Шок-рок

Средь иссушенных зноем холмов эта узкая долина казалась одетой зеленью — даже манговая рощица тут имелась, даже гуавы, даже баобабы, странные, со стволами футов в восемь толщиной. Анатоль — охота в многоопытного экскурсовода поиграть — разъяснил: женщины местные, если молока не хватает, из баобабовых плодов сок выжимают, младенцев подкармливать. А у других деревьев сок, в селении все знают, хорош насекомых отгонять.

А домов Кабаса от пейзажа окружающего сразу и не отличить, потому что они и ЕСТЬ этот самый пейзаж, — камни, сучья, травы… Крыши — островерхие, соломенные, в стенах, вручную глиной обмазанных, белые и розовые камушки кварцево на солнце поблескивают.

На первый взгляд — заброшено здесь все… и тут из хижинки-башенки вышел какой-то старикан. На поясе — тесак гигантских размеров, а сам — до того дряхлый, что ему, наверно, час понадобится только из ножен клинок извлечь. Анатоль завопил по-своему, замахал Дэнни — сюда, мол. Гигантский тесак закачался у слабых стариковских колен — он слегка поклонился (а может, просто ссутулился). Поздоровался с Дэнни по-французски — неловко, заученно: "Bonsoir!"

"Makonia", — местное приветствие Дэнни еще по Гаруа запомнил. Он вел велосипед по селению, мимо круглых, приземистых домишек, мимо копошащихся в пыли цыплят, мимо черных с бурым коз, бродящих меж хижинами, мимо мускулистой длинноногой старухи в набедренной повязке, подбрасывавшей хворост в костер. Он уже начал высматривать свои невероятные барабаны — но пока их было что-то не видать.

В самом сердце деревни, обнесенной высокой оградой, окружал две круглые хижины двор. Земля меж хижинами — усыпанная гравием, выстланная змееподобными ветками, ну, а поверх всего — травяные циновки. Обиталище вождя, не иначе. Анатоль за руку потянул Дэнни во двор.

У стены, под акацией раскинулся в шезлонге человек в белом. Красивое лицо североафриканского типа, тонкий белозубый рот, висячие усы. Гордая голова повязана красно- белым клетчатым шарфом, и что очень высок — видно, даже когда полулежит. Самый что ни на есть романтический князь пустыни, этакий Рудольфо Валентино в "Шейхе". Вождь поздоровался — сначала по-французски, потом по-здешнему — и мановением руки пригласил Дэнни присесть рядом.

Дэнни шелохнуться не успел — ниоткуда возникли двое мальчишек, приволокли скатанную циновку, расстелили… Анатоль огрызнулся — нечего отбивать у него клиента, но мальчишки не только протест проигнорировали, еще и по шее ему слегка съездили. Вождь прикрикнул — не сметь нарушать покой в его доме — и прогнал всех троих. Дэнни видел: удирая, мальчишки успели-таки пнуть Анатоля. Жаль стало нового друга. Прямо зло берет, куда на свете ни посмотри — везде сильные унижают слабых.

Он сел на циновку, скрестил ноги — и спустя мгновение ощутил, как расслабляется, блаженствует тело. Ни тачек вам, ни грузовиков — покой, словом. Мили и мили от ближайшей лампочки, от застекленных окон, от самолетов. Сидишь себе, взираешь на лиственную сень акации, слушаешь, как шебуршат потихоньку люди в селении. Как в передаче "Вокруг света" живешь, подумать только!

Анатоль снова просочился за ограду, под мышкой — две бутылки тепловатой "Миринды", одну вручил Дэнни, другую — вождю. Прочие ребята сгрудились под деревом, на Анатоля поглядывали злобно, на Дэнни взирали с плохо скрытым почтением.

Несколько секунд взаимных вежливых улыбок и кивков, а потом Дэнни у вождя полюбопытствовал: а что, все эти ребятки — его сыновья? Анатоль вопрос перевел, зачем, непонятно.

"Oui", — и вождь, гордо потыкав себя пальцем в грудь, заявил, что он — отец тридцати одному сыну. Дэнни даже призадумался: может, у местных баб это хорошим тоном считается — отцовство своих детей вождю приписывать? Впрочем, и здесь, как и в любом африканском селении у черта на куличках, умирало — от самых разных болезней — много детишек. Вот только неделю назад, вождь сказал, жизнь одного малыша отняла сильная лихорадка.

