожидая никакого подвоха (сумел-таки этот проныра Родька своим подхалимажем усыпить бдительность не только мамину, но и мою), лишь мельком взглянула на отпечатанные на машинке строчки. И пошла ужинать, собираясь повнимательнее прочитать бумаги после еды. А когда поела, завалилась спать. В этот день на участке у меня было очень много работы. Я сильно устала, стараясь выполнить все, что наметила. Я ведь уже знала, что сад будет мой. А если мой, то с кого же спрашивать работу, как не с себя? И до того ли мне было, когда я домой приехала, чтобы всматриваться в какие-то бумажки? Мама согласилась съехаться с Юдиными, подписала договор, ну и чудесно!

Но тут надо сделать небольшое отступление.

Незадолго до того дня, когда нам с мамой предстояло явиться на прием к домоуправляющей, произошел один случай, который должен был насторожить нас и заставить призадуматься, что за человек Родион Юдин и стоит ли связываться с ним, соединять его и мамину жилплощади.

В сад он по-прежнему приезжал, что-то там делал, больше для видимости. И в один из своих приездов, оказавшись в нужное время на нужном месте, как это люди говорят, под каким-то кустом нашел, как он говорит, оставленную кем-то большущую сумку, а в ней — очки для дальнозорких и пятилитровый котелок с ягодами, которые в тех краях называются "викторией" и очень дорого стоят на рынке. Первое он почему-то отнес к теще и там оставил, второе — унес к себе. А на следующий день, или через день на воротах проходной появилось объявление: кто-то из садоводов, указав свой домашний адрес и номер участка, просил вернуть… очки. О ягодах не было сказано ни слова.

Родион, безусловно, объявление прочитал. Я с ним на эту тему говорить не сочла нужным. Спросила только у мамы, забрал ли Родька очки, чтобы вернуть тому, кто их потерял. "Нет, — ответила мама, — не забрал. Лишь посмеялся. Что, мол, с возу упало, то пропало. А ягоды, сказал, были очень вкусные"…. Вмешиваться в это дело, возвращать очки я не стала. Если бы я отдала хозяину его очки, надо было бы тогда назвать того, кто присвоил его ягоды, целый котелок, иначе виноватой посчитали бы меня. Но выдать Родиона — значило поссориться с ним. А затевать скандал — значило расстраивать маму. Мне же этого не хотелось! И решила я после недолгих раздумий: "Пусть это будет на совести у Юдиных"! Как я пожалела позднее, что оставила этот поступок Родиона без последствий! А также и о том, что доверила жизнь самого дорогого мне человека — мамы — таким алчным, мелочным, нечестным людям! Лида тоже ведь ей дочь. Не могла же она, так мне казалось, родную мать обидеть. Кому же еще доверить старушку, если не родной дочери? Галина чересчур хитра, скупа. Дома у нее постоянные "трения" со старшей дочерью. Татьяна не желает жить отдельно от родителей, в кооперативной квартире, построенной на средства матери, хочет жить у нее, пользоваться ее богатством. Мать выталкивает ее из своего дома каждый раз, когда она является к ней без приглашения. Скандалят постоянно, дерутся. Ну, как у них маме жить?! У Лиды таких свар не бывает. Или она просто не распространяется о том, как они с Родионом сосуществуют? Да, она замкнутый человек. Такой была в юности, такой и осталась на всю жизнь. И с мамой не очень-то приветлива. Но вроде бы ей не грубит. Искупает, расчешет волосы, накормит. Чего же еще пожилому человеку надо? Неужели же в 80 лет старушке жить одной? Сама живу одна, знаю, что это такое. И никому такого "счастья" не пожелаю, тем более родной матери….

Короче говоря, не стала я вчера вечером вчитываться в бумагу, которую Родион принес теще на подпись. Не придала я также значения словам зятя, который велел мне после того, как мы с мамой побываем в домоуправлении, сидеть дома и никуда не уходить. Я даже засмеялась, когда мама этот его приказ мне передала:

— Подумаешь! Командир нашелся. В контору мы сходим. А чем потом я буду заниматься, отправлюсь куда-нибудь или нет, его не касается.

