Святая святых женщины

Немова Валентина Тимофеевна

Святая святых женщины

Светлой памяти

матери моей

Марии Петровны

посвящается.

Женщина — великое слово.

В нем — чистота девушки,

В нем — самоотверженность подруги,

В нем — подвиг матери.

Н.Некрасов

* * *

Полина называла Родиона, мужа моей младшей сестры, не дядей Родей, как мы ей подсказывали, а дядей Бродей, как ей больше нравилось. И радовалась всякий раз его приходу. Когда он стучал в дверь, она кричала:

— Открывайте! Не слышите, что ли, дядя Бродя пришел!

Он входил, брал ее на руки, прижимал к себе, тормошил и улыбался, улыбался… Высокий, статный, русоволосый, слегка кучерявый, симпатичный. Но я не реагирую не его красоту: слишком давно его знаю. Он мой бывший ученик. Учила я его с 8 по 10 класс в одной из школ рабочей молодежи в моем родном городе (назову этот город так: "Летний"), куда была направлена после окончания пединститута. В ту же самую ШРМ, когда я стала там работать, пошла доучиваться и Лида, бросившая незадолго до этого дневную школу. Ее внесли в список того же класса, в котором учился и Родион. Так они стали одноклассниками. Учились одинаково: перебивались с двойки на тройку. Когда начали, что называется, "дружить", я, перегруженная всевозможными обязанностями и как учитель, и как классный руководитель, даже не заметила. Домой к нам, к Лиде в гости, пока не окончил школу, Родион не приходил. А потому до меня не сразу даже дошло, что все это значит, когда, уже после выпускных экзаменов, ввалился он к нам в квартиру вместе со своими родителями: курносым отцом и длинноносой матерью, и она каким-то странным, игриво-вопрошающим и как будто немного виноватым тоном заявила, что у них есть "купец", а у нас? "товар".

… Во второй раз бывший мой ученик удивил меня лет через 10, когда, в присутствии своей жены и моего мужа, посватался уже… ко мне. Вот это был номер! Дело было так. Замуж я вышла в 24 года. В 28 родила дочь, назвав ее Майей. К этому времени супруг мой окончил столичный ВУЗ и получил назначение на работу в областной центр, куда мы и переехали всей своей маленькой семьей. На родину приезжали только во время отпуска, чтобы проведать родителей (мать и отец Сергея жили в том же городе, что и мои), повидаться с другими родственниками и многочисленными друзьями. Признаюсь: по натуре я очень общительный человек.

Однажды, воспользовавшись приглашением Лиды, заглянули мы к Юдиным-младшим "на огонек". Так же, как и у нас, была уже в том году у них двухкомнатная квартира, не ахти какая, "хрущоба", зато обставленная куда лучше, чем наша. Получил жилье Родион, отслужив три года в армии и проработав несколько лет в горячем цехе металлургического комбината. Работа у него была трудная и опасная, поэтому и оплачивалась хорошо, благодаря чему и смогли они с Лидой обзавестись шикарной импортной мебелью. Эта мебель была их гордостью. Наверное, сестра моя за тем нас и позвала к себе, чтобы похвалиться своим "мягким уголком". Кроме нас с Сергеем и самих хозяев, в квартире никого не было.

Сидим за низеньким столиком с гнутыми ножками. Что-то пьем, чем-то закусываем. О чем-то говорим. Но я почти не участвую в беседе. Когда приезжаю в родной город, где прошло мое детство и юность, меня одолевают воспоминания. Когда бываю у Юдиных, приходит на память, как работала в школе взрослых, какие мероприятия проводила с учениками, которые ведь были лишь чуточку моложе меня (институт я закончила в 21 год), а некоторые даже старше. Как всем классом по воскресеньям ходили то к одному, то к другому из ребят в гости и безо всякой выпивки веселились. Как один раз шумной гурьбой ввалились к Родиону, который жил тогда с родителями на поселке в частном доме с большим приусадебным участком, как его мать притащила (это было, наверное, в сентябре) с огорода и поставила на стол перед нами целый таз спелых помидоров. Какие они были крупные, мясистые, вкусные…

Мысленно вернувшись в прошлое, совсем отключилась я от настоящего и вдруг слышу:

— Сергей, давай поменяемся женами, — это говорил хозяин дома своему гостю.

Меня точно обухом по голове ударили. Я чуть с пуфа не свалилась, на котором сидела. Дара речи от неожиданности лишилась.