Вождь расспрашивал Дэнни. Все те же вопросы: а какова она, его страна? А живут ли там черные? А что привело его в Камерун? А после принялся уговаривать Дэнни пообедать. Женщины праздничное блюдо приготовят — цыплят в арахисовом соусе.

Старенький стражник, отягощенный тесаком, улыбнулся, широко Дэнни — и исчез за углом. Сонный полуденный воздух взорвался перепуганным цыплячьим писком, послышалась некая возня — и писк оборвался.

К тут наконец Дэнни задал вопрос, за ответом на который, между прочим, и приперся в Кабас: "Moi, je suis musicien; je cherche les tambours speciaux. Я музыкант. Я ищу особые барабаны". Изобразил, для ясности, игру на маленьком барабане, обернулся в поисках помощи к Анатолю…

Вождь сначала аж приподнялся, настолько был потрясен. Потом — кивнул. Поколотил ладонями по воздуху, словно в незримый барабан постучал. Дэнни закивал. Вождь хлопнул в ладони. Жестом приказал Анатолю куда-то проводить пришельца. Малыш потянул Дэнни за руку. Он поднялся — и через минуту уже выходил, окруженный стайкой болтающих ребятишек, со двора. Непонятно как, но — умудрился все же, обернувшись, поклониться на прощание вождю.

Путь по ступенчатой скальной террасе — и вот он, двор еще одной обители. Центральный домик — из грубо обтесанных камней, под крышей рифленого железа. Жилише здешнего sorcier, колдуна, объяснил Анатоль.

Анатоль кого-то окликнул, потом поманил Дэнни к низенькой двери. В домике по стенам — явные свидетельства "сорсьерского" ремесла: странные кусочки металла, маленькие статуэтки, амулеты из перьев и меха, травы, порошки в ступах, сосуды глиняные — одни для воды, другие — для пива просяного, кожи гладкие, меж балок потолочных на просушку растянутые… И — барабаны.

"Tambours!" — и Анатоль широко развел руками.

По полу домика раскидан инструмент — сразу видать, колдун барабаны не просто продает — сам делает. Гляди, Дэнни, гляди — на маленькие тыквенные барабаны, на те, что побольше — деревянные, на долбленые, цилиндрические — любых размеров, и на каждом — причудливая резьба, змеевидная, символическая, тут — круги, смыкающиеся в спирали, там — линии, сплетающиеся в узлы.

Дэнни потянулся, хотел коснуться барабана — и из теней у дальней стены поднялся ему навстречу сам колдун. Поглядеть на стройного этого старика — вскрикнешь от неожиданности. Высок, мускулист, но кожа — сплошь разветвление морщин, не лицо — неуклюжая какая-то маска из папье-маше.

"Pardon", — пролепетал Дэнни. Минуту назад, похоже, человек с лицом из одних морщин сидел на низенькой скамеечке, доделывал новый барабан.

Колдун, не мигая, уставился на гостя. Извлек из тиши в стене среднего размера барабан. Смежил веки. Постучал тихонько. И — грязные стены домика отозвались низким, вибрирующим эхом. И — отдался у Дэнни в самых костях земной, первобытный ритм. Дэнни почтительно заулыбался… что да, то да! Барабан тощего мужика — это вам не случайное попадание, нет, видать, все барабаны Кабаса как-то по-особому делаются, отсюда — и гипнотическое их звучание.

Дэнни осторожно потянулся — колдун поглядел оценивающе, придвинул барабан поближе, в самый раз — сыграть. Теперь постучать пару раз ладонями — и расхохотаться от восторга. Барабан ладонями отвечает — тем же роскошным звуком.