И вот сидим мы с мамой в подвальном помещении, где находится кабинет домоуправляющей. Подходят люди, занимают за нами очередь, устраиваются рядом с нами на некрашеной лавке, разговаривают друг с другом. Некоторые рассказывают, за каким делом пришли к начальнице. Это меня совсем не интересует. Чтобы хоть чем-то заняться, достаю из сумки мамины бумаги, просматриваю их. Прочитала раз, еще раз. Что-то мне кажется непонятным, странным в договоре. Не замечаю, что уже вслух говорю. Мама не обращает внимания на мои действия. Сидит спокойная, доверчивая, как маленький ребенок рядом со взрослым, оберегающим его. С какой-то женщиной беседует (знакомую, наверное, встретила). И вдруг, точно лампочка в моей голове зажглась, сообразила я, что в этом документе не так, чего в нем ни в коем случае не должно быть. Мама и Юдины-старшие съезжаются. Значит, после обмена у Родиона, Лиды и мамы должен быть один адрес. Олег с семьей отделяется от родителей, значит, у него адрес должен быть другой. В документе же все наоборот: у Юдиных, старших и младших, один адрес, а у мамы — другой. Это была нелепость какая-то. Добровольно согласиться на таких условиях заключить сделку с зятем и дочерью мама никак не могла. Но бумага-то была ею подписана! Голова моя отказывалась этот договор понимать. Не в состоянии была я уразуметь, что Родион задумал аферу: захватить прекрасную двухкомнатную квартиру тещи, а ее самое вышвырнуть, как ненужную тряпку. Родную мать своей жены собрался он поселить не с дочерью, которая обязана за ней ухаживать, ради чего, по идее, в подобных случаях и делается обмен, а неизвестно с кем, с чужими людьми, которым старушка эта нужна, как прошлогодний снег. Да… изумил меня Родион в очередной раз, задал такую задачу, что я мозги чуть не свихнула, стараясь разобраться в ней. Кое-как дошло до меня, в чем тут дело. Что мама подмахнула свою подпись, не прочитав документ внимательно. И стала я разъяснять ей, что она подписала. Она, бедненькая, словно даже ничему не удивилась, словно действительно была малым ребенком, еще не знающим, на какие подлости порой идут люди, чтобы добиться того, на что не имеют права, но чего им так хочется.

Никто из присутствующих в этом подвальном помещении не прислушивался к тому, что я говорила маме, и никак не реагировал на мои гневные восклицания. Только одна, очень бедно одетая женщина, тоже, вероятно, от нечего делать наблюдавшая за мною, за тем, как прямо у нее на глазах менялось выражение моего лица, когда я изучала заготовленную Родионом "липу", и постаравшаяся понять, что меня так возбудило, посочувствовав нам с мамой, довольно громко изрекла:

— А чо вы поражаетесь? Думаете, старые люди нужны кому-то? Никому они не нужны!

Через какое-то время управляющая делами начала прием посетителей, и мы с мамой вошли в ее кабинет. Как бы в тумане плавая, сообщила я ей, что у нас стряслось. Извинилась, что зря ее беспокоим, что заявились и документ свой, который она должна была бы подписать, зарегистрировали у секретаря, а когда прочитали его повнимательнее, оказалось, что подписывать эту бумагу не надо…. Сказала также, что придем в другой раз, когда наведем в своих делах порядок. Когда я закончила свою взволнованную речь, хозяйка кабинета, медленно опустив веки и чуть качнув головой, выразила согласие со всем, что я ей сказала. И мы с мамой потащились назад.

Поднимаю старушку с места (она присела на скамейку возле подъезда, из которого мы вышли, чтобы немного передохнуть), веду ее за ручку через дорогу. Лезем с нею на пятый этаж. Ставлю на стол кружку, из которой она пила молоко на крылечке, велю не волноваться, а сама несусь, не различая ступенек, вниз по лестнице, рискуя сломать себе шею. Но Бог милостив.

