Шок-рок

ЧТО ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ПРОИЗОШЛО С КОРОЛЕМ ЯЩЕРИЦ — ЭКСКЛЮЗИВНОЕ СВИДЕТЕЛЬСТВО ОЧЕВИДЦА

(специально для "Еженедельных мировых новостей")

Парижская полиция, возможно, сохраняет спокойствие, а "рок-историк" Уоллес Дэвис, вероятно, не испытывает особого желания, чтобы поклонники Моррисона узнали правду, но, судя по удивительным рассказам очевидцев относительно событий ночи 3 июля 2000 г., тело легендарного рок-музыканта выглядело "как живое", так по крайней мере утверждает Оливье Дюпре, один из могильщиков, помогавших извлечь гроб с покойником. В эксклюзивном интервью для"Еженедельных мировых новостей" Дюпре твердо говорит о том, что, "когда доктор Уоллес [Дэвис] открыл крышку, не было… запаха. Никаких признаков разложения. Я не видел лица, но видел ноги и сложенные руки, которые сохранились не хуже моих. Когда доктор [Дэвис] это увидел, он закрыл гроб и поспешил погрузить его в ожидавший катафалк. Но я уже бывал на эксгумациях и видел другие тела, пролежавшие гораздо меньше [Моррисона], и всегда оттуда исходил запах разложения и смерти…"

"История рок-н-ролла", д-р Уоллес Дэвис, "Тайм-лайф букс", 2012

(заметки доктора Дэвиса относительно эксгумации Моррисона в июле 2000 г.)

Была ли необычная сохранность тела покойного следствием некоего естественного явления, то есть сохраняющими свойствами каких-либо современных пищевых добавок-консервантов либо свойствами, присущими почве, факт остается фактом: останки данного человека почти не были затронуты тлением, что иногда наблюдается с телами членов католической церкви, эксгумированными перед причислением их к лику святых. Точная причина такой почти идеальной сохранности должна быть установлена медиками-исследователями, более сведущими в патологоанатомии, чем те, которых я могу найти сегодня. Дальнейший осмотр останков будет отложен до завтра, до прибытия группы патологоанатомов из США…

ЧТО ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ПРОИЗОШЛО С КОРОЛЕМ ЯЩЕРИЦ

…Наблюдения мистера Дюпре являются красноречивым свидетельством жизнеподобного состояния Моррисона 3 июля, но сцена, очевидцами которой стали двое американских студентов, Пегги Уолк и Клэй Мэтерс, указывает на то, что в тот душный парижский вечер действовали силы куда более зловещие, чем обычные похитители трупов. Уолк и Мэтерс проходили мимо отеля "Де Лозан" сразу же после восьми вечера, когда увидели подозрительного мужчину, рисовавшего на тротуаре разветвленные, сложные, геометрические, "странного вида" фигуры чем-то вроде желтого песка, который доставал из находившегося рядом мешка, напоминавшего джутовый. Мэтерс снял своим 35-мм фотоаппаратом этот странный "песочный рисунок" (см. ниже). Специалисты по обрядам различных религий опознали в этом символе вевес, используемый в обрядах вуду, чтобы вызывать языческих богов, или лоа. По словам Уолк, этот человек был "явно пьян или накачался наркоты; от него пахло чем-то сладким вроде сахара-сырца, и во время своей работы он напевал и что-то бормотал про себя. Клэй спросил, что он делает, но этот парень лишь промямлил что-то на каком-то диалекте, напоминающем французский язык, и продолжал работать с песком". (Эксперты распознали в "желтом песке" кукурузную муку, обычно используемую для изображения вевес.) Уолк и Мэтерс заинтересовались, но были слишком осторожны, чтобы оставаться рядом с поющим человеком, и перешли на другую сторону улицы, откуда продолжали за ним наблюдать. К нему присоединились "пять-шесть других, похожих на него людей, знаете, такого карибского типа, и у одного был барабан, а остальные принесли бутылки с выпивкой, и они начали свой причудливый танец на тротуаре, но когда мы увидели, что у них живая курица, мы решили, ну его к черту, и смылись", как рассказал Мэтерс. И что придает важность рассказу студентов в отношении инцидента с Моррисоном, так это время; по словам Уолк, "причудливый танец" начался около двадцати минут девятого, примерно в то время, когда доктор Дэвис и его команда оставили выкопанное тело Моррисона в одном из помещений пока еще не обнаруженной резиденции Дэвиса в Париже. Никто из команды Дэвиса не проверял тело (которое все еще находилось в гробу) до утра, когда обнаружилось, что останки пропали. А примерно в половине девятого того же вечера полицейский разогнал "причудливый танец". Официальный полицейский протокол говорит о том, что хотя большинство собравшихся сбежали (включая и того, который рисовал вевес), полицейский поговорил с одной женщиной, которая утверждала, будто "вызывает" кого-то, но объяснить каким-то образом происходившее отказалась.

В то время как полиция продолжает отрицать какую-либо нечестную игру в отношении местонахождения останков покойного музыканта, журналисты "Еженедельных мировых новостей" определили, что человек, сфотографированный Клэем Мэтерсом, является известным жрецом вуду, или хунганом, из Майами по кличке Папа Зидор (он же — Жан Дезире), который недавно был арестован в Майами за…

Отрывки из "Полковника Макларена", стр. 67

…убрался из Парижа со своим "грузом", прежде чем похищение тела открылось на следующее утро, воспользовавшись паспортом, который он подделал перед выездом из Майами 29 июля. Остается загадкой, откуда Зидор мог узнать еще до эксгумации, что тело Моррисона не разложилось и осталось целым; Зидор мог сказать лишь одно (тогда или сейчас): "Хранение священных тайн — долг хунгана". Другие хунганы (не связанные со святилищами вудуистов в Новом Орлеане) предположили, что Зидор входил в спиритический контакт с Моррисоном в ходе серии обрядов, проведенных в Майами в конце мая и начале июня того же года; как сообщили впоследствии несколько участников этих обрядов (после официальной публичной огласки "инцидента" они отошли от Папы Зидора), они видели, как Зидор изображает вевес, аналогичный тому, изображение которого появилось в июле в нескольких таблоидах… вевес, ранее не использовавшийся в вудуистских обрядах, исполняемых Папой Зидором. Действительно, те хунганы (как традиционные, так и те, что придерживаются обрядов Лаво), с которыми общался автор, не признали этот конкретный рисунок относящимся к любому из известных лоа.