Колдун барабан забрал. Спрятал, отвернувшись, на место, в стенную нишу. Плавно, в два гибких движения вернулся к одетой тенями скамье, поднял барабан, который доделывал, — повернул так, чтоб он оказался в полосках пробивающегося из окошек света. Указал — и заговорил на стремительном своем наречии. Анатоль, как умел, переводил на ломаный французский…

Анатоль говорил — сегодня колдун заканчивает новый барабан. Может, нынче вечером, во время обряда посвящения, на нем и сыграют. Сынишка вождя был бы рад — жаль только, что кожи с тела этого малыша колдуну хватило лишь на этот маленький барабан.

"Что-о?!" — Дэнни ошалело взглянул на темно-коричневую, на барабан натянутую кожу.

Анатоль объяснил — как объяснил бы самый обыденный жизненный факт. Понимаешь, у нас, когда умирает один из сыновей вождя, из кожи его колдун делает особый кабасский барабан. У нас всегда так было!

Несколько секунд Дэнни осваивался с такой идеей. Ладно, он еще пять лет назад, когда впервые в Африку занесло, смирился с жестокой истиной — у культур этих народов мало общего с культурой его мира.

"Почему? — спросил он наконец. — Pourquoi?"

Он видел барабаны и покруче — целиком и полностью из кожи убитых врагов, по форме — точь-в-точь люди с раскрытыми в крике ртами, бьешь в барабан — и гудящий звук словно рвется из нарисованных губ. А загонять обычаи обителей дальней, нуждой земли в рамки западной морали — идиотизм, он это преотлично знает. Извините, сэр, но предрассудки вам лучше оставить в прихожей — смешно, но точно.

"Magique. Магия!" — В глазах Анатоля — пугливая искорка, только страх этот — не паника, не паранойя, просто — преклонение перед Силой. С волшебными барабанами Кабасский Вождь любого человека победить может, похитит биение его сердца — и все. Древнее волшебство, искусство, мудрец селения давным-давно им владеет, тогда еще и немцы в Камерун не пришли, не то что французы. Кабас всегда — сам по себе, даже и старейшие из старейшин не помнят, когда здесь последний раз воевали. И все — благодаря барабанам. Анатоль заулыбался, страшно гордый своей историей, и Дэнни отчаянно захотелось потрепать его по головенке.

Стараясь не выказывать недоверия, Дэнни медленно кивнул колдуну. "Merci. Благодарю". Анатоль повел его обратно на двор, а старик вновь принялся мудрить над маленьким барабаном.

Интересно — может, попробовать все-таки купить инструмент? Интересно — а правда эта фигня насчет человеческой кожи?

Возможно, и так. Зачем бы Анатолю врать?

Они принялись спускаться от дома колдуна к селению, а Дэнни смотрел на запад — вверх, за изломанные линии гор, туда, где, как обычно на закате, парили, распростерши крылья, сотни коршунов — кружили высоко в последних солнечных лучах, пикировали спирально, как сухие листья на ветру все ниже, в древесные кроны, наполняли листву шумом незримых уже крыльев…

По возвращении Дэнни обнаружил, что с близлежащих полей уже вернулись женщины — общеизвестная, изволите видеть, африканская традиция: женщины и детишки в поле спины надрывают, а мужики тем временем кайфуют в тенечке — "обсуждают важные дела".

Толпа сыновей вождя и группка взрослых расселись во дворе, у костра, который жилистая старушенция раздувала все сильнее. Откуда ни возьмись объявились и еще мужчины — любопытно, где ж они весь день пропадали, охотились, что ли? Если и так — не видать особо результатов трудов охотничьих. Анатоль указал Дэнни место на циновке, близ вождя, и вкруг костра пошел выверенный, как церковная служба, обмен ритуальными приветствиями, вопросами-ответами и улыбками, на несколько минут, не меньше.

Старуха поднесла еду сначала вождю, потом — почетному гостю. Поставила на циновку перед Дэнни ямс — коричневый, запеченный, подобно картофелю, предостерегла жестами — горячий. Дэнни осторожно надкусил — ямс оказался острым, но буквально тающим на языке. Старуха явилась вновь — с обещанными цыплятами в арахисовом соусе. Люди сидели у костра — алые отсветы плясали на лицах — и ели. Молча Словно не замечая друг друга.