Обеспокоенная Майя вылетает из комнаты, где она все время сидела, пока мы с мамой отсутствовали, и, подхватив Полину, мчится вслед за мной. Я никак не могла поверить, что Лида способна так вероломно поступить. Родька нам чужой, но она же родная! Как она могла все это допустить?! Надо было мне убедиться, что я не ошиблась, решив, что маме пытались подстроить каверзу. Что квартира, куда должны были поселить маму согласно подписанному ею договору, действительно не трехкомнатная, которую выбрали для себя Юдины, а двухкомнатная, с подселением.

С полчаса, наверное, ехали мы: я, Майя и Полиночка? до нужной нам остановки. После этого долго шли пешком. На самой окраине города девятиэтажка. Лифт, мусоропровод. Магазин рядом. Во дворе оборудована детская площадка. Все это замечательно. Но кто же будет к маме ездить в такую даль? Кто будет за ней ухаживать?

Хозяева квартиры, куда я ворвалась, как вихрь, одна (Майя с дочкой своей остались ждать меня на улице), сказали, что это не ошибка. Маму действительно решили прописать здесь, а жить, мол, она будет там, в трехкомнатной, вместе с дочерью и зятем. Сын их вместе с женой и ребенком прописан будет тоже там, а жить здесь, в двухкомнатной.

— Это на бумаге так получается, вроде бы некрасиво.

— А на деле будет все о'кей! — перебивая друг друга, принялись успокаивать меня молодая женщина лет 25 и примерно такого же возраста мужчина, должно быть, молодожены. Чувствовалось, они тоже заинтересованы в том, чтобы мама была прописана и жила в одной с ними квартире, в которой им принадлежала пока что одна комната, так как надеются, что после смерти старушки, которая не за горами же, смогут без особых хлопот занять и другую, своевременно родив ребенка.

"Еще одни махинаторы нашлись", — подумала я, а вслух сказала гневно:

— На деле это просто обман. Вот что это такое!

Пока они переваривали это мое заявление, я задала молодым людям вопрос:

— А где вы сами прописаны? Может быть, тоже в другом месте, а живете здесь?

— Нет, — ответили они. — Мы прописаны в этой квартире.

— То-то, — подытожила я. — Нехорошо помогать бессовестным людям обманывать стариков!

Всю дорогу до дома мы с Майей, которая очень переживала за бабушку, проклинали Родиона, не опасаясь, что кто-то из его знакомых, случайно оказавшись с нами в одном вагоне, услышит, что мы говорим о своем родственнике, и передаст ему наши слова. А это могло случиться. Мир тесен.

— Воспользоваться доверчивостью престарелого человека, чтобы так наказать его за доброту!

— Это же настоящее преступление!

— Вот, значит, чем обернулись обворожительные улыбки дяди Броди.

— Вот, стало быть, почему в последнее время он был таким покладистым, когда приезжал в сад работать. Безоговорочно подчинялся мне. Пудрил всем мозги, усыплял бдительность, готовясь обвести вокруг пальца….

Горячились мы, горячились. И все при Полиночке. Но она нас не слушала. Что-то свое весело лепетала, лезла на все качели, которые попадались нам на пути, пока мы шли от девятиэтажной башни до трамвайной остановки.

Дома нас ждала еще одна новость. Пока мы отсутствовали, к маме приходили Юдины, чтобы забрать ту самую фальшивку, которую нам с мамой было поручено сносить в домоуправление. Узнав, что меня нет, Родион долго возмущался:

— Зачем ушла?! Ведь ей было сказано, чтобы на месте сидела, когда вернетесь из конторы, и никуда не уходила! Мне же эту бумагу нужно забрать, чтобы завтра с нею….

— Ничего она, оказывается, не смыслит, — поспешила Лида подпеть своему любимому муженьку, поддержать его в трудную минуту. — А еще высшее образование имеет. (Ей, стало быть, мое высшее образование покоя не давало. Вот уж чего я от сестры своей, не блещущей умом, никак не ожидала!)

— Ничего не знаю, — сказала им мама, хотя, безусловно, во всем разобралась.

