Бальзам из сожалений

Они подошли к парадному входу, который оставили открытым. Антон дернул дверь, но та оказалась запертой изнутри.

– Может, разбудить Николая, охранника? – спросила Юля.

В кризисной ситуации последнего времени у компании остался один охранник из четырех. На него свалилась масса обязанностей, и он по вечерам иногда предупреждал:

– Я спать. Телефон выключу. Помру, если не посплю несколько часов.

– Я звонил Коле перед тем, как мы ушли. Сказал, что мы выскочим за едой, что Элина работает и чтобы он не запирал входную дверь. Он сказал, что ложится спать. Наверное, выключил телефон. Но я попробую, конечно.

Телефон Николая был вне доступа. Каморка, в которой он спал, вообще без окна и расположена довольно далеко от двери. Если стучать – он все равно не услышит. Звонок не работал, вероятно, потому, что не было света.

Они сложили пакеты и коробки у ступенек входа. И вдруг Антон хлопнул себя по лбу так громко, что Юля вздрогнула.

– Вот же я дурак! Как же сразу не допер. Элина ждала своего приятеля. Он приехал. Мы с тобой ушли. Они вдвоем… Какая тут первая мысль, спрашивается? Пользоваться ситуацией, пока нас нет. Закрываются изнутри, вырубают свет, бросают на фиг телефоны и занимаются любовью. Ты согласна?

– Не берусь ответить, – с сомнением произнесла Юля. – Слишком много «но». Мы могли прийти очень быстро… И вообще – неудобно, негигиенично и… как-то некрасиво. Но я в таких вопросах не авторитет. От слова «совсем». Только пойми меня правильно. Я не критикую сам факт, скажем так, тайны любви. И ни в коем случае не осуждаю влечение любящих людей друг к другу. Я говорю лишь о том, как это может выглядеть в ситуации, подобной этой. Они, мне кажется, должны были подумать о таком повороте: мы вернулись. Мы же не случайные прохожие. Мы – люди, с которыми Элина работает.

– Ну, да, я даже забыл о твоей способности существовать вне человеческих потребностей, желаний и над любой схваткой. Но, оказывается, ты любишь и умеешь хорошо поесть, а прямо только что была такой общительной и понятной. И сейчас сможешь мне поверить на слово: моя версия более чем возможна. Другой вопрос: как ее проверить… Чертов второй этаж. В общем, придется лезть на это дерево, пытаться рассмотреть помещение с ветки, чтобы тут же закрыть глаза из деликатности. И как-то постучать в окно. Камешков надо набрать, наверное.

– Очень много опасностей, – неуверенно сказала Юля. – От стука камней могут проснуться все вокруг. Люди подумают, что в офис лезут грабители. Начнут звонить в полицию. Ты можешь испугать Элину с приятелем до смерти, если все окажется так, как ты придумал. Ты можешь что-то рассмотреть, не дай бог, и как потом при свете нам посмотреть людям в глаза. И ты, наконец, можешь свалиться с ветки и что-то себе сломать.

– Да елки же, – нервно выпалил Антон. – Ты еще и Кассандра, как выясняется. Было бы интересно послушать весь список твоих предсказаний, которые вытекают из моего невинного желания залезть на дерево… Но лично мне торчать тут без смысла, информации и результатов как-то в лом. Допускаю все, даже то, что Вася приехал с водкой, они напились, не дожидаясь, пока мы принесем закуску, и храпят на том диване, на котором согрешили, если это им удалось. С таким идиллическим предположением могу просто пойти домой, предварительно поделив с тобой эти горы яств и оставив за тобой твой собственный выбор. Но…

– Но… – подхватила Юля. – К сожалению, там может быть и менее романтическая картина. К примеру, кому-то стало плохо. И вообще: все документы на столах, файлы открыты на компах… Этот Вася – человек неизвестный и нам чужой. Мой выбор – остаться и что-то сделать. В идеале вместе с тобой. Но могу и одна. Ты на самом деле очень устал сегодня. Даже щеки ввалились. Сразу договоримся: если ты уйдешь – будет без обид и каких-то упреков.

– Тебе осталось добавить: «Мне так жаль, что ты испытал эти неудобства. Иди домой, чтобы пожрать и поспать в чистоте и уюте. Толку от тебя тут все равно ноль. Но я искренне тебя уважаю. Просто в жизни оказалось место подвигу, а тут только я и ссыкло в штанах. Так что останусь я. До связи». Я точно изложил ход твоей мысли? Просто смотрел на тебя и слышал именно эти слова, причем твоим голосом.