Более того, по крайней мере двое из участников обрядов Зидора, которые происходили в мае и июне, сообщили, что они были "дико" одержимы неким лоа, и когда одержимость была снята, никто им не сказал определенно, какой именно бог "оседлал" их тела, поскольку Папа Зидор отказался обозначить этого нового лоа и действия лоа не были знакомы другим участникам. Независимо от того, был или не был этот неизвестный лоа на самом деле спиритическим проявлением покойной рок-звезды, Зидор был уверен в том, что сумеет не только вызвать дух этого человека в Париже, но и сможет обеспечить подходящее и — самое важное — постоянное "вместилище" для этого конкретного лоа…

Заголовок в "Роллинг Стоун", 1981

"Джим Моррисон — Он крутой, он клевый, он мертвый".

Заголовок в "Роллинг Стоун", 1991

"Дорз": творение мифа".

Заголовок в "Роллинг Стоун", 2001

"Джим Моррисон — Он крутой, он все еще клевый… он не умер".

"60 минут", "Воскрешение Короля Ящериц",

14 января 2001 г., воскресенье.

СТИВ КРОФТ: Насколько я понимаю, когда человек умирает, его душа технически не "принадлежит" никому, кроме, разве что, Бога, но…

ПАПА ЗИДОР: Опять вы за свое. Накладываете ваши убеждения на мою веру. Для меня, для моих последователей душа есть душа. Это вы объявляете этого человека "богом", это вы считаете его живым после его смерти. Когда же я вхожу в контакт с его лоа, это явление природы. Я провожу обряд, один раз, другой, он приходит. Просто, как…

КРОФТ: Но, по моим сведениям, чтобы в религии вуду вызвать лоа, или бога, надо выполнить определенные действия и просить прийти того лоа, того конкретного лоа, которого можно вызвать при помощи музыки…

ЗИДОР: Да, да, это правда…

КРОФТ:…употребления обрядовых напитков, посредством… принесения в жертву определенных животных…

ЗИДОР: Ну вот, опять! Снова вы за свое! Я вижу… Вижу оттенок отвращения в вашем голосе, вижу его в ваших глазах. Животные приносятся в жертву лоа, чтобы лоа мог благословить приношение священного мяса, которое во время таких обрядов отдается бедным…

КРОФТ: Я как раз собирался это сказать, чтобы зрители тоже поняли. Мистер Дезире, мы здесь не для того, чтобы высмеивать вашу религию. Но, как вам хорошо известно, результатом вашего обряда перед отелем "Де Лозан" в июле прошлого года стало… стала реанимация сидящего рядом с вами джентльмена. Человека, который был… был мертвым тридцать лет, которого только в то утро извлекли из могилы…

ЗИДОР: Разве я сделал с ним это? Спросите моих последователей — я не таскаюсь по кладбищам, я не даю зелье, чтоб из кого-то сделать зомби!

КРОФТ: Мистер Дезире, я не обвинял вас в надругательстве над могилами. Мне просто хотелось бы знать, почему вы взяли на себя труд, по сути, вернуть жизнь находящемуся здесь мистеру Моррисону. Или, если точнее, почему вы решили, что именно вы имеете на это право.

ЗИДОР: Я лишь орудие лоа. Я не бог. Я не даю никакой жизни, (поднимается из кресла)

КРОФТ: Хорошо, хорошо, я не говорил, что вы это делаете. Но вопрос с мистером Моррисоном остается открытым. Он явно вполне… живой, он слушает нас, следит за нашей беседой, хотя всего шесть месяцев назад он был… мертвым. Лежал в гробу на кладбище в Париже. Очевидно, что он не реанимировал сам себя. Если бы это было возможно, он бы это сделал раньше…

ЗИДОР: В гробу, где нет воздуха? Без пищи? Нет, нет, такие вещи происходят не случайно. Я установил контакт с лоа, с другим человеком, он выкапывает.

КРОФТ: Попробую сформулировать иначе… С 3 июля вас сопровождает мистер Моррисон, но он каким-то образом выразил желание сохранить это… необычное существование? Было ли это событие его деянием, его идеей?

ЗИДОР: (улыбаясь) Вы же тут вопросы задаете. Спросите его.

КРОФТ: Итак, Джим? Вы можете рассказать зрителям, что с вами случилось? Как вы здесь оказались?

МОРРИСОН: А? Простите. Я тут на вашего оператора смотрел. У него такое… ну, не знаю, выражение лица, (улыбается в камеру) Вы не можете, м-м-м… повторить последний вопрос?

КРОФТ: Что на самом деле с вами произошло в ту ночь? Как вы… вернулись?

МОРРИСОН: (закрывает глаза, качает головой) Стив… если б я знал, я рассказал бы. Это было как… уплыть и очнуться. Слишком быстро, чтобы осознать. Я… (смотрит в камеру, улыбается и пожимает плечами)

РЕКЛАМНАЯ ПАУЗА

Си-эн-эн, "Главные новости", 16 июля 2000 г.

…Мы получили потрясающую новость из Майами, штат Флорида: местный вудуистский хунган по имени Жан Зидор Дезире только что созвал пресс-конференцию в связи с исчезновением недавно эксгумированного тела… один момент, у нас прямое включение…

(Зидор сидит перед частоколом микрофонов в конференц- зале отеля "Майами-Хилтон")

ЗИДОР: Я отвечу на ваши вопросы через минуту, как только появится мой коллега… а вот и он, иди сюда, Джим.