Когда мы вернулись, она подробно рассказала нам, что произошло в наше отсутствие. Не жалея красок, описала, как вели себя супруги Юдины. Мы с Майей посмеялись над тем, что Родька слишком много себе позволяет. Привыкнув командовать женой, пытается приказывать и мне. Но смеялись мы над ним, конечно, рано.

В этот же вечер Лида и Родион еще раз заявились, когда мы с Майей уже дома были. И сказали, что им надо забрать бумагу, которую они, якобы по ошибке, оформили не так, как надо было. Упреков в мой адрес, которые вырвались у Родиона, когда я не могла его услышать, они уже не стали высказывать. Я тоже не стала их уличать. А надо было, наверное, им все высказать и вышвырнуть из квартиры, да с таким треском, чтобы соседи шум услышали и узнали, что у нас происходит и что за хлюсты эти Юдины.

Но сделать это должна была не я, а хозяйка жилья, которое эти обманщики и притворщики задумали оттяпать у нее. Но где там было маме, с ее многочисленными болезнями, вышвыривать кого-то из своего дома, тем более родную дочь.

Юдины сидели недолго. Закрыв за ними дверь, я спросила у мамы:

— Ты поняла, что это за люди? — Она кивнула. А я дала ей совет:

— В другой раз, когда Родион попросит тебя подписать какой-нибудь лист, не делай этого, пока внимательно не прочитаешь, что на нем напечатано. — А мама мне в ответ заявила, что теперь она, наверное, уже не даст согласия съехаться с младшей дочерью. И снова принялась уговаривать меня остаться в этом городе и жить с нею. Как будто осуществить это было так просто. Если бы в тот период времени разрешалось иметь две квартиры, я бы исполнила ее просьбу. И всем было бы хорошо: и мне, и маме, и Майе. Но, боюсь, это не понравилось бы Родиону. Спору нет, это очень опасный человек. И едва ли он допустил бы, чтобы все было так, как нам хотелось.

Придя к выводу, что маме с Юдиными не следует соединяться, я стала просить ее, чтобы она еще немного пожила одна в своей квартире. До следующего лета. Она ведь была тогда еще довольно крепкая. Варила, сама на себя стирала. Только полы мыть ей было трудно. И в магазины ходить она не могла. Но ведь кроме средней, то есть меня, было у нее еще две дочери. А они обязаны были в мое отсутствие заботиться о ней, независимо от того, отдаст она кому-то из них свою жилплощадь или нет.

— Только до будущей весны подожди! — умоляла я ее. — А там что-нибудь обязательно придумаем. Найдем выход.

Но она очень боялась одиночества. Не верила, что эти две дочери, Лида и Галина, если им обеим отказать, станут к ней приезжать, когда я уеду, поэтому решение "квартирного" вопроса не захотела отложить до весны. А так как у нее не было другого выхода из трудного положения, вторично дала Юдиным согласие с ними съехаться. А мне после этого сказала:

— Гальке деньги, Лидке квартира, тебе сад. Это мое последнее слово.

* * *

Следующий мой визит был в правление садоводческого товарищества. Занимало оно подвальный этаж жилого дома. В одной из комнат, за двумя столами, заставленными письменными принадлежностями, сидели две женщины, обе холеные, по-летнему одетые, аккуратно причесанные. Я обратилась к той, что была постарше, объяснила, что меня привело к ним в офис. Она, раскрыв какой-то журнал, нашла в нем номер маминой шестисотки и сделала отметку, что на этот участок имеется завещание. Записала также мои данные: фамилию, адрес, телефон. Потом, глядя на меня глазами, затуманенными какой-то, неведомой мне невеселой думой (у нее, естественно, был обширный опыт в подобных делах, она заранее знала, что мои родственники, проживающие в этом городе, будут недовольны, когда узнают, что глава семейства свою недвижимость отдает иногородней дочери), проговорила:

— Ни с кем из ваших родных, которые, возможно, захотят продать сад, чтобы поделить между собой вырученные деньги, вести разговор на эту тему мы не станем. Но если сюда явится ваша мама, хозяйка сада, и скажет, что решила его продать, мы не в праве будем возразить.