Дэнни слушал. Прислушивался к негромко жующим людям. Вслушивался в шуршащую тишь вечерних холмов Западной Африки. Ощущал внутри странную пустоту, сидел как в безвоздушном пространстве покоя, отрешающего от тревог, от шумов, от лихорадочной спешки. Слишком много одуряюще-тяжких турне. Слишком много истеричных, адреналинных концертов. Поневоле подумаешь, что позабыл уже, каково это — просто сидеть и молчать, просто — успокаиваться. Однажды, после особо крутой напряженки в "блицкриговом" туре, он сорвался — смотался на несколько дней в горный кемпинг. Метался там, как тигр в клетке, меж столами для пикников — и внушал себе при этом: давай, расслабляйся поживей! А теперь — дошло наконец: покой — искусство, постигаемое не враз, и уж если где ты покою и научишься — так только в Африке.

С едой покончено — и все головы повернулись одновременно. Дэнни тоже взглянул. Освещенный пламенем костра, во двор вождя вошел колдун. Шел — и осторожно, как детей малых, нес несколько чудесных своих барабанов. Один барабан поставил перед вождем — просто опустил на землю, а с последним уселся там, охватил его длинными, худыми, точно крылья грифа, в коленях согнутыми ногами.

Концерт?! Дэнни встряхнулся. Обернулся к Анатолю. Мальчишка тотчас принялся яростно чирикать что-то колдуну. Человек с лицом, покрытым морщинами, смерил Дэнни скептическим взором. Потом пожал плечами. Взял один из барабанов и церемонным жестом поднес его Дэнни.

Дэнни невольно так и засиял улыбкой. Взял барабан. Осмотрел. Прикоснулся к кофейной коже — нежная, бархатистая, — постучал легонько ладонями — и по спине побежала дрожь. Музицирую на человеческой коже… Загнал инстинктивное отвращение в самый дальний закоулок сознания, в закуток для "а-об-этом-как-нибудь-потом". Потом. А сейчас барабан наконец-то — в его руках.

Несколько тактов отбил вождь. Остановился. Колдун проделал то же — и глянул в сторону Дэнни. Тот чуть слышно пробормотал: "Джем-сейшн, значит", — и повторил секвенцию. Чисто повторил, шутя — а на ходу добавил еще и стремительный, витиеватый "росчерк".

Вождь вздернул бровь. Повторил ритм Дэнни — только еще сложнее. Свою партию отыграл колдун — и снова — и снова контрапунктом — вступил Дэнни. Что-то это уже на банджо-дуэль из фильма "Избавление" начинало смахивать.

Звук барабана — многослойный, глубокий — согревал, покалывал пальцы, здорово, главное — отпустить себя, с головой окунуться в тайные ритмы, в первобытный голос сердца дикой Африки. Шорохи окружавшей ночи смолкли, исчезли, дым костра столбом вздымался к небу, он играл — и неотрывно смотрел в круг пламени.

Голыми руками играл — а на кой тут палочки, на кой ломать контакт меж собой и барабаном, играл, вливался своим ритмом в ритмы иные, контрударами ответствовал на удары, чувствовал — ритм пробуждает изнутри основу основ, прошлые жизни, атавистическую, языческую ярость. Трое били в барабаны, трое отбивали Пульс Мира, играл вождь, играл колдун, закрывались, затуманивались в ритмическом трансе глаза Дэнни, трое постигали бессловесный язык гипнотического обмена ритмов.

Краем глаза Дэнни видел — мальчишки повскакали с мест, запрыгали, загомонили с восторженным смехом, заплясали вокруг него, закричали что-то — кажется, "Барабан Белого! Барабан Белого!" — пари можно держать, никогда раньше не видели, как белый играет на барабане…

И вдруг колдун остановился. Удар — и перестал играть вождь. Дэнни показалось — его ровно вышвырнули из действа, но ладно, хочешь не хочешь, закончил квадрат, подбил симпатичной "посылкой". Горели усталые руки, по ямочке подбородка стекал пот, в ушах аж гудело от грохота, и все равно — не сдержал Дэнни себя, зашелся от счастливого хохота.

Колдун заговорил. Анатоль перевел: "Vous avez l'esprit de batteur. В тебе дух барабанщика".

Трясущимися пальцами Дэнни сжал голое плечико Анатоля. Кивнул: "Oui".