Сергей тоже ничего не сказал, лишь язвительно улыбнулся, покосившись на жену свояка, вдруг превратившегося в соперника. Скорее всего, подумала я, выходя из ступора, Родион глаз на меня положил уже давно, еще тогда, когда посещал мои уроки в ШРМ. Возможно, и жениться хотел бы на мне, а не на моей сестре, но признаться, что нравлюсь я ему, не посмел, потому что сам себе тогда не нравился. Как он выглядел в те послевоенные полуголодные годы? Ничуть не лучше, чем большинство его сверстников: был длинный, худой и бледный. Отъевшись постепенно, накачав мускулы, испытав свои чары на жене и других женщинах, осмелел и полез по головам. И надеется таким способом покорить меня. Наивный…

А мой муж… Что должна я сейчас о нем сказать? Был он в тридцатилетнем возрасте тоже хорош собой, правда в сравнении с Родионом, несколько мелковат и жидковат. Но я ему его физическую слабость в упрек не ставила. И героических поступков от него не ждала. Зная это, Сергей, хоть и возмутился в душе наглым поступком Родиона, брошенный им вызов не принял. Плачевный вид был в тот момент у супруга моего, как, должно быть, и у меня.

Однако в этот день больше всех досталось не мне и не Сереже, а Лиде. Она сидела, как оплеванная, но, вымуштрованная крутым своим "хозяином", приученная "не всплясывать", когда тебя не спрашивают, даже бровью не повела, даже взглядом не выразила недовольства поведением супруга, но сказанные им обидные для нее слова запомнила на всю жизнь, как я те красные помидоры, которыми некогда потчевала мой класс ее теперешняя свекровь, и стала с тех пор ревновать ко мне своего непутевого муженька, а меня недолюбливать. Настроил-таки баламут этот против меня если не мужа моего, так сестру, что было очень даже нежелательно мне. Вот такое это было необычное, поразительное и, можно даже сказать, агрессивное сватовство. Впоследствии этот чужой человек, затесавшийся в нашу семью, семью Русановых, только то и делал, что потрясал нас своими сногсшибательными, умопомрачительными поступками. Да и Лида, боясь его потерять и уподобившись ему, от него не отставала. Дорого обходилось нам ее сомнительное счастье…

Кроме Лиды, было у меня еще две сестры. Старшая Галина, окончившая, как и я, пединститут (в то время, о котором пойдет рассказ, она была уже пенсионеркой), и младшая — Мила. Моложе Галины она была на 18 лет, меня — на 15. Мама родила ее, чуть ли не в сорокалетнем возрасте. Как и все поздние дети, Милочка была очень слабенькой, болезненной. Окончив десятилетку, причем довольно успешно, поступила в технический ВУЗ, но учиться там не смогла. Пошла работать корректором в районную газету. Очень любила свою работу. Призналась как-то мне: "Знаешь, Юля, я так люблю читать полосы". Уходила она в типографию рано утром, возвращалась поздно вечером. Иногда замещала редактора своей газеты. Когда мы, три сестры Милы, повыходили замуж и разошлись кто куда, она осталась жить с родителями в двухкомнатной, но очень большой по занимаемой площади, прекрасной квартире. Квартиру эту придется мне хотя бы кратко описать, так как позднее пойдет о ней речь. Потолки высокие, комнаты просторные, светлые, отдельные, огромная кухня, ванная, не совмещенная с туалетом, вместительные кладовые, прихожая — целый зал, холл, как теперь говорят. Жилье это получил, работая на производстве, наш отец. Имея образование всего лишь 4 класса, занимал он, благодаря исключительным способностям и добросовестности, высокий пост. Отдав все свои силы и здоровье труду, умер он в 65 лет от инфаркта.

Кроме прекрасной квартиры, был у наших родителей еще и сад. Вырастили они его вдвоем, не привлекая к этому делу нас, своих дочерей. Когда отца не стало, вызвалась помогать маме на ее земельном участке Мила. Это ей понравилось и пошло на пользу. Замуж Мила, в отличие от нас, старших сестер, выйти не захотела. Боялась: вдруг родятся дети и будут такими же нежизнеспособными, как и она сама. А женихи находились. Она была у нас очень красивая, красивее всех из четырех сестер. Волосы черные, черты лица правильные, глаза открытые, большие, ресницы загнутые. Тело ее было белое, нежное, почти прозрачное, точно фарфор. Очень женственной была она девушкой. Отказывая последнему из тех, кто просил ее руки, она заявила: "У меня лучше есть". Так мы узнали, что Милочка наша тайком встречается с кем-то. С этим человеком она, по всей вероятности, согласилась бы вступить в брак и расписаться. Но он не взял ее в жены. Узнав о ее нездоровье, исчез. Уехал в другой город и там женился. Случилась трагедия. Не в состоянии пережить утрату, Мила попыталась покончить с собой. В это время отца уже не было в живых.

Спали мать и дочь в одной комнате. Мама на диване, Мила на кровати. Как-то ночью мама вышла по нужде. Возвращается: постель дочери пуста, балконная дверь распахнута. Мама выскочила на балкон. Зима, белым-бело. При свете луны все отлично видно. И что же открылось взору матери, когда она глянула вниз с пятого этажа? Дочь сидит в одной ночнушке на ветке дерева, засыпанного снегом, которое росло и них под окнами, и, задрав голову, кричит:

— Мама! Сними меня!