— Не явится, — заверила я женщину (это была главный бухгалтер правления), — свою маму я знаю.

Собеседница моя, как мне показалось, хотела добавить что-то к сказанному ею. Но я встала, попрощалась и вышла. Зачем вести ненужные разговоры, давать пищу для сплетен? Я была уверена, что мама, которая оказалась такой упрямой, что даже Юдиным данное слово отказалась нарушить, хотя и сердилась на них, меня-то уж не подведет: мы же с ней в последнее время живем душа в душу…. Тем более что я, прежде чем отправиться в это учреждение, сама родительнице предложила на случай, если она раздумает передать мне эту свою собственность, написать доверенность на продажу сада, потому что, если она мне его не подарит и я перестану приезжать в Летний, участок все равно придется продать: работать в нем, как положено, кроме меня, никто ведь не станет. Всем нужны только деньги, а не этот сад с полуразвалившимся домиком. Выслушав меня, мама отклонила это мое предложение, заявив: "Продавать сад, пока я жива, никто не будет. Не позволю".

* * *

Семнадцатого июля дочь Лиды и Родиона, Светлана, отмечала свое тридцатилетие. Галине о том, что такое мероприятие состоится, даже не сказали, ссылаясь на то, что между нею и Лидой в последнее время сложились неприязненные отношения. Отношения Юдиных со мной после того, как они попытались подстроить маме каверзу и я их разоблачила, тоже ухудшились. Но это мне в упрек не поставили, об этом командующий за столом Родион даже не заикнулся. Не за тем меня позвали на это празднество, чтобы свести со мной счеты, а для того, чтобы помириться и, угостив "по полной программе", подлизаться ко мне (перед тем, как состоится заседание бюро обмена с маминым "квартирным" вопросом на повестке дня), иначе, если они не постараются меня задобрить, может ведь получиться и "облом". Стоит мне как доверенному лицу мамы выступить на этом заседании и поведать собравшимся, какой номер отколол недавно наш зять, ему не разрешат съехаться со старушкой, даже если она подтвердит свое согласие жить с Юдиными. Конечно, я могла, злясь на Родиона за его проделки, не принять приглашение. Но ведь банкет устраивается не в его честь, а в честь их дочери, старшей внучки моей мамы, которая ни бабушке своей, ни мне, своей тетке, ничего плохого пока не сделала. Как я могла обидеть ее отказом? Хитрый Родька знал, что я так не поступлю. Он ведь мой бывший ученик и хорошо изучил меня в свое время, понял, что я отношусь к разряду наивных людей, которые не только речи правильные говорят, но и стараются, даже в ущерб себе, правильно поступать. Все он предусмотрел, рассчитал и не ошибся. Я пришла на торжество не с пустыми руками — с букетом ярко-красных гладиолусов. Эти цветы я купила на рынке, так как в мамином саду гладиолусы не росли. Значит, потратилась! Этим все сказано…

Меня встретили не просто как желанную гостью, а как почетную. Не знали, куда посадить, какого вина в бокал налить, какую закуску положить на сверкающее чистотой блюдечко. Приглашая меня, не оставили без внимания и дочь мою, и маму. Но мама сразу отказалась придти на этот вечер, потому что плохо себя чувствовала, а Майя сказала, что придет, но опоздает немного.

Кроме нас, трех женщин, гостей назвали "со всех волостей". Тут были и многочисленные родственники Родиона, кровные и некровные, и подруги Светы с мужьями. Так много набралось народа, что все не поместились бы в маленькой комнате, которую занимала семья Светланы в квартире с соседями. Поэтому собрались не у нее, а у ее родителей. У них была, как я уже говорила, хоть и "хрущоба", но все же двухкомнатная. В одной комнате — танцевали, в другой — пили и закусывали. Стол ломился от разнообразных яств и спиртного.

— Деньги должны давать людям радость! — то и дело повторял Родион (это был, наверное, его девиз) и, думая, должно быть, что находится она, эта радость, в вине, распечатывал одну за другой бутылки.