Вождь хвалил тоже, благодарил за то, что поделился с народом селения музыкой белых людей. "Поделился музыкой белых", прямо стеб какой-то, между прочим, Дэнни в Африку приехал, чтоб здесь МЕСТНОГО колорита для СВОИХ композиций набираться. Но воспоминания Дэнни будут вписаны в будущие вещи… а вот селеньицу Кабас не сохранить подаренное белым.

Колдун с иссушенным годами лицом поднял с земли барабан — маленький, тот самый, что заканчивал он мастерить тогда, утром, в темном своем домике. Мгновение смотрел, не мигая, глубоко Дэнни в глаза — а потом протянул барабан.

Анатоль тревожно подскочил, хотел что-то объяснить — и прикусил язык. Дэнни барабан принял — и кивнул. Благодарно. Восхищенно. Прижал барабан к груди — и снова склонил голову в знак глубокой признательности: "Merci!"

Анатоль потянул Дэнни за руку — прочь из обнесенного оградой дворика. Вождь хлопнул в ладони, приказал что-то мальчишкам. Те взглянули, пересмеиваясь, на Анатоля — и помчались вприпрыжку к хижинам, явно — спать. Анатоль все посматривал нервно на Дэнни — а Дэнни все в толк не мог взять, что ж тут такое приключилось.

Снова поблагодарил. Снова поклонился — сперва вождю, потом колдуну, а они просто молчали — и смотрели. Вот так, вспоминалось почему-то, в Восточной Африке пара львов добычу выслеживала. Потряс головой, отгоняя дикую мысль, — и пошел вслед за Анатолем.

В селении для Дэнни освободили одну из хижин — круглую, крытую соломой. Чуть поодаль прислонили к дереву велосипед — любопытно, а кто ж его весь день-то охранял? Точно, маленький старичок с огромным тесаком! Анатоль, похоже, совсем извелся: все пытался что-то сказать — и никак не решался.

Чтоб успокоить его хоть как-нибудь, Дэнни полез в рюкзак — и угостил мальчишку жвачкой. Только принялся Анатоль бурно выражать благодарность — из ночных теней материализовались, с детской безжалостностью в глазах, прочие ребята. Попытались отобрать жвачку, но Анатоль оказался проворнее — забросил ее в рот и удрал. "Эй!" — заорал Дэнни, но Анатоль, по пятам преследуемый, уже исчез во мгле.

Дэнни стащил с велосипеда одеяло и спальный мешок. Отволок в хижину. Задумался — интересно, в большой сейчас опасности Анатоль? Похоже, парнишка способен о себе позаботиться, не зря же его всю жизнь прочие сыновья вождя изводили! Печальная мысль. Мысль, поневоле пригасившая слегка радостный драйв от вечернего перформанса.

Ныли ноги — как-никак, от самого Гаруа все вверх да вверх, пытка, невольно размечтаешься — а посиживать бы сейчас в джакузи, в люксе пятизвездочного отеля! Попивать бы сейчас холодный шампань, а уж виски со льдом — прикинь, клево!

А покуда — поднял дареный барабан, обозрел со всех сторон. Как бы его в новом альбоме использовать, роскошной африканской тональностью музыку разбавить? Пол Саймон, Питер Гэбриэл — вот делали же. У "Блицкрига", конечно, музыка не та… поагрессивнее…

Про человеческую кожу точно говорить никому не стоит, таможенникам — в первую очередь. Дэнни попытался исследовать таинственную вихревую резьбу на дереве, все эти переплетенные окружности, круги, узелки — успехов ноль, только голова закружилась.

Дэнни закрыл глаза. Стал наигрывать на барабане — тихонечко, чтоб не перебудить все селение. Но два-три звука — и глаза его мгновенно распахнулись. Голос барабана изменился — слабый, плоский, точь-в-точь — дешевенький тамтам, что туристам впаривают, банка кофейная, в пластик упакованная.

Дэнни насупился. Уставился на барабан. Где ж его богатство, где звук, отражавший пульс самой Земли? Побарабанил еще, и опять — глухо, пусто, бездумно. Мрачно. Может, колдун случайно барабан покалечил — вот и решил избавиться? Всучить наивному Белому — где уж ему отличить?..