(Камеры сдвигаются влево, где в поле зрения появляется темноволосый человек среднего роста; возгласы изумления со стороны невидимой публики)

МОРРИСОН: (подходит к Зидору, затем становится перед микрофонами) Привет… меня зовут Джим…

(Сумбурные возгласы, камеры дают крупный план)

Отрывки из "Полковника Макларена", стр. 80–81

Пресс-конференция Зидора 16 июля была гениальным ходом: показав своего "коллегу" собравшимся представителям прессы и, вдобавок, продемонстрировав, что Моррисон действует по собственной воле и способен говорить за себя, Зидор отмел возможную негативную реакцию полиции и прочих официальных властей. Вместо того чтобы получить ярлык похитителя трупов, Зидор был окрещен прессой "воскресителем". Хотя паспорт, которым он воспользовался, чтобы привезти Моррисона обратно в Соединенные Штаты, был поддельным, тот факт, что он привез своего "коллегу" в тот самый город, где его все еще разыскивали по обвинению в непристойном обнажении, доказывал (в глазах всего мира), что намерения Зидора не были столь бесчестными, какими казались поначалу. Тот факт, что Моррисон добровольно вернулся в Майами, затрудняет доказательство того, что Зидор обладает дьявольской "властью" над воскрешенным Моррисоном.

Даже узнав, что обвинения сняты[14] и тюремное заключение ему уже не грозит, Моррисон все равно решил остаться с Зидором, что в конечном итоге привело к подозрению в том, что Зидор на деле обладает каким-то контролем над Моррисоном (самым ярким примером был посвященный этому делу сюжет из "60 минут" в 2001 г.).

Сам Моррисон категорически отрицал эти обвинения. В письме к редактору "Майами геральд" он писал:

"Во время моей прошлой жизни в минувшем веке никто — ни мужчина, ни женщина — не был моим господином, и такое положение дел сохраняется и теперь" (курсив Моррисона). Далее он утверждал, что решение не вступать в контакт с бывшими участниками его группы, с бывшими коллегами и родственниками "основано единственно на моем желании не вносить в их жизнь еще большего смятения, чем то, что они испытали, узнав о моем нынешнем существовании".[15]

Кроме письма в "Майами геральд", Моррисон отправил аналогичные письма, защищавшие конкретные действия Зидора в отношении него, в "Роллинг Стоун", "Уолл-стрит джорнел", "Тайм", "Ньюсуик" и другие журналы и газеты, которые косвенно или прямо критиковали Зидора за воскрешение и "поддержание" Моррисона в его в высшей степени необычном и "неестественном" состоянии; содержание этих писем, хотя и относившихся к конкретным претензиям и/или обвинениям, выдвинутым в какой-то публикации, все они делали упор на его (Моррисона) самостоятельность во всех "решениях и действиях, предпринятых после 3 июля 2000 г., мною самим и по моему поручению".[16]

Впрочем, Моррисон ни разу и не обращался к теме невероятности своего "нынешнего существования"…

"Роллинг Стоун", № 987, 2001 г.

"Взгляд с "Другой Стороны": Слава, рок, наркотики, смерть и возрождение, статья Пола Риджуэя.

…но в очень многих смыслах Джим Моррисон никогда не уходил со сцены. Полистайте любой номер этого журнала со времени его смерти в 1971 году, и вы наткнетесь либо на его имя, встретите название его группы, будь то в очерках, статьях, обзорах и прочих материалах, или в разделе объявлений: существующие и вероятные поклонники разыскивают всё — от сравнительно скромных плакатов и левых концертных фильмов до более безвкусных больших фотографий его могилы и "подлинных" стенограмм печально известного процесса в Майами по обвинению в непристойном обнажении во время выступления в 1960 г. в Университете Майами.

Правда, что среднему "живому" современнику сегодня трудно в полной мере понять, какой культурный шок может испытывать Моррисон в настоящее время, но никто не может отрицать, что он был пассивным участником почти всех этапов, пройденных индустрией музыки за годы его "отсутствия"…

Телеграфное агентство АП, 5 марта 2001 г., понедельник

Последний из десяти рассматриваемых исков об установлении отцовства в отношении Джима Моррисона сегодня отклонен в одном из судов Лос-Анджелеса на основании отрицательных результатов анализа ДНК. Адвокат истца сказал буквально следующее: "Кто может знать, что может произойти с ДНК после тридцати лет в состоянии смерти?" Адвокаты ответчика отпарировали свидетельством того, что ДНК ответчика соответствует образцам, полученным у других живущих родственников…

Отрывки из "Полковника Макларена", стр. 102

Вскоре Зидор обнаружил, что ему нужно много денег для покрытия значительных судебных расходов своего недавно оживленного компаньона. В то время как Моррисон имел законные права на долю за права публикации как собственных книг стихов и слов песен, так и каталога "Дорз", по его вполне недвусмысленному завещанию все его имущество досталось бывшей гражданской жене, которая умерла в 1974 г., оставив наследство своим родителям, которые в конечном итоге разделили деньги, имущество и другие унаследованные вещи с семьей Моррисона; в результате всего этого Моррисон не имел никаких определенных прав на эти деньги и имущество, которые на законных основаниях уже были отказаны другим.

Впрочем, Зидор понял, что Моррисон сам по себе является ценным имуществом; хотя бывший музыкант теперь отказывался иметь что-то общее с музыкальной индустрией (перед смертью он подумывал уйти из этой сферы, возможно, ради карьеры в кино), он был не против чтений своих прозаических произведений или лекций — чем Папа Зидор и воспользовался в полной мере при первой же возможности.