Я в этот вечер пила совсем мало. Хотя и явилась на праздник, но настроение было у меня будничное. В основном я наблюдала за тем, что происходило в поле моего зрения. Да размышляла о своем. Очень не понравилось мне, как вела себя виновница торжества. Она очень красивая, лицом и фигурой напоминает Афродиту. Но слишком крупная, в отца. Почему-то невеселой она была в свой день рождения. Сидит за столом обособленно, пьет наравне с мужчинами. Держит в руках два граненых стакана: в одном — водка, в другом — вода. Только собралась опрокинуть один за другим, подходит отец, отнимет первый. Она машет рукой, расплескивая воду, хмурится, возмущается, что с нею так грубо поступили, требует, чтобы вернули ей то, что отобрали. Раздаются голоса. Пожилые женщины: мать, бабушка (родительница Родиона), а также свекровь Светланы? увещевают ее, советуют ограничиться уже выпитым. Она не желает никого слушать, но отец на уступку не идет… Танцует Света только с мужчинами, со всеми по очереди, исключая собственного мужа. Виснет на каждом, как будто принимает их всех за него. И это на глазах у своих ближайших родственников. Тут же бегает ее сынишка, третьеклассник. И никто не одергивает молодую женщину, словно в том, что она себе позволяет, нет ничего ее позорящего. Как будто все так и должно быть. Это же праздник, а на празднике, мол, каждый ведет себя, как ему заблагорассудится. Тем более, это же ее торжество. Муж Светы старается не смотреть на свою благоверную. Тоже напился. Лицо перекошено, сорочка вылезла из брюк, галстук на плече. Не одергивает жену, вообще к ней не приближается, думая, наверное, что лучше не придавать значения ее заскокам, иначе как же с нею дальше жить? Глаза его бегают, точно ищут кого-то и не находят. Будто "половину" свою не узнает. Или боится, что она вдруг исчезнет, удерет с кем-нибудь из мужиков, чтобы покататься на белом пароходе по реке, как Лариса с Паратовым, и хочет удостовериться, что она еще здесь и страшного ничего не случилось. Он высокий, но щуплый, как подросток, напоминает мне Карандышева.

Лида говорила, что он очень любит Свету. Когда, десять лет назад, он попросил ее руки и она ответила согласием, он даже заплакал от счастья. Вот теперь и плачет на всех пирушках, но уже по другой причине, когда она, накачавшись, начинает куролесить. Однако порвать с нею силы воли у него не хватает…

Тут вдруг приходит моя дочка. В голубом, очень ярком костюмчике из ситца. На правой руке обручальное колечко, в ушах — серьги, подаренные ей бабушкой, моей мамой, на длинной, как у Нефертити, шее — кулончик, хорошенькая, очень хорошенькая, тоже, наверное, красивая, но мне, ее матери, трудно судить, так ли это. Губки чуть подкрашены, волосы слегка завиты, сзади хвостик. Очень худенькая, чуть-чуть лишь поправилась за две недели, что прожила у бабушки. Всего чуточку. Но загорела, окрепла. Смотрит приветливо, держит за руку Полиночку. А та нисколько не оробела, попав в общество незнакомых людей, в шумную компанию. Пришли немного развеяться, пообщаться со Светланой, тетей Лидой и гостеприимным дядей Бродей. То, что он, чуть было, не облапошил свою тещу, нашу с Лидой маму, стараемся не вспоминать. Все-таки обворожительная улыбка хлебосольного хозяина дома — великая сила. Хочешь? не хочешь, но поддаешься ее обаянию. Того и глади все ему простишь, этому подхалиму, и позволишь вить из себя веревки. А Полиночку и Майю, как мне кажется, любит он на самом деле — отцовской любовью. Пожили бы девочки мои здесь, в Летнем, еще хотя бы столько же времени, набрались бы сил, которых так не хватает им там, на севере. Но Майя не может отложить отъезд, муж требует, чтобы они скорее возвращались. Да Майя и сама не хочет задерживаться. Нельзя молодого супруга надолго оставлять одного, если ты им дорожишь, разумеется. Мужчины! Можно ли на кого-либо из них положиться? Поверить в их надежность?