Вызвали "скорую". Осмотрев Милу, врач сказала: "Ничего страшного. Приземлилась удачно"…

Как мы, ее родные, радовались, что все обошлось, но успокоились мы рано. Через какое-то время на той груди, которой девушка ударилась, упав на дерево, появилась шишечка, сперва малюсенькая, еле ощутимая. Если бы Мила своевременно обратилась к онкологу или хотя бы к гинекологу, или кому-то из нас, своих сестер, показала ушибленную грудь, она была бы спасена. Но младшая наша сестра была очень стеснительной, а может быть, не хотелось ей убедиться, что заболела страшной, неизлечимой болезнью и обречена.

Я в это время жила по-прежнему в том городе, куда увез меня Сергей. Но уже одна: с ним пришлось мне развестись. Были для этого очень веские причины, о которых умолчу пока. Не совсем, правда, одна. Был у меня друг. К сожалению, виделись мы с ним редко, потому что он был женат. Дочь моя, которой исполнилось тогда 23 года, окончив университет, вышла замуж за выпускника того же ВУЗа и, как я когда-то от своих родителей, уехала с супругом от меня на север, куда ее муж-геолог получил назначение. Тяжело мне было в последние дни перед ее отъездом. Невыносимо больно, точно кусок от сердца отрезали. Ведь она у меня единственный ребенок.

Так мне было плохо в день отъезда молодых, что я даже провожать их не пошла, чтобы не разреветься на улице, на глазах у чужих людей. Смотрела с балкона, как они вышли из подъезда и уходят все дальше и дальше от меня. Я пожирала их глазами. И запомнила навсегда этот миг, как она, дочка моя любимая, машет мне рукой и улыбается, в голубом панбархатном платье, которое было ей к лицу и скрывало беременность, которое я подарила ей на прощание…

Это было такое трудное для меня время, что я начала подумывать: уж не вернуться ли мне в родные края насовсем, поменявшись с кем-нибудь из жителей Летнего квартирами? И когда приехала в Летний, задала этот вопрос маме в присутствии Милы. Та и слово не дала вымолвить родительнице, затараторила: "не меняйся, не меняйся, не меняйся"! Я просто опешила: ну чем помешала бы я сестре, если бы жила с нею в одном городе, но отдельно от них с мамой? Ответ мог быть только один: Мила ревновала свою мамочку ко мне, забывая о том, что ее мать и мне доводится матерью. Учитывая, что самая младшая моя сестра больной человек, спорить с нею, настаивать на своем я не решилась, отказалась от намерений переехать со всем своим имуществом в родной город. О том, что у Милы, кроме расстройства нервной системы, с которым до ста лет можно дожить, еще и рак и что очень скоро будет нуждаться она в уходе, никто тогда не знал: ни она сама, ни кто-либо из нас, ее родичей.

Приезжая в Летний, я по-прежнему общалась с Юдиными. И всякий раз при встрече Родион донимал меня своими навязчивыми ухаживаниями. Как теперь говорят, "кадрил". Комплименты из его уст сыпались, точно из рога изобилия. "Как ты в последнее время похорошела! Другие в твои годы начинают стареть, а ты все молодеешь". Говорит, а сам смотрит мне в лицо испытующе, ждет, когда я замечу, что и он с годами становится все привлекательнее, интереснее, когда взгляну я на него, хотя бы мельком, не глазами бывшей учительницы, теперешней родственницы, равнодушной к нему, а глазами женщины, очарованной им.

Помня о том, что не живу я уже с Сергеем, но, не зная того, что есть у меня другой мужчина, так и норовит смутить мою душу. Чтобы избавить себя от необходимости выслушивать его льстивые речи, стараюсь бывать у Лиды пореже, но она выговаривает мне: вот, мол, к подругам ходишь, а к родной сестре тебя не дозовешься. Мне тогда и в голову даже не приходило, что приглашает она меня к себе не от чистого сердца, не по своей инициативе, а по требованию своего мужа, этого донжуана.

Конечно, я могла бы дать ему настоящий отпор, отбить у него желание приставать ко мне. Но получилась бы ссора. И этот самодур, превративший свою жену в безгласное существо, запретил бы Лиде даже видеться со мной. А мне терять сестру не хотелось. И маме нашей не понравилось бы, если бы мы с Лидой отвернулись друг от друга. Всю жизнь мечтала наша мать о ладе-складе в семье, о том, чтобы дочери ее "промеж себя" были дружные.

Так или иначе, мы с Лидой продолжали родниться, виделись, когда я приезжала на родину, переписывались, когда уезжала к себе. Именно она, Лида, сообщила мне в письме эту ужасную новость, что у Милочки нашей рак, причем запущенный.