– Кончай, Антон, – улыбнулась Юля. – А по факту получается так: если там что-то не то, хотя бы со слухом Элины и ее приятеля – от эмоций или выпивки, то они не обратят внимания на стук мелких камешков в окно. Боюсь, может понадобиться что-то более серьезное. Возможно, орудие, чтобы разбить окно. И умудриться как-то влезть внутрь с ветки. А дерево не так чтобы впритык к зданию. Значит, надо не просто найти большую палку, но и лезть вдвоем, чтобы помогать друг другу, поддерживать и хватать, если кто-то будет падать. А у меня такая неудобная юбка, как нарочно. Она узкая в бедрах и коленях, дальше расклешенная.

– Придется юбку снимать, раз тебя так с ней угораздило, – деловито заявил Антон. – Когда в жизни появляется место для подвига, тут или выбираются из дурацкой юбки, или тихо плачут в сторонке. Пока ссыкло лезет в герои.

Видимо, в тот момент произошло очередное чудо странной ночи. Сиамский близнец просто зевнул и зажмурился, а Юля совершенно спокойно расстегнула длинную молнию сзади на юбке из плотной джинсы и переступила через нее, стряхнула с ног босоножки. «Позовите мне того психолога, – мелькнула единственная мысль. – И пусть покажет, где сейчас моя родная катастрофизация боли от страха моей не менее родной худобы и всеобщего ужаса по ее поводу». Она забыла даже о своей непреодолимой застенчивости. Юля думала только о том, как удобно теперь лезть на дерево – босиком, ногами, которые ничем не спутаны. Хорошо, что уже так жарко: она не носит ни колготок, ни чулок. Стягивать их в присутствии Антона было бы не очень нормально. Сумочку с телефоном и документами Юля повесила на шею. Она готова. Надо спешить. Юля не озвучивала больше свою версию о том, что внутри офиса кому-то стало плохо, но сама верила в нее или что-то похожее гораздо больше, чем в непотребные сюжеты Антона.

Тем временем он нашел массивную и длинную палку, практически дубину. Юля взяла ее в руки, чтоб прикинуть вес.

– Подходит, чтобы разбить окно, учитывая, что оно из стеклопластика, – заключила она. – Но взять ее придется двумя руками. Значит, мне нужно будет держать тебя. А камешки есть?

– Полны карманы, – ответил Антон. – Лезем, подруга по подвигам?

Как им удалось взобраться на дерево и устроиться на ветке, которая была расположена ближе остальных к нужному окну, Юля впоследствии не могла вспомнить. Дальше все пошло в режиме часового механизма взрывного устройства. Антон с тяжелой и неудобной оглоблей в руках мог полететь вниз головой в любой миг. Конечно, они на уровне всего лишь второго этажа, но при неудачном падении шею можно сломать и на земле. Юлия перестала чувствовать себя. Она вся сделалась страховкой. Впилась ногами в ствол, левой рукой вцепилась в ремень Антона на брюках, правую протянула так, чтобы хватать его за шиворот в случае чего. Попытка вызвать обитателей темного офиса с помощью стука камешков в окно не привела ни к какому результату. Стало ясно, что это потеря времени. И тогда Антон, собрав все силы, разбил своим орудием окно. Да, чуть не свалился. Но Юля крепко держала его двумя руками. Он бросил вниз свою дубину и удивленно посмотрел на Юлю, оценив ее позицию на дереве:

– Жалко, сфотать тебя не смогу сейчас. Такое выложить в сеть – и через минуту все макаки планеты попытались бы самоубиться от зависти.

Юля хотела сказать ему, что клоун всегда остается клоуном, но у нее не разжимались зубы. Антон дотянулся руками до подоконника, вскрикнул: «Черт, порезался», но сумел взобраться на него.

– Антон, – негромко окликнула его Юля, – когда спрыгнешь туда, не забудь помочь и мне забраться. Сама не смогу.

Юля больше не сомневалась в том, что внутри их ждут ужасные открытия. Никто ведь не появился у окна, когда его разбили, никто не издал ни звука.