Афиша, висевшая 1–7 апреля 2001 г. перед Центром изящных искусств Конгресса США:

ВСЕГО ОДНУ НЕДЕЛЮ

С 8 по 14 апреля

Джим Моррисон

собственной персоной

читает

отрывки из

"Господь" и

"Новые творения"

каждый вечер в 19.00

Билеты: $25 — предварительно

$30 — на входе

Телеграфные агентства ЮПИ/АП, 7 мая 2001 г., понедельник

В своем беспрецедентном совместном заявлении Ватикан и собрание лидеров вудуистов США (в том числе, новоорлеанских приверженцев Лаво) объявили практику оживления "грехом против Бога, Человека и Природы", утверждая далее, что, на их взгляд, подобные "оживленные существа" не могут считаться истинными "людьми"… [принадлежащими к роду человеческому]

MTV, "Рок-н-ролльный день", 7 мая 2001 г., понедельник

…комментируя сегодняшнее необычное "совместное заявление", Моррисон сказал следующее: (включается запись) "Не могу сказать, что это было неожиданностью. Я имею в виду, что уже привык к обвинениям в том, чего не делал…

Отрывки из "Полковника Макларена", стр. 106

…Как раз примерно в это время Папе Зидору дали кличку "Полковник Макларен"[17] за его постоянные усилия пропихнуть своего бывшего "клиента" в концертные залы и университеты по всем Соединенным Штатам. Хотя вскоре стало очевидно, что Моррисон все менее терпимо переносит растущую восторженность публики (во время выступления в Портленде, штат Орегон, в начале июня этого года Моррисон прекратил читать, чтобы спросить у своих слушателей: "Эй вы, стервецы, вы меня действительно слушаете или просто балдеете от того, что находитесь в одном помещении с парнем, который помер задолго до вашего рождения?"), Зидор продолжал пристраивать его повсюду, куда мог, — лишь бы авансы были хорошими. Вскоре это привлекло внимание Союза борьбы за гражданские свободы и других групп…

MTV, "Рок-н-ролльный день", 2 июля 2001 г., понедельник; показано также в вечерних выпусках новостей на Си- би-эс, Си-эн-эн, Эн-би-си и Эй-би-си

"…и в своем неожиданном заявлении легендарный рок- музыкант и воскрешенный поэт Джим Моррисон объявил, что отменяет все свои выступления на этой неделе. В то время как в ближайшие два месяца в магазинах будут продаваться избранные отрывки лучших записей поэзии в его исполнении и лекций, Моррисон объявил, что он больше не планирует "выступать" перед публикой, хотя он по-прежнему готов давать интервью и, цитата, "поддерживать контакты с моими "истинными" поклонниками и друзьями", что считается подтверждением его неизменной лояльности Жану Зидору Дезире, известному также как Папа Зидор, человеку, ответственному за внезапное и неожиданное повторное появление Моррисона на…"

"Роллинг Стоун", июль 2001 г., интервью с Джимом Моррисоном, взятое Брайаном Престоном

Когда я был моложе, где-то в начале девяностых, у меня был сон о Джиме Моррисоне и его гражданской жене Памеле Карсон. Там никто из них не умер в семидесятые, но прошедшие годы были для них нелегкими. В моем сне Памела стала для Джима всеобъемлющим образом Матери, роль которой она начала исполнять в его последние парижские дни, когда она подбирала ему одежду и пыталась помочь ему собраться, но только во сне она была немного постарше, сильно поседевшей и несколько располневшей — и она водила поседевшего, более лохматого и притихшего Джима, словно он впал в маразм… или еще хуже.

Вот в основном то, что было в этом коротком, насыщенном сне — Памела ведет Джима вниз по каменным ступеням, высеченным в скале, а он просто позволяет ей себя вести. И что меня поразило в этом сне, так это то, насколько Джим был тихим, каким он выглядел покорным, словно судебный фарс в Майами и все те мелкие неприятности с законом, что он пережил за последние несколько лет, в конце концов сломили его, опустошили. А потом я проснулся.

Вскоре после этого я прочел о сне Вала Килмера, которому приснился Моррисон с открытым мозгом; он разговаривал с молодым актером, который собирался его играть в биографическом фильме Оливера Стоуна, и Вэл был поражен видом пропитанного наркотиками мозга этого парня… но мой сон все равно потряс меня.

Поэтому я медленно ехал на свою первую встречу с Джимом Моррисоном: я опасался увидеть Джима из сна, которого ведет под руку его приемный компаньон Папа Зидор. Но когда я подъехал к майамскому дому этого ныне всемирно известного хунгана из Анс-а-Во на Гаити, мои страхи рассеялись, поскольку я увидел Моррисона, стоявшего перед закрытым округлым крыльцом, улыбавшегося и махавшего мне рукой. Он даже открыл мне дверцу моего взятого напрокат "Сатурна", когда я загнал его на стоянку, и сказал, когда мы вместе поднимались по широким и низким ступеням крыльца: "Я рад, что вы приехали сюда раньше фотографа. Я хочу показать вам дом, прежде чем мы будем говорить".

Пока Моррисон показывал мне дом Зидора (кроме нескольких нагромождений подсвечников, напоминающих алтарь, настоек из местных растений и похожих на статуэтки кукол — насчет которых Моррисон меня заверил, что они "не имеют ничего общего с куклами вуду из дешевого кино. Видите эти булавки? Они используются, чтобы символизировать священные послания духам, а не для того, чтобы вредить людям", — в доме повсюду было чисто, здесь была большая, хорошо подобранная библиотека, в которой возвышались несколько удобных кресел для чтения), я разглядывал эту вновь ожившую легенду моей юности. Хотя Моррисон пробыл на земле (и под ней) почти пятьдесят восемь лет, ему можно дать лет тридцать; черты его лица немного тяжелее, чем на знаменитых снимках Джоэла Бродски, его голубые глаза (сейчас украшенные еле заметными контактными линзами) полузакрыты еще чуть сильней, а по-прежнему длинные каштановые волосы сильно подернуты сединой.