Как я плакала, прочитав это известие, как терзалась, сознавая невозможность что-либо изменить. Еле-еле дождавшись отпуска, помчалась в родные места, чтобы выручить маму и Милу: и домашнюю работу взять на себя, и садом заняться. Больной после облучения и операции нельзя было находиться на солнце, то есть работать на их участке. А из мамы, какой работник? Ей было уже около восьмидесяти лет. Знала я: она очень любит свой садочек и ни за что не откажется от него, что бы с нею самой не случилось. Конечно, от меня как от садовода первое время толку было мало. Но мама говорила, что она мной довольна. Мы приезжаем на ее участок вместе. Я работала, а она сидела в тенечке и давала мне указания, что и как нужно делать. Учила меня. Никогда прежде, занимаясь умственным трудом, не думала я, что придет время и стану копаться в земле, в навозе. Но ради мамы и больной сестры я готова была на любые жертвы, лишь бы они жили подольше. Летом я трудилась в саду, зимой — в школе. А надо признаться, что в школе, всю жизнь, трудно мне было работать. И не только потому, что эта работа сама по себе нелегкая. Еще и потому, что мои коллеги постоянно вставляли мне палки в колеса. Платили учителям тогда очень мало. За копейки никто не хотел хорошо работать, за редким исключением. Я как раз в это исключение и входила, потому что плохо работать ведь неинтересно. Старалась изо всех сил и добивалась высоких результатов — на деле, а не только на бумаге. Тот же Родион однажды сказал жене, а уж она передала его слова мне, что толк в грамматике русского языка понял он, когда у меня поучился. Правила и до этого знал, а вот применять их, выполняя письменные работы, не умел.

Свое нежелание напрягаться на уроках преподаватели русского языка в ШРМ прикрывали болтовней о том, что грамотно-де писать учащихся, совмещающих учебу с работой на производстве, нельзя. Что способные ребята посещают дневные школы и не работают пока. А работягам, мол, не столько знания нужны, сколько бумажка об окончании учебного заведения. Значит, надо, не мудрствуя лукаво, ставить им вместо "двойки" "международную", то есть "тройку". И, что называется, "Гуляй, Вася"!

Я же своим упорным трудом это мнение ленивых педагогов опровергала, за что мне и доставалось. В конце концов недоброжелатели мои, сплотившись, выжили меня из вечерней школы. Переехав в другой город, работать пошла я в дневную. 15 лет продержалась на одном месте. И все это время приходилось отбиваться от нападок со стороны администрации. И как мне было не воевать? Здесь меня уже не уговаривали "работать полегче". Действовали по-другому, стараясь избавиться от чересчур добросовестного, требовательного не только к себе, но и к своим коллегам педагога. Сознательно создавали для меня сверхтяжелые условия труда. Классы в этой десятилетке формировались с учетом сведений о ребятах, получаемых из дошкольных детских учреждений. Критерием при этом было вот что: есть у ребенка отец или нет, пьющие или непьющие родители. В одну группу параллели записывались дети из благополучных семей, в другую — из неблагополучных.

Мне в наказание за мою несговорчивость при распределении нагрузки между учителями давали самые что ни на есть неуправляемые. Но на это я как раз и не сетовала. Брала, что предлагали, делала свое дало, не жалея сил. Возмущало меня другое, из-за чего и приходилось конфликтовать с администрацией: только организуешь детей, научишь более-менее грамотно писать — начинают у тебя, как настоящие пираты, отнимать этот класс, чтобы передать кому-то из так называемых "блатных" педагогов. По доброй воле не отдашь — подстроят каверзу. Пожалуешься вышестоящему начальству — оно тебя поддержит, зато школьное, в отместку за то, что "сор вынесла из избы", натравит на тебя весь коллектив. Вот и сражайся потом одна со всеми. Я и сражалась, пока не устала…

Зарплату в том году учителям повысили, некоторые стали получать по 300 руб. А я теперь должна была жить на 64 рубля в месяц. Всегда были у меня и в ШРМ, и в детской школе хорошие отношения с учащимися. Только благодаря этому удалось мне продержаться на поприще просвещения 30 лет. Но пришло время, и в этом моем заслоне от наездов администрации была пробита брешь. Сумели те, кому это было выгодно, настроить учеников одного моего класса против меня. И они пожаловались директору, что я как классный руководитель слишком строга. Такую, мол, характеристику напишет, когда будем восьмой класс заканчивать, что ни в одно ПТУ не возьмут. И на экскурсию по стране в зимние каникулы поехать с нами отказывается. Очень хотелось ребятам в том году побывать в разных городах (кто-то сумел разжечь в них это желание). Спору нет, я оказала бы ребятишкам эту любезность — покатались бы вместе с ними в поездах. Но в том году у меня такой возможности не было. В ту зиму моя дочь должна была рожать, и я обещала, что во время январских каникул приеду к ней на север, чтобы помочь управиться с новорожденным. Я же знаю, что такое первые роды, какие после них могут быть осложнения. Всякое может случиться. А кто ее выручит, как не родная мать, если она, разрешившись, заболеет? На чужбине ведь живет. А муж-геолог часто уходит в поле не только в летнее, но и в зимнее время. Я просто уверена была, что директор даст мне в середине учебного года отпуск. Другим учительницам в подобных случаях подписывал заявление. А мою просьбу не удовлетворил.