Живут мои взрослые дети между собой дружно. Всякое, вероятно, случается, но Майя умеет не обострять с супругом отношения. И если возникают какие-то противоречия, старается их сгладить, договориться с Петром по-хорошему, "спустить это дело на тормозах", как она выражается. Ей уже надоело жить на севере. Вреден климат этого края и для нее, и для Полины. Но Пете там нравится. И работа (он, оказывается, не геолог, а геофизик), и то, что продвинуться по службе на севере гораздо легче, нежели на большой земле. Он у нас "парень с головой"; всю жизнь ходить в подчиненных, имея высшее образование, не желает. И план в жизни у него такой: сперва — сделать себе отличную трудовую книжку, а затем уже вернуться в тот город, где они с Майей учились, где зимой живу я….

А еще, уже обоим, нравится им жить подальше от старших, от родителей, от его и Майечкиных. Быть самостоятельными. Когда нуждаются в помощи, вызывают меня, но чтобы осталась я у них насовсем — этого им не надо. Майя, вероятно, была бы "за", но Петя категорически (это его любимое слово) "против". Я не обижаюсь на него за это. Так, наверное, лучше для всех. Приезжая к ним, помогаю не только трудом, но и деньгами. Уму непостижимо это, тем не менее удается мне кое-что выкраивать для них из своей, меньше чем минимальной, пенсии. Им пока что ведь очень мало платят. Архангельская область — это же не крайний север, где труженики гребут деньги лопатой. Чтобы здесь хорошо зарабатывать, надо долго на этом месте прожить, укорениться, а они переехали туда всего лишь 3 года назад…

Еще я не сказала, что муж моей дочери удмурт. А внучка наполовину удмурточка. Эту национальность выдают ее пухлые щечки. Но она очень миленькая и умненькая (забегая вперед, скажу: среднюю школу она закончила в 16 лет с золотой медалью)…

Татьяна, старшая дочь Галины, тянется ко мне и всегда ставит меня в пример своей матери. Хвалит за то, что Майе помогаю. А главное — за то, что стараюсь молодым не мешать. Давно уже не секрет, что неудачная личная жизнь Тани на совести ее матери. В тот год, когда Татьяна вышла замуж, Галина только начинала сколачивать состояние. И Таня, и ее муж были студентами. Получали стипендию. Но разве на студенческую стипендию проживешь, если даже их две? Чтобы прокормиться, Равиль бросил институт и поступил на работу. Его сразу же взяли в армию. Отслужив, он вернулся домой (к своим родителям) с другой женщиной, на которой через некоторое время женился, расторгнув брак с Татьяной.

Как-то я сказала старшей сестре:

— Вот была бы твоя Татьяна замужем, меньше было бы у тебя проблем.

Она ответила:

— Ну и что же! Пусть Танька не замужем! Аля (младшая ее дочь) выйдет и прекрасно. Мне одного зятя хватит.

Зять нужен ей для того, чтобы водить машину, которая ржавеет у нее в гараже. Сама Галина за руль садиться трусит, хоть и получила водительские права. А муж ее не имеет таких прав. Он дальтоник…

Полину во время танца передавали из рук в руки. Но вдруг кто-то поставил ее на ноги. И что же? Она ничуть не растерялась (а было ей тогда всего-навсего три с половиной года) и сама пошла плясать. Начала выделывать такие фигуры, вертеть ручками, ножками и попкой, что все так и повалились кто куда со смеху. И давай в ладоши хлопать, приговаривая:

— Ай да Полина! Ай да молодец!

Всех взрослых женщин, толстушек неуклюжих, маленькая плясунья перещеголяла, можно сказать, за пояс заткнула. Но эта картина показалась Майе не совсем приличной. Она подхватила дочку и посадила к себе на колени. Вскоре мы ушли: Майя, я, Полиночка. Ей очень не хотелось расставаться с такими веселыми, нахваливающими ее тетеньками и дяденьками, с таким добрым, ласковым, всегда улыбающимся дядей Бродей.