Но он такой же живой, так же красиво говорит, как и до своей кончины в 1971 году. Только еще… отстраненнее. Хотя он чрезвычайно вежлив и с готовностью отвечает на мои необязательные вопросы о доме и об относящихся к вуду предметах, я вскоре ощутил в нем какую-то отчужденность; это было не отрицание меня или даже того, что его окружает, но некая аура отдаленности.

Как только обход дома закончился (его менеджера/наставника Зидора нигде не было видно), мы вернулись обратно к крыльцу. К тому времени уже появилась дама-фотограф, и пока она вертелась со своим "Никоном", пытаясь поймать нужный наклон головы, нужное выражение лица для журнального снимка, я включил магнитофон и начал.

РОЛЛИНГ СТОУН: Джим, мне очень не хочется начинать с этого вопроса, но это хотят знать наши читатели. Каково это — быть…

ДЖИМ МОРРИСОН: Мертвым? О Господи… Понимаю, это выглядит так, словно я ухожу от вопроса, но я не имею ни малейшего понятия. Это как… м-м-м… я был там, но ничего не могу вспомнить. И это так невыносимо… побывать там, но ничего не помнить. Обнаружить, что основную часть своего земного времени провел… где-то, — больно это очень, особенно когда есть свидетельства того, что я был, понимаете, в активном режиме, где бы я ни был. Из-за того, что произошло с последователями Жана, всё это. Он знал; иначе не стал бы… хотя я иногда жалею, что он это сделал, после всего, через что я прошел, чтобы это прочувствовать, вот так вот… Просто хочется знать, что я делал, о чем я думал… Я наверняка думал, пытался выйти туда…

PC: Вам удалось выяснить что-нибудь насчет того, почему ваше… почему вы остались таким же, каким были раньше? Думаю, больше всего людей озадачило именно это: что вы остались неиспорченным…

ДМ: (смеется) "Неиспорченным"! Что за слово вы подобрали! Правда, забавно… Но, возвращаясь к вопросу — никто, никто не знает почему. Мне сделали анализ ДНК, по причинам юридическим я не могу говорить об этом из-за апелляционного процесса и всего такого, но ничего необычного они не обнаружили.

PC: Вы осознаете, что происшедшее с вами не отдельно взятое событие? Что определенные святые…

ДМ: Не надо поднимать эту фигню, о'кей? Я определенно считаю, что им (крестится) такое сравнение не понравилось бы!

PC: (смеется) Это правда! Если отвлечься от обстоятельств всего этого, как для вас прошел период адаптации? То есть как вы привыкали к обществу, переносили все перемены?

ДМ: (нахмурившись) Тут-то как раз я во что-то уже въезжаю, когда выясняется: мало что изменилось — тут и межрасовая напряженность, и заваруха на Ближнем Востоке, и… Не хочу никого обидеть, но страшно, как мало люди стали думать. Какая-то часть слушавших меня мне казалась хреново тупой, но сейчас я смотрю на этих ребятишек и… Господи, да народ на сцене еще хуже, чем я, наверное, когда-то был, а народ их только подкручивает… Я всё удивляюсь: если это то, что считается "пределом всему" или как они там еще у вас называются, то какого черта тогда ко мне придирались? Я ни разу не обидел никого из своих фанов и вообще не сделал и половины того, что этим кретинам сходит с рук.

PC: Лет десять назад Эксл Роуз имел крупные ссоры из-за…

ДМ: (машет рукой) Да, я читал об этом. А еще я читал, как он был оскорблен, когда Оливер Стоун сравнил его со мной. На самом деле это я оскорблен, что меня с ним сравнили.

PC: Кстати, о Стоуне, что вы думаете…

ДМ: Ну… Намерения у него были хорошие. Я был рад, что именно он снял этот фильм, и приятно, что картину он снимал в Голливуде, но ощущение было такое странное… Вроде как смотришь записи восьмой ежегодной церемонии Зала славы рок-н-ролла, когда этот парень, как его…

PC: Эдди Веддер.

ДМ:…Ну да, он пел "Зажги мой огонь", а я сидел и думал: что бы со мной сотворили, будь я рядом, когда это снимали? Изгалялись бы надо мной, потому что я потерял голос или обзавелся брюшком? На самом деле, понимаете, не хотелось бы выглядеть озлобленным, но я не мог удержаться от мысли: в конце концов, не нужен я этим ребятам…

PC: Но при тех обстоятельствах, знаете ли, у них не было выбора.

ДМ: Да, это я понимаю, но все-таки, когда я услышал этого самого Веддера и обнаружил, что актер, который меня сыграл, сам кое-что спел, я почувствовал себя таким… не знаю, заменяемым, что ли…

Отрывки из "Полковника Макларена", стр. 127

…Когда Зидора спросили, почему ему так хотелось воссоединить лоа или дух Моррисона с его выкопанным телом, он объяснил с необычайной искренностью: "В детстве, когда я приезжал в эту страну на большой лодке с [моей] родины, для меня рок-н-ролл очень много значил. Ритм… его энергия, а потом еще слова, особенно такие, как у Моррисона… Он говорил многое мне, другим. Не просто слова пелись, как в других песнях, а слова для меня. Он — бог, даже когда живой… не потому что он [был] всегда хороший человек, но [он] хотел быть хорошим внутри. Я чувствовал это в его музыке, чувствовал это в словах. Поэтому я рисую вевес, чтобы призвать [его?] при помощи силы слов и музыки. Потому что там есть добро.