Нужно было мне отказать ученикам под каким-нибудь иным предлогом, придумать такую причину, которая показалась бы им, неразумным семиклассникам, уважительной. Но я не умею хитрить. Говорю всегда все как есть. И на сей раз чистую правду выложила, надеясь, что мне и моей дочери ребята посочувствуют. И вот что они сморозили, выслушав меня:

— А… Вам личное дороже общественного… — А директору после объяснения со мной заявили:

— Пусть Юлия Тарасовна будет по-прежнему у нас учителем. А классным руководителем? другая, которая не отказывается ездить с нами по городам и пишет хорошие характеристики…

В том году увеличили педагогам плату не только за преподавание того или иного предмета, но и за классное руководство, причем в 3 раза. И сразу желающих вести его стало больше, чем классов в школе. Мой 7"в" передали учительнице, у которой не было высшего образования и она даже не имела права работать в средней школе, но как-то сумела с директором договориться. И в "часах" ей никогда не отказывали. А теперь вот еще и "классной" сделали…

Не сомневаюсь, и я смогла бы отстоять свое право на класс, который вела уже 3 года. Но не захотела этим заниматься. И поступила наоборот: написала еще одно заявление с просьбой уволить меня "по семейным обстоятельствам". Прочитав это мое "прошение", директор "офонарел": "Как так можно поступать! — всплеснул он тонкими руками с толстыми, точно сосиски, пальцами. — Бросать работу посреди учебного года. Кто возьмет ваши часы? У всех преподавателей нагрузка по макушку"…

Но его беспокоило, как я догадалась, совсем не это. А то, что по этому поводу ему придется отчитываться перед заведующим горОНО. Волновало его еще кое-что: сможет ли кто-то другой проводить занятия по русскому языку в классах, которые формировались специально для меня — неугодного учителя?

Разумеется, я не стала этого прохвоста ни запугивать, ни утешать. Просто поинтересовалась спокойно и вежливо:

— А делать пакости педагогам с высшим образованием и большим стажем работы в середине учебного года разве позволительно? — Ему нечего было ответить на мой вопрос, и он подписал поданный мною лист.

Так распрощалась я со школой. Детишки мои, брошенные мною "на произвол судьбы", получили возможность сравнить меня и как преподавателя русского языка, и как классного руководителя с другими педагогами, которые, не справляясь с трудным по составу классом, менялись у них чуть ли не каждый день. Поняли ребята, кто какой и какую допустили они ошибку, предъявив мне ультиматум. Но признаться в этом им было стыдно. Родители же этих девчонок и мальчишек, узнав о случившемся — не от меня, естественно, — пошумели, пошумели, да и смирились. Что им еще оставалось? Я же, получив расчет, сразу уехала. И не пожалела потом, что ушла. Теперь у меня появилась возможность к дочери ездить чаще, на мамином участке трудиться не по два месяца в году, а весь сезон, а главное: больше внимания уделять литературному творчеству, всерьез заняться которым мечтала я с давних пор.

Заканчивая разговор о школе, замечу: последний мой директор, подложивший мне "свинью", когда уже сам вышел на пенсию (и не по выслуге лет, как я, а по старости), извинился передо мной за тот, как он сказал, "опрометчивый" поступок…

Тем, что я раньше срока превратилась в пенсионерку, тут же воспользовались Юдины. Когда я вернулась от дочери, Лида, позвонив мне, сообщила, что Мила очень плоха, держится только на морфии и что, чтобы застать ее в живых, надо мне срочно ехать в Летний. Обливаясь слезами, помчалась я в кассу, купила билет на самолет. Телеграмму, чтобы меня встретили, посылать Юдиным не стала, решив, что от аэропорта до их дома сама как-нибудь доберусь. Вещей у меня с собой было немного.

Прилетаю, вся дрожу от страха. С дороги и сразу к маме, к постели умирающей сестры, — на это у меня духу не хватило. Думаю: Юдины меня вызвали, пусть они меня туда и ведут. Заявляюсь к ним: сидят веселые. Обрадовались, что появился повод выпить. Приглашают к столу. А дело было поздним вечером, засиживаться у них не стоило. Странным показалось мне их поведение.

— Чему, — спрашиваю Лиду, — ты радуешься? Как можно улыбаться, когда твоя родная сестра умирает, не дожив до 40 лет?