— И зачем только я пришла сюда, да еще с Полиной? — сказала моя дочь, когда мы влезли в трамвай. — Водить ребенка на такие посиделки — только портить его…

— Да, — подтвердила я. — Это наша ошибка. Раз нельзя было оставить девочку дома, с прабабушкой, нужно было кому-то из нас, тебе или мне, остаться с нею. Век живи, век учись…

Это было, повторяю, 17 июля. До отъезда моих девочек оставалась всего неделя. Но за этот короткий промежуток времени произошло много важных событий.

На следующий после Светиных именин день отправились мы: я, Майя с Полиночкой и мама, а также Юдины со Светланой и ее мужем — всем своим "шалманом", как выразилась Лида, в сад. Нам предстояло, во-первых, собрать черную смородину, на которую в тот год был большой урожай, во-вторых, завершить начатую Родионом работу по обрезке деревьев, в-третьих, полить огород. Тот день был как раз поливной. А так как погода стояла жаркая, даже знойная, пропустить воду, которую качали насосами из близлежащего озера, было никак нельзя.

Лично я собиралась также, понаблюдав за тем, как будут в течение этого дня вести себя Юдины, решить главный вопрос: можно ли взять себе в помощники Родиона, которого для этой роли мама так настойчиво навязывала мне. То, что зятек пытался обжулить ее, она ему простила, поверив, что ничего "такого" не было, что просто-напросто машинистка, перепечатывая договор, допустила ошибку — указала не тот адрес, какой надо было. А такую, мол, неточность очень легко исправить — напиши другую бумажку, и дело в шляпе. Во второй раз согласившись съехаться с Юдиными, она изо всех сил старалась угодить людям, которые брали ее в свою семью. Думая, что ничего плохого не случиться, если, когда я уеду, присматривать за ее садом-огородом будут Родион и Лида, она, мама, и уговорила меня не "чураться" их. А так как она пока что формально была хозяйкой этой собственности, я не могла не считаться с ее мнением. Чтобы навязать ей свою точку зрения, что от Юдиных в саду будет больше вреда, чем пользы, я должна была сперва добыть доказательства своей правоты и представить их маме. О том, чтобы такие доказательства собрала я в этот день, позаботились сами Юдины. Они ведь не знали, что мы с мамой пока еще не пришли к консенсусу по этому вопросу и, не ожидая подвоха, вели себя так, как им хотелось, а не так, как было надо. Я составила распорядок дня, что за чем нужно делать. Сперва трудиться, а потом, когда все дела будут сделаны, можно будет и "побалдеть", "оттянуться", как теперь говорят. Пообедать, позагорать, поиграть, кто во что желает. Но у Юдиных планы были свои. Им не терпелось "приложиться" к бутылке — опохмелиться после вчерашней попойки.

Выбравшись из автобуса, который довез нас до ворот коллективного сада, мы сразу же разделились на две группы. В одной — мы с мамой и Майя с Полиной, в другой — все остальные. Эти "остальные" пошли быстро, а мы потихоньку: мама же на своих больных ногах, опираясь на тросточку, передвигалась очень медленно. И пока мы доползли до нашей делянки, там уже вовсю пылала печка, сложенная на улице, аппетитно пахло дымком и тушеной с мясом картошкой. Хорошо, безусловно, летом в саду! Но у меня не было никакого желания хлестать водку в 12 часов дня, под палящими лучами солнца. Я попыталась было, отколовшись от компании, заняться делом, но Лида, заметив, что я уселась под кустом и рву ягоды, начала кричать, что пора садиться за стол: она ведь еду приготовила дома, а здесь надо лишь разогреть и нечего тянуть. Родион тоже пробурчал что-то грубое. Возражать ему, затевать скандал при маме не следовало. Мне оставалось лишь одно: терпеть и молчать, что бы "команда" Юдиных ни вытворяла. Смотреть, на ус мотать да готовиться к решающему разговору с родительницей.