И когда он в ту ночь пошел по [той] парижской улице, он улыбнулся мне и сказал "Привет", будто я его старый друг. Джим, он любит всех, если только его не предают. Всегда был человеком без предубеждений и остался таким, когда я его узнал. Может, поэтому он уходит опять, потому что люди предубеждены против него…"

Сообщение АП/ЮПИ, 10 декабря 2001 г., понедельник

Джеймс Моррисон, бывший вокалист рок-группы 60-х гг. "Дорз", недавно ставший объектом ожесточенных религиозных и общественных дискуссий вследствие его физического воскрешения, в прошлую пятницу, накануне своего пятидесятивосьмилетия, обнаружен мертвым его наставником и компаньоном Жаном Зидором Дезире. Моррисон покончил с собой выстрелом из пистолета в сердце; согласно его письменному пожеланию, его кремировали, а пепел развеяли над Тихим океаном. Он оставил короткую записку, оправдывающую Зидора, в которой утверждает, что "у легенды собственная жизнь, превосходящая жизнь существа, создавшего эту легенду — при таких обстоятельствах существование вышеупомянутого существа становится излишним. Моя легенда жила всегда, и пусть она живет и дальше. Не надо подхватов. Не надо дополнений". Зидор заявил для прессы лишь следующее: "Прежде всего Джим не умирал никогда, как же он может умереть снова?"

Отрывок из "Истории рок-н-ролла", стр. 235

…Не знаю, сделали ли мы хоть какие-то выводы из второй жизни и смерти Джима Моррисона, кроме того, что его первая жизнь и смерть были достаточно значительны, чтобы обеспечить ему место в истории музыки и культуры; возможно, наследие его второй жизни и последних дней состоит в том, что мы не способны по-настоящему к кому-то прислушиваться, у кого-то учиться, как бы они ни старались и как бы ни были сосредоточены на своей миссии в искусстве и литературе…

Сообщение АП, декабрь 2001 г.

Впервые в истории Парижа нефранцузская достопримечательность стала популярнейшим объектом паломничества туристов. Опустевшее захоронение певца Джима Моррисона стало самым посещаемым местом во Франции, превзойдя Лувр, Версаль и даже Эйфелеву башню. Один турист, замеченный возле пустой могилы, сказал: "Теперь это единственная возможность побыть с ним рядом…"

Кевин Андерсон, Нил Пирт

Голос барабана

Девять месяцев — в турне по Северной Америке, девять месяцев — сплошь отельные номера, крутые обеды, свежие, что ни день, простыни, а теперь — какой же кайф эти грязь и жара, мышцы, сведенные не от выламывания перед орущей публикой, а просто — в усилии допереть по пыльной дороге до ближайшей деревеньки, где ни единая живая душа из местных понятия не имеет, кто таков Дэнни Имбро, да и имени такого не слыхивала. Здесь он — просто очередной Белый Человек, экзотическая штучка, есть на кого поглазеть любопытной детворе, над кем постебаться датой солдатне на границе.

Трудно и вообразить себе хоть что-нибудь, меньше похожее на рок-концерт, чем велосипедное путешествие по Африке, потому, если честно, Дэнни этим и занимается, отдыхает после раскрутки последнего альбома "Блицкрига", команды своей, а каждая песня, прикинь, в мозги уже словно вбита. Сознание бы прочистить, к равновесию прийти, на горизонты новые взглянуть.

Прочий блицкриговый народ — те, раз уж вышло отдохнуть, оттягиваются каждый сам по себе. Фил (погоняло его — "Музыкальный ящик", никак не может без писания музыки жить) отрывается в Голливуде, для фильмов саундтреки творит, Регги — тот закупился целыми сумками детективчиков и триллеров политических, сидит читает. Шейн тупеет на острове Мауи. А Дэнни-то — прихватил свой дорогущий, но раздолбанный байк — и вперед, вдоль и поперек Западной Африки. Народ нашел, в этом что-то есть — кому ж, как не ударнику группы, и пускаться на охоту за первобытной ритмикой!

К вечеру шестого своего камерунского дня тормознул Дэнни близ большого базара и автобусной стоянки в городке Гаруа. Тоже, базар, — просто выстроились в ряд ларьки да палатки, а воздух — набрякший от запахов прокаленной пыли, камня, прогорклого масла и горячей — с пылу с жару — сдобы. У обочины — грудой — останки автомобилей, раскуроченных на запчасти, но не ржавеющих — уж больно сухо. И что ни уличный угол — то и компания убивающих время бездельем мужиков и парнишек, все — в длинных, на ночные смахивающих, рубахах.

А на дороге — жены и дочки. Бредут с горшками за водой, к колодцу на том краю рынка, все — в яркой, вокруг бедер обернутой ткани, в пестрых платках, а груди — не нагие, как положено, прикрытые футболками или блузками, а что ж, коли правительство там, в столице, запретило женщинам полуголыми ходить!

В одном из киосков, в тенечке — кастрюля, а в ней — бутылки колы, фанты и имбирного эля, в воде охлаждаются. На том лотке — тощие жареные рыбешки с полусырым рисом, на этих — фуфу, что-то типа теста ямсового, можно полить мясным соусом с пряностями. Торговцы хлебом длиннющие батоны складывают — прямо как бревна в поленницу…

Тыльной стороной ладони Дэнни стер со лба смесь пота и пыли, снял бандану, под шлемом носить приходилось, чтоб пот в глаза не попадал. Наверно, с этими белыми кругами вокруг глаз, на грязной физиономии красующимися, он здорово смахивает на странного лемура.

На ломаном французском он заспорил из-за бутылки воды с худосочным пареньком. Торчит за прилавком и запрашивает за воду восемьсот франков, двинуться можно. Дэнни торговался, сбивал цену — и глядел вполглаза на худого серокожего человека, что брел по базару, подобно полусломанной заводной игрушке.

Брел — и играл на барабане.

Паренек передернулся, отвел глаза, а Дэнни все глядел. Толпа словно расступалась перед человеком, а он шел, беспрерывно продолжая бить в барабан. Волосы — длинные, спутанные, дико это здесь, африканцы же длинных волос не носят. А уж разгуливать в экваториальную жару в бесформенном, грязью забрызганном пальто — это примерно как в духовке себя поджаривать… только человек, похоже, не замечал. Ничего он не замечал, смотрел куда-то вдаль, на что- то, видное ему одному.