Злой, нервозный, Дэнни поставил барабан поодаль. Ладно, утром снова попробуем, может, вождю сыграем, покажем, как тускло. Может, и обменяем. Может, и другой подкупим.

Только бы с Анатолем ничего не случилось.

Дэнни сел. Принялся счищать со шмоток шипы и колючки. Женщины селения оставили ему два пластмассовых таза воды, один — намылиться, отмыться, другой — ополоснуться. Вода, хоть и тепловатая, освежала лицо, шею, а после он содрал заскорузлые от пота носки и обмыл ноги.

Было в ночной тишине что-то гипнотическое. Раскатал спальный мешок, растянулся поверх — и ощутил: точно засасывает его. Ткань засасывает его. Ткань засасывает. Земля. Сон…

Несколько минут всего прошло — а Анатоль уже будил его, расталкивал, шептал отчаянно в самое ухо. Тощее тельце — сплошь грязь, кровь и ссадины, одежонка растерзана в потасовке, но, похоже, плевать он на это хотел. Все тряс, тряс Дэнни.

Только, к сожалению, слишком поздно.

Дэнни сел. Заморгал. Острая боль в груди — словно когти медвежьи в тело всадили. Словно руки гигантские обхватили — и сжимают, сжимают, ребра из-под кожи выдавливают.

Он задыхался. Открывал рот, закрывал, пытался заорать от боли — и не мог. Ухватился за искалеченную руку Анатоля — мальчишка вырвался, заметался, стал искать что-то. Перед глазами Дэнни поплыли черные пятна. Пытался дышать — не мог в грудь воздуху набрать. Он оседал, скользил, как по склону огромной скалы, — во тьму.

Анатоль наконец нашел, что искал, — на полу. Подхватил здоровой рукой, сунул под мышку высохшей — и принялся отбивать удары.

Барабан?!

Ритм скоро установился — медленный, ровный, и внезапно Дэнни ощутил — стальное, сердце сжимавшее кольцо разжимается. Кровь прихлынула к голове. Он глубоко вдохнул. Головокружение еще наплывало, но невозможная боль — утихла. Он притиснул ладонь к сердцу, яростно потер грудину. Задыхающимися голосом кое-как поблагодарил Анатоля. У него что — сердечный приступ случился? Боже милостивый, надо же, веселенькая жизнь сказалась именно тут, у черта на рогах, хрен знает сколько до ближайшего врача!

И тут он услышал — аж мороз по спине побежал, — КАК звучит дареный барабан. Снова — чисто, гулко, вновь — с той же неземной глубиной, как раньше. Снова — как те, остальные барабаны. А Анатоль все бил — медленно, ритмично. И внезапно Дэнни узнал ритм. РИТМ СЕРДЦА.

Что говорил малыш тогда, в домике колдуна, — волшебные барабаны похищают биение человеческих сердец? Да? Анатоль все бил в барабан… "Ton coeur c'est dans ici. Теперь биение твоего сердца живет тут".

Дэнни вспомнил. Вспомнил тощего, спотыкавшегося человека на базаре в Гаруа. Вспомнил, как одержимо бил человек в кабасский барабан, бил, хотя из пальцев забинтованных кровь сочилась, бил — словно от боя этого жизнь его зависела. Тоже не погиб здесь, в деревне, и бежал к югу?

Анатоль сказал на ломаном своем французском: "В тебе — дух барабанщика. А в барабане теперь — твой дух". И — словно ударение ставя, словно понимая — нет, Белый Человек в колдовство просто так не поверит, — приостановил ритм барабана.

В сердце Дэнни вонзились когти. Вновь, как железной скобой, сдавило грудь. Сердце, сердце останавливалось. Бьет барабан, бьется сердце…

Анатоль снова бил в барабан — остановился, видать, только чтоб Дэнни убедить. Смотрел, а глазища — молящие, даже в полутемной хижине видно. "Je vais avec toi! Я иду с тобой. Позволь я буду биением твоего сердца. Сейчас. Всегда".