Она доползла до конца ветки, протянула руки вперед, Антон сжал их уже из комнаты и перенес соратницу через подоконник. Юля опустилась босыми ногами на пол, почувствовала боль от пореза в ступне, но даже не охнула. Неожиданно для себя самой она крепко обняла Антона за шею и выдохнула:

– Наконец. Мы тут и не потерялись.

– Просто повезло, – невозмутимо ответил Антон. – Я был практически уверен, что не удержу тебя за руки на весу. Решил попробовать. Но ты оказалась легкой, как ангел. И куда только девается то количество блюд, которое ты способна умять в один присест.

Он не вышел из своего ироничного образа, но Юлю с близнецом не обманешь. Антон прижал ее к себе, как родной человек. Почти, как мама Полина. Понятно, что это все еще чудо такого редкого момента, когда два человека полностью доверились друг другу и обрели совпадение во всем. Когда серьезным словам нечего делать, без них все гораздо яснее. Когда говорят могучие инстинкты. Хватать, удержать, прижать, не дать упасть, не выпустить из виду. Приказы таких инстинктов актуальны лишь для ЧП, конечно… Но как же дорого такое ощущение стоит.

– Оставайся тут, – сказал Антон. – Не шевелись. На полу полно осколков. Как же я не сообразил взять твои босоножки. Я-то сам в обуви. Сейчас дойду до щитка, разберусь со светом. Дальше по обстановке.

Не прошло и пяти минут, как в помещении зажглись все светильники на потолке и столах. Людей в кабинете не было. Юлия осторожно, на цыпочках, преодолела полосу осколков, подошла к своему столу, включила компьютер. Работа на месте. Она быстро закрыла и сохранила документ и бросилась к столу Элины. На спинке стула висела ее сумка, рядом с компом лежал мобильник. А под столом валялись ее туфли на высоких шпильках… Эля с начала лета неизменно приходила в них, а во время работы сбрасывала под столом и сообщала всем, от каких мук избавилась. Что же это…

– Юля! – раздался крик Антона из коридора. – Срочно сюда! Тут Элина…

Антон стоял на пороге туалета и смотрел на Юлю страшными глазами.

– Там… Она в луже крови. Я не смог войти один… Не знаю, жива ли она. Надо звонить, но сначала посмотри. Они будут спрашивать.

Юлия прошла по белой плитке к раковине, у которой на полу лежала лицом вниз Элина. Она была в том же черном облегающем платье, в котором пришла с утра на работу. Но один рукав был оторван и висел у локтя. Как будто ее схватили за руку, она вырвалась, и рукав оторвался. А на шее сочилась кровью открытая рана, в ней тонули светлые волосы Элины.

– Ее ударили сзади ножом, видимо. Безжалостно, подло и умело… Приятель Вася? Занятия любовью, говоришь? – Юля говорила резко, отрывисто, не узнавая собственный голос. Впервые в жизни она испытала настоящую, испепеляющую ненависть. Поистине великая ночь.

Юля осторожно перевернула Элину на спину. Прижала ладонь к ее сердцу, коснулась виска. Затем сняла свою блузку. Смяла в комок и зажала ею рану, пытаясь остановить кровь.

– Жива, – сообщила она Антону. – Еще жива… Но большая кровопотеря, видимо, перерезана артерия или вена… Я не разбираюсь. Знаю только, что надо зажимать, пока не приедет помощь. Буду держать, а ты звони. Да, она без сознания.

– Куда сначала звонить? – Антон был совершенно потерян

– В «Скорую», полицию, СК, прокуратуру, в ООН, куда дозвонишься! Назови наши фамилии обязательно и скажи, что я начальник отдела. Меньше вопросов будут задавать. И чтобы срочно. Человек жив, но может умереть в любой момент. Теперь по их вине. И убийца, вероятно, все еще в помещении. Антон, в нашем кухонном закутке есть нож. Правда, он для хлеба, но возьми его. Для нашей защиты. У меня руки заняты. Да, и говори всем, до кого дозвонишься, чтобы ломали дверь. Не факт, что ты успеешь спуститься и открыть им до того, как убийца появится здесь.

Антон не успел найти нож. Открылась одна из дверей в коридор, из кабинета выбежала крупная фигура в черной толстовке с капюшоном и метнулась к лестнице.

Юлия слышала бег по коридору – шаги бандита, за ним Антона, звуки схватки… Потом выстрел… И она просто застыла, как ледяная статуя. Она не может оторвать руки от раны Эли, а там…Там может быть убит только Антон. Ему стрелять было не из чего…

Так ее и оттаскивали от Элины работники «Скорой» – скрюченную, всю в засохшей крови, с окаменевшими, неразгибающимися руками.