"Huit-cent francs". — Парнишка стоял на своем прочно, бутылка — в руке, Дэнни не дотянуться.

Человек, спотыкаясь, подходил ближе, шел — и неспешно, монотонно бил в зажатый под мышкой маленький цилиндрический барабан. Не менял темпа. Просто — играл так, будто от этой игры жизнь его зависела. Дэнни видел: кисти рук и запястья человека перебинтованы лоскутьями, и все равно — пальцы в крови.

Дэнни стоял. Ошеломленный. Ведь слышал, как играют туземные музыканты на самых немыслимых ударных — хоть на долбленом стволе древесном, хоть на канистре ржавой, хоть ДЖЕМБЕ, барабанах резных, козьими шкурами сверху обитых. Но никогда не доводилось ему слушать звучания такого, как у странного этого африканского барабана — такого богатого, такого прекрасного, таким необычным эхом отдающегося.

В студии он немало поваландался с ударными синтезаторами, ревербаторами — да мало ли сколько их там еще, технологий новых, хакеров компьютерных в музыкантов превращать призванной! Только барабан этот, сильный, ясный, звучал НЕ ТАК — в самое сердце поражал, зачаровывал, так, что про неприглядную внешность барабанщика сразу позабудешь.

— Это… что? — вопросил он.

— Sept-cent francs, — нервно выдохнул мальчишка, уступая цену, и подтолкнул бутылку поближе.

Дэнни двинулся к спотыкающемуся человеку, губы раздвинуты в широкой улыбке, между зубами — песчинки. Барабанщик перевел взгляд на него — нет, сквозь него, глаза — как два пулевых отверстия, зияющих в черепе. Дэнни шагнул назад — и поймал себя на том, что сделал это в такт барабанному бою. Барабанщик заметил наконец слушателя, посмотрел на него. Смотрел — а Дэнни все пытался запомнить ритм, каленым железом вжечь его в свое сознание, нечто настоль завораживающее, что просто ОБЯЗАНО украсить новую песню "Блицкрига".

Он вгляделся в цилиндрический барабан. Попытался вычислить — чем же создается столь странный, сдвоенный резонанс? Может, там внутри — тонкая мембрана? Посмотреть — ничего. Лишь причудливая резьба на дереве, отполированном пропотевшими ладонями, лишь гладкая темно-коричневая кожа. Когда знаешь — африканцы обтягивают свои барабаны всеми мыслимыми и немыслимыми кожами, глупо и пытаться определить, с кого содрана эта.

Дэнни вопросительно уставился на барабанщика. Попросил:

— Est'ce-que je peux l'essayer? Разрешите попробовать?

Тощий человек не ответил. Просто — передвинул, не нарушая своего одержимого ритма, барабан так, чтоб Дэнни мог его коснуться. Из-под распахнувшегося пальто на Дэнни жарко пахнуло гнилью — аж отшатнулся сначала, но взял себя в руки, потянулся к барабану.

Пальцы заскользили по гладкой барабанной коже, принялись легонько по ней постукивать, глубокий звук, показалось, отрезонировал своим собственным ритмом, прямо как сердце бьется, кайф!

— Est-ce-que c'est a vendre? Продается?

Вытащил для начала тысячефранковую купюру, ну, да, точно, у них тут вода восемьсот стоит, а уж за эту штуку подороже сдерут. Человек рванул барабан обратно, притиснул к груди, замотал отчаянно головой — и все это время одной рукой выбивал беспрерывную дробь.

Дэнни извлек еще две тысячи, отметил разочарованно, что выражение лица странного барабанщика и на йоту не изменилось.

— О кей, ладно, а ваш барабан — откуда? Где достать такой? Ou est-qu'on peut trouver un autre comme sa? — Он засунул почти все деньги назад в рюкзак, всунул остаток — двести франков — в кулак барабанщика, в руку, словно из мореного дерева вырезанную. — Ou? Где?

Человек насупился. Кивком указал куда-то назад, к Мандарским горам на границе меж Камеруном и Нигерией.

— Кабас.

Развернулся и заковылял дальше. И бил, и бил в барабан, размеренно, в такт шагам… Дэнни проводил его взглядом, а после заспешил к киоску, выдергивая карту из рюкзака и торопливо ее разворачивая.

— Где этот Кабас? Это что — селение? C'est un village?

— Huit-cent francs, — мальчишка опять требовал за воду исходную цену.

Дэнни купил воду — и мальчишка объяснил ему дорогу.

Переночевал он в гаруанской гостинице — право слово, рядом с ней заштатный "Мотель номер шесть" бы императорским дворцом показался! Второпях — поскорей в дорогу, поскорей добыть себе барабан! — растолкал местного кабатчика, уломал кое-как сготовить яичницу на завтрак. Глотнул водицы из восьмисотфранковой бутылки, остальное приберег на долгий велосипедный путь и — закрутил педали навстречу оживающему звуками раннему утру.

Выехал из Гаруа по главной дороге, впереди — горы, кругом — под хрустальным небом — только саванна да колючий кустарник. Прямо перед носом возились в пыли голуби. Подъехал поближе, и — белая вспышка взметнувшихся хвостов, тревожное гульканье — голуби взмыли к редким деревьям. Воздух отзывал дымным привкусом горящей травы.

Он думал — точно, это совсем по-другому, когда ездишь ПО СВЕТУ, когда ни стен, ни окон, что есть, то и ощущаешь, — не МИМО ПРОЕЗЖАТЬ! Чувствовал дорогу под колесами, солнце, ветер на коже. Странная страна казалась не столь экзотичной — но зато, ясное дело, реальной.