Дэнни — спальный мешок бросил, не до того, — шатаясь, вышел из хижины. Шатаясь, добрел до прислоненного к акации велосипеда. В деревне — темень, тишь… ждут небось утра, ждут, когда найдут его на постели. Мертвого. Холодного. А новый барабан зазвучит глубоко и сильно, зазвучит рвущейся, в плен попавшей душой. Какое пополнение для коллекции! Музыка Белого Человека — навсегда в Кабасе!

Дэнни кое-как вскарабкивался на велосипед, а Анатоль шептал: "Allez! Давай!" Какого дьявола теперь делать?! Анатоль побежал — вперед, по узенькой тропинке. Давай, Дэнни, по неровной дороге, при лунном свете, под носом у змей и хрен-знает-кого-там-еще, кто в траве прячется — это все не страшно. Страшно будет — в Кабасе. Страшно будет — когда колдун на пару с вождем утром припрутся, на тело поглядеть, будьте уверены, новой светлой кожей для барабана полюбоваться.

Как же долго сможет Анатоль бить в барабан? Ведь прервется ритм хоть на мгновение — и все, привет, Дэнни. Спать, видно, придется по очереди… Неужели этот бред будет длиться и потом, вдалеке уже от селения? Спотыкавшемуся мужику на гаруанском базаре расстояние не больно помогло.

И вот так теперь — навсегда?

Хлестануло приступом паники. Дэнни кивнул пареньку. Что делать — непонятно… главное сейчас — отсюда сматываться. Да, малыш, возьму я тебя с собой — выбора-то, похоже, нет…

Подальше бы от Кабаса!

Он крутил педали, колеса велосипеда поскрипывали по грязной, ухабистой дорожке. А Анатоль трусцой бежал чуть впереди — и бил в барабан.

И бил в барабан.

И бил в барабан!

Билл Мьюми, Питер Дэвид

Бессмертнейшая игра

Туалетная кабинка ритмично вздрагивала, вибрируя в такт доносящимся снаружи хлопкам множества ладоней и топоту ног людей, битком забивших открытую концертную площадку. Раз за разом до слуха Конни доносилось лишь одно слово. Оно грохотало, как отбойный молоток, как заклинание, как мантра — "РЭЙВ! РЭЙВ! РЭЙВ!"

И Конни, ощущая себя на вершине блаженства, думала про себя — придется вам подождать, ублюдки! Безмозглые бьющие копытами кретины! Потому что рэйва не будет, пока я не кончу. Боже, ну и дела! Все ваши аплодисменты, все ваши ключи от гостиничных номеров и прочее дерьмо, что вы швыряете им на сцену и думаете, что это им нужно, — чушь! Это все — шоу. Потому что когда приходится выбирать между тем, что можете дать вы и что даю я — двух вариантов быть не может…

Конни расположилась на корточках перед Рэбом. Лицо ее полностью скрывали длинные светло-каштановые пряди волос, болтающиеся как лохматая мокрая швабра. Она сидела перед ним, упираясь задницей в унитаз. Под коленом ее обтрепанных расклешенных джинсов мочалился брошенный кем-то старый окурок. Вокруг шеи громко перестукивались разноцветные стеклянные бусы (или, как говорила ее мать, чертовы хиппарские стекляшки).

Рэб глядел в потолок; затылок его легонько и ритмично постукивал в дверь туалетной кабинки. Трудно сказать, чем это было вызвано — овациями, доносившимися извне, или ритмичными движениями Конни. Глаза его, однако, начали закатываться, а пальцы вцепились в волосы Конни. Спина выгнулась, он приподнялся на цыпочки.

— Да! — выдохнул он. — Дав-вай, да-а…

Конни лишь промычала в ответ. Поскольку рот ее все равно был занят, ничего иного в данный момент она и не могла произнести.

В этот момент в дверь кабинки забарабанили, и хриплый голос, перекрывая несмолкающий рев и вой толпы, рявкнул:

— Рэб! Нам пора!

Голос принадлежал Билли Бобу — жирному ударнику группы "Тайдл Рэйв". Группа, в ответ на настойчивые вопли, от которых содрогались и пол, и стены, готовилась к своему третьему и финальному в этот вечер выходу "на бис".

— Эй, Рэб! — снова заорал Билли Боб. — Ты идешь?!