— Тому рады мы, — ответила Лида, — что ты приехала.

— Так пойдемте скорее к ней. Я же могу не застать ее в живых!

— Не торопись, успеешь. Она еще ходячая, — хитровато подмигнув мне, внес ясность Родька.

— Зачем же ты, Лида, по телефону сказала, что она лишь на наркотиках держится? Совсем умирает? Я же так переживала! Зачем оплакивать еще живого человека? Ведь нам предстоит оплакивать Милу, когда ее не станет. И надо душевные силы беречь.

В такие психологические тонкости Лида вникать не привыкла, но вину свою предо мной все же как будто почувствовала, хихикать перестала:

— Если бы, — заговорила она уже другим, извиняющимся тоном, — если бы я тебе так не сказала, ты же не приехала бы сейчас, а нам надо было, чтобы ты поспешила. Роде отпуск дали, мы с ним собрались в дом отдыха. А ведь за мамой и Милой кто-то должен ухаживать.

"Вот так молодцы! — подумала я. — Действуют в своем духе. Преподнесли мне очередной сюрприз"…

Когда наконец пришли мы втроем к маме, я поразилась, какая была у нее в квартире грязь. Уезжая от них с Милой прошлым летом, я навела в их доме идеальную чистоту. Освободила балконы от всякого хлама (целый день таскала на мусорку всевозможные коробки, ящики, старую обувь, которую уже давно никто не носил, а выбросить было жалко, какие-то тряпки), до блеска вымыла окна, двери, отдраила пол, мамино судно, унитаз, ванну. Этот порядок нужно было моим здоровым сестрам лишь поддерживать. Но ни Лида, ни Галина делать этого не стали. Получалось так: чтобы помыть полы в квартире, на которую и та и другая сестра претендовали, нужно было вызвать меня из другого города. Безразличие этих двух женщин к близким людям, попавшим в беду, меня просто бесило, и я не могла, к сожалению, этого скрыть. В ужас пришла, убедившись, что полы под кроватями и в углах комнат после моего отъезда никто не мыл, ни разу — чуть ли не за полгода!

— Пускай Юлька едет, убирается! Ей делать нечего, она же не работает, — так рассуждала Лида. Когда я призналась, что снова занялась творчеством, опять сотрудничаю как внештатный корреспондент в областной газете и что, уехав так внезапно, могу этой возможности лишиться, она, Лидия, пожав плечами, пренебрежительно заметила: "Подумаешь!".

Каждый день делала я влажную уборку во всей квартире (можно себе представить, что я чувствовала, ползая с тряпкой под кроватью, на которой лежала и стонала умирающая), готовила еду, кормила маму и сестру, мыла посуду, бегала по магазинам, набивая большущую сумку продуктами, таскала сдавать страшно тяжелые стеклянные бутылки из-под молока. То с пятого этажа прыгала вниз по ступенькам, то карабкалась вверх по крутой лестнице. Туда-сюда целый день. Обеспечивать больных должна была я не только съестным, но и лекарствами. И всюду: и в гастрономах, и в аптеках — приходилось подолгу стоять в очередях. А на эти самые очереди у меня уже нервов не хватало. Мне же было нужно торопиться домой, мало ли что там с мамой и Милой могло случиться, пока я отсутствую. Ночами мне отдохнуть не удавалось. Я спала в одной комнате с Милой, слышала каждый ее вздох и то и дело просыпалась

Помню, больше всего меня возмущало, что когда приходит в магазин или в аптеку инвалид или участник войны, его обслуживают вне очереди. "Но ведь он же ходячий, — думала я, — раз сам пришел и, значит, не так уж и болен, может и постоять". А когда ты ухаживаешь за лежачими и разрываешься на части, чтобы везде успевать, тебе никто не посочувствует. Только попробуй, сунься к кассе, обойдя очередь, что тут поднимется! С каждым днем раздражалась я все сильнее и сильнее. За два месяца (за январь и февраль) такой жизни до того дошла, что готова была уже на людей бросаться. И поняла наконец, что надо мне домой уехать побыстрее, иначе сама скоро свалюсь. А кто тогда за мною станет ухаживать? И потому еще нужно было срочно уехать, что предстояло мне через какой-то месяц снова в Летний вернуться, чтобы трудиться в мамином саду. Было просто необходимо хоть немного отдохнуть до начала весенних работ на участке, иначе разве такую нагрузку выдержишь? Ведь летом придется мне работать и дома, и в саду.