Дорога из Гаруа, поначалу — широкая, шоссейная, к северу делалась много уже. Колеса подпрыгивали на ухабах, повизгивали на камнях. Позади остались жалкие хлопковые поля, пошли пожелтелые равнины, сплошь сухая трава да колючки, сплошь валуны да высоченные муравейники. Часикам так к полвосьмому горячий ветер стал сильнее, ароматнее — точь-в-точь жимолость. Все вокруг аж вибрировало от зноя.

Еще час — и дорога все хуже, ничего, Дэнни, главное — держи курс, дыши глубже, на транс уже похоже, ничего, главное — вперед, к горизонту. Барабаны. Кабас. Долгие дороги прочищают мозги. Только вот трудно концентрироваться, объезжать рытвины поглубже и камни побольше.

А впереди, над холмами, на западе, на востоке, — словно колонны каменные, на вид — то пирамида, то грудь женская, то фаллос гигантский. Дэнни такие скалоподобные образования раньше на фотографиях видел, знает — когда-то здесь вулканы извергались, теперь миллионы лет прошли по вертикальным столбам лавы.

Да и дорога-то — разъедена, неровная, как стиральная доска, петляет влево, уклоняется от хаоса валунов, продирается сквозь колючие рощицы. Остановиться. Попить малость водички. Поглядеть на карту. Парнишка, что водой в киоске торговал, ногтем царапнул то место, где вроде должен быть Кабас, но на карте такой надписи нет.

Полчаса — вверх, по холму, уже не утоптанная дорожка — жалкая тропка, только и следи, как бы увернуться от колючек, не получить по физии сухим стеблем дикого проса. Армии трепещущих стрекоз — ладно, вреда нет, а вот от мельтешащей у самого лица мошкары просто двинуться можно, как ни дави на педали — не удрать.

Полдень уже скоро. От высохшей земли аж солнечным жаром бьет, слабенькая тень искореженных деревьев — в круги у самых корней съежилась. "Куда я, на хрен, прусь?" — вопрос, не иначе, к небесам.

А в голове — все равно отзвуки странного, могущественного ритма, бой барабана, слышанного на гаруанском базаре. В памяти — ковыляет человек с посерелым лицом, человек, что ни на миг не перестал бить в барабан, человек, что сбил себе пальцы в кровь. Дорога — дерьмо? Все равно, надо двигаться вперед. Никогда еще не потрясал его так звук барабана. Никогда еще не бросал он начатое.

Он — Дэнни Имбро. Человек цели. Прочие "блицкригеры" над этим прикалывались: втемяшится блажь, так он напролом прет, и к чертям ваш здравый смысл! В школе в башку запало — стать ударником. Барабанил по всему, что только на глаза попадется, пальцами, карандашами, ножами, вилками — да всем, что только звучать способно, барабанил, люди вокруг уже с катушек съезжали, барабанил — и как-то так взял и научился это делать.

А теперь народ за оцепление рвется, за кулисы пробивается, овации устраивает, стоит ему из гримерки выйти, к автобусу концертному пройти, — словно он даже ХОДИТ так клево, как они и не видели никогда…

Впереди, выше, — дерево. Огромное, ветвистое, на пару искривленных, сучковатых стволов раздвоенное, канатно-толстой лозой оплетенное, тень от него — сильная. А под деревом — маленький мальчик. Сидит, наблюдает, как Дэнни приближается.

И вдруг так на ноги и взвился — ну, ровно Дэнни и ждал. По пояс голый, запыленный, скрюченная, высохшая ручонка к груди прижата, а улыбка — аж обезоруживает обаянием.

"Je suis guide? Я проводник?" — воззвал малыш.

Дэнни облегченно фыркнул, взял себя в руки и яростно закивал. "Oui! Да!" — Уж точно, проводник ему в данном случае точно не помешает. — "Je cherche Kabas — village des tambours. Деревню барабанов".

Мальчик улыбался — и козленком скакал вокруг, прыгал с камня на камень. Мордашка милая, и на вид — вполне здоровый, конечно, если руку покалеченную не считать, кожа совсем темная, но глаза — длинные, по-азиатски, болтал он тоненьким голоском, на дикой смеси французского с местным наречием. Дэнни уловил, в основном, имя мальчишки — Анатоль.

Время следовать за "проводником", но пока что Дэнни слез, велосипед к ближайшему валуну пристроил, рюкзак расстегнул — и извлек изюм, орешки и пересохшие остатки булки. У Анатоля глаза аж вдвое расширились — как тут было не насыпать ему в горстку изюма! Проглотил в мгновение ока. Они ели, а мошки сновали-гудели у самых лиц. На безостановочные расспросы малыша — а он правда из Америки, а черные мальчики там тоже живут, а зачем он в Камерун приехал? — Дэнни старался отвечать сколь возможно короче.

Краткая передышка стала отзываться желанием вздремнуть, но поддаваться не стоило. Полуденная сиеста была бы, конечно, в кассу, но теперь, когда и собственный проводник имеется, не черта останавливаться, пока не доберется до Кабаса. "Ну, так". — Дэнни вздернул бровь и с трудом поднялся.

Анатоль пулей вылетел из тени и принялся подтягивать к Дэнни велосипед. Очень старался удержать его здоровой рукой. Дэнни-то в Африке уж пару раз бывал, навидался изувеченных ног-рук, что у них там, детские болезни, случаи несчастные, прививки паршивые… А здесь вообще глухомань, проблема серьезная, удивительно, как Анатоль только с голоду не помер, путешественников — раз, два и обчелся, "проводнику" тут не разбогатеть.

Дэнни вытащил стофранковую бумажку — в восемь раз дороже за бутылку воды отвалил, — протянул мальчишке, а тот так посмотрел — ну, ровно ему королевские драгоценности вручили. Призадумаешься, уж не обзавелся ли ты другом до гробовой доски…

Анатоль рысцой трусил впереди, здоровой рукой указывая направление. Дэнни крутил педали следом.