– Вколите ей камфору, под нос нашатырный спирт, в коридоре есть ванная. Прямо под горячий душ суньте, потом холодный. Это шок. Заверните ее во что-то и пусть рассказывает полиции, что произошло, – услышала Юля как будто издалека голос врача. – Эй, – похлопал он ее по щекам, – соберись, девушка, тут все свои. Мы пришли помогать. Полиция уже тут. Но тебе придется рассказать как можно яснее все по порядку. Ты можешь говорить? Ладно, потом выясним. И да, на минуточку. Если ты уже в состоянии понимать. Ты спасла жизнь этой несчастной.

– Антон… – простонала Юля.

– Это парень, который бросился на бандита? И он жив.

– Но был выстрел.

– Да, преступник выстрелил в него, причем когда они были впритык друг к другу. Но к этому времени ваш товарищ умудрился сломать противнику правую руку. А левой тот явно плохо владеет. Возможно, старая травма. Следствие уточнит. Короче, пуля прошла по касательной. Вашему Антону уже помогают.

– Я Надя, – подошла к Юле медсестра и подняла ее с пола. – Пошли приводить тебя в порядок. Выглядишь ты, как ночной кошмар. Всклокоченная, окровавленная, практически голая, лицо синее, глаза красные… Ты и есть начальник? Так сказал тот, кто нас вызвал. Такого начальника только обнять и плакать…

Тут и пришло спасение Юли. Мамины слова произнесла незнакомая женщина, и все сразу стало приобретать человеческие, понятные и даже добрые очертания. Она освободилась из крепких теплых рук Нади и самостоятельно направилась в ванную. Этот кусочек этажа был ее детищем и гордостью. Став начальником отдела в столь трудное время, Юля в первую очередь попыталась улучшить условия работы людей, которым приходится иногда сутками сидеть в офисе. Она на чем-то еще сэкономила и выкроила из скудного бюджета сумму, достаточную для переоборудования пустого отсека на этаже. Там обустроили удобную, уютную, почти домашнюю ванную. Необходимые мелочи Юля приобрела за свой счет. Так что сейчас после горяче-холодного душа Надя помогла ей вытереться большим махровым полотенцем и закутаться в чистый банный халат, рассчитанный на любой размер. Юля регулярно носила полотенца и халаты в прачечную.

– Сколько тебе лет? – спросила Надя. – Извини, конечно, но любопытство разбирает. Начальник, все дела, фирма довольно крутая, всю ночь с кем-то сражалась, кого-то спасала, была вся в крови… А выглядишь в отмытом виде, как моя дочка. Она в девятом классе учится. И ничего не жрет, чтобы не «обабиться», как она выражается.

– Надо же, – улыбнулась Юля. – А я в девятом классе ела после первого блюда два вторых и три десерта. Оставалась такой же худой. Страшно было самой посмотреть в зеркало. Меня в школе «скелетиной» дразнили. Мне тридцать три года.

– А как сейчас умудряешься оставаться такой тоненькой? Диета?

– Есть все, что мама готовит, – вот моя диета. Она у меня шеф-повар ресторана. Из простой капусты приготовит такой шедевр, что оторваться невозможно. Всю жизнь хотела, чтобы я поправилась. В общем, ем, как всегда, и с удовольствием, но остаюсь «скелетиной».

– Первый раз такую счастливицу вижу. Я сама от одного взгляда на котлету с пюре или пирог толстеть начинаю. А ты сейчас, когда порозовела после мытья, как девочка-картинка. Теперь понимаю, почему вы тут все выжили в закрытом пространстве с преступником, который был вооружен до зубов. Это так работает твое счастье. Ну, еще твоя упертость. Ты же окаменела, зажимая рану той практически зарезанной блондинки. Доктор не шутил: ты спасла ей жизнь.

И это очередное чудо самой страшной ночи Юля приняла уже как должное. Только отметила про себя и для близнеца. Ее первый раз в жизни назвали счастливицей и даже девочкой-картинкой. Ее, которая все тридцать три года тащила свое темное, непонятное и угрюмое несчастье, как черепаха панцирь. Сказал бы ей кто-то такое тогда, в тринадцать, пятнадцать