И все же, как ни крепилась, как ни сдерживалась, сорвалась я, однажды. Случилось это, к моему великому стыду, не где-нибудь на стороне, в магазине или в той же аптеке, а дома. Этому предшествовало такое событие. Неожиданно выяснилось, что Миле уже несколько месяцев не платят пенсию. Пока, заболев, она продолжала трудиться, ей пенсионное пособие выдавали вместе с зарплатой. А когда перестала ходить на работу, ей, само собой разумеется, перестали начислять зарплату, а заодно и пенсию. А чтобы начали ее обслуживать по месту жительства, нужно было переоформить документы, а для этого кто-то из родственников должен был посетить бухгалтерию той районной газеты, в штате которой она числилась. А находилась она, бухгалтерия эта, не в городе, где жила Мила, а в районе, в четырех часах езды от Летнего.

Я не стала рядится с сестрами, Лидой и Галиной, кому этим делом заняться, сама поехала в район. И до того я была перегружена бытовыми заботами, так измучена состраданием к Миле, что у меня уже плохо соображала голова. Не догадалась я даже, собираясь в путь, потеплее одеться, мамины валенки обуть, своих же у меня не имелось, напялила совершенно не греющие сапожки на высоких каблуках. А на дворе свирепствовал сорокаградусный мороз (дело ведь было в феврале) и ехать предстояло не в поезде, в теплом вагоне, а в автобусе, который посреди дороги взял, да и сломался. И стало в салоне холодно, как на улице. И что делать? И пешком в моих сапожках не дойдешь, и назад не повернешь. Машин, как назло, ни в ту, ни в другую сторону. Я чуть ноги себе не отморозила. Могла бы, простудившись, раньше неизлечимо больной сестры на тот свет отправиться. Слава Богу, водитель оказался опытный, сумел устранить поломку. Все обошлось, но тем, что несчастье со мной чуть было не случилось, я была просто потрясена и окончательно выведена из равновесия. Умереть вот так глупо или стать калекой — этого мне вовсе не хотелось.

Утром, перед тем, как выйти из квартиры, сообщила я сестре, куда еду и зачем. И как же она отреагировала на мои слова? Улыбнувшись печально, она промолвила:

— Не надо никуда ехать. Мне деньги не нужны.

Мы переглянулись украдкой с мамой, которая пошла проводить меня до двери, но больше ничего Миле не сказали. Не станешь ведь разъяснять человеку, доживающему последние дни, для чего понадобятся деньги, и даже очень большие, когда он умрет, и что когда это произойдет, родственникам задержанную пенсию уже не выдадут и на похороны не дадут ни копейки. Таковы порядки…

Когда я вернулась, Мила не спросила меня, как я съездила. Она поинтересовалась, не смогла бы я достать газету с программой телепередач. Этот ее вопрос застал меня врасплох, и я вышла из себя:

— Что же, я должна сию минуту еще куда-то бежать, добывать газету?!

Уступчивая Милочка поспешила меня успокоить:

— Не надо, Юля, не надо никакой газеты, обойдусь.

— А если не надо, — заявила я, — так вот и молчала бы про это!

— Уже, наверное, поздно, не удастся выписать, — стараясь не замечать моей "вспышки", вслух рассуждала Мила.

— Поздно, поздно! В том-то и дело, что теперь поздно! — не унималась я, — И кто же теперь должен ходить, просить, унижаться? Я? Только одна я! Больше некого послать. Других ничто не касается! — очень меня обижало, что, сколько ни делала для Милы добра, она меня не любила. Другие сестры не желали даже палец о палец ударить ради нее, а она, тем не менее, обожала их. Подумав об этом, я заплакала от обиды. Мила, обложенная подушками, бледная, с впалыми щеками, своими огромными черными глазами с осуждением, может быть, даже с ненавистью смотрела на меня, а я все ревела навзрыд, вспоминая свою поездку в район, но не рассказывая больной про то, что чуть было не замерзла в неотапливаемом автобусе. — Плохо я делаю, что возмущаюсь? — сквозь слезы спросила я. — Зато там, в твоей редакции, сдержалась, не ругалась ни с кем, потому что ты просила меня ни с кем не ссориться из-за тебя. Я там промолчала, хотя надо было им прямо в глаза бросить, что они, сослуживцы твои, должны были сами, не дожидаясь от тебя заявления, переоформить документы и отправить бумаги в собес. Я там промолчала, но чего мне это стоило?! Приехала, а бухгалтерша твоя вместо того, чтобы уделить мне внимание, побежала обедать, хотя знала, что через час мне надо ехать обратно. А когда с обеда прибежала, ей позвонила ее дочь. Болтали минут двадцать. А я сидела и ждала. И опять молчала. А автобус в это время мог назад в город уйти без меня. А следующий пришел бы только завтра. Значит, я должна была бы в этой деревне остаться на ночь. А где бы я ночевала? Кто бы меня пригласил к себе? Так что же ты думаешь, я железная, что ли, все это вытерпеть? — Я плакала оттого, что, в угоду больной сестре, мне пришлось подчиниться обстоятельствам, не попытавшись подчинить их себе. А это было не в моих правилах — оставлять наглость такую вопиющую без ответа.

Расхваливают Милочку, восхищаются ею и как работником, и как человеком: какая она умница, трудолюбивая, добросовестная, честная, а сами в это время делают все, чтобы лишить ее, умирающую, средств к существованию: пытаются притормозить выдачу ей пенсионного пособия, чтобы, дождавшись ее кончины, присвоить большую сумму причитающихся ей денег и таким образом лишить ее родных возможности достойно похоронить умершую. Гнев, который я сдержала там, должен был прорваться. И прорвался. А иначе меня, наверное, хватил бы удар. Негодовала я не только на тех хапуг, по месту работы Милы, но и на сестер, которые должны были еще до моего приезда, до наступления холодов, побеспокоиться о том, чтобы Милочке доставляли пенсию на дом. Но им, и той, и другой — не хотелось в такую даль ехать. Они ждали, когда я появлюсь в Летнем и все улажу. И даже тогда, когда я приехала, не удосужились сразу же поставить меня в известность, что Милочке не носят пенсию. Узнала я об этом совершенно случайно.

Хорошо, конечно, было, что мне удалось добыть Милочкины деньги, которые чуть было не прикарманили другие люди. Но очень плохо было то, что я сорвалась, наорала на несчастную, обреченную на смерть сестренку. Никогда себе этого не прощу! Но что я должна была теперь делать?

В этот день стало мне абсолютно ясно: надо уезжать. Я так и сказала маме, когда мы с ней уединились:

— С меня хватит. Конечно, Мила пока еще держится молодцом. Дальше будет с нею трудней. Но никто же не заставлял Юдиных вызывать меня раньше времени. Им, видите ли, приспичило в санаторий съездить. Обоим сразу. Дружно отдохнуть. Отдохнули. Теперь пусть так же дружно поработают. Позвали меня на подвиг. Пусть сами теперь побудут героями…

Пока я ухаживала за мамой и Милой, довелось мне понаблюдать, как работают медики, как порою бездушно относятся к больным. Об этом написала я в статье, предназначенной для опубликования в газете. Помещу ее здесь.

ЖИВИ, МАМА!

Утром, очень рано, еще окна были темные, кто-то вошел ко мне в комнату, включил свет. Открываю глаза: мама, в нижней юбке с оборками, в теплой бархатной жилеточке, в которой она спит. Я еще смутно вижу ее, лицо не могу разглядеть: глаза слипаются, очень спать хочется.

— Мама, зачем ты меня так рано разбудила? — спрашиваю я мягко.

— Вызови "скорую", дочка…

Вскакиваю, наспех одеваюсь. Так как в маминой квартире телефона нет, бегу на улицу, чтобы позвонить из "автомата". Обгоняю какую-то женщину, с хозяйственной сумкой в руке. Женщина, уступая мне дорогу, равнодушно поворачивает голову в мою сторону. Думаю: почему это не моя мама идет по дороге? Какое это было бы счастье, если бы моя мамочка вот так чуть свет могла выйти из дома и отправиться куда-то с сумкой в руке. Вздыхаю.

Вот и телефон. При свете фонаря набираю короткий номер.

— Что случилось? — спрашивает какой-то автоматический, механический, полусонный голос.

— Аритмия сердца у пожилой женщины.

— Сколько лет?

— Семьдесят семь.

— Адрес.

Придирчиво прислушиваюсь, каким тоном на другом конце провода повторяют сказанное мной: не любят медики выезжать по вызову к пожилым. "Пусть только попробуют возразить!" — горячусь я, готовясь постоять за маму. Нет, напрасно я нервничала. Спокойным, деловым тоном было сказано: "Ждите, сейчас приедем".

Бегу назад. Мама, старенькая, вся в морщинках, согбенная временем, какая-то вся зыбкая, удрученно, тяжело дыша, сидит на своей постели, положив на колени темные, морщинистые, натруженные руки. Четырех дочерей родила, вырастила. Младшая лежит напротив, на диване. Не спит. Давно уже по ночам не спит. Самая младшая. Ей всего 40 лет. Самая любимая, самая несчастная, неизлечимо больная. Моя младшая сестра. Ее давно уже не лечат. Ей "скорую" не вызываем. Легко ли маме и день и ночь находиться рядом с ней, ухаживая за ней, ждать ее смерти?…

Хожу по квартире, выглядываю в окно. Открываю дверь на лестницу, слушаю. Наконец раздаются шаги, доносятся голоса снизу. Переговариваются двое мужчин, посмеиваются. Подшучивают, вероятно, друг над другом. Высоко нужно подняться, на 5 этаж. Лестничные марши крутые. Входят, быстро раздеваются, чемоданчик свой раскрывают. Один укол, другой. Мама лежит худенькая, как девочка.

— Ничего страшного, — говорит тот, что выходит из квартиры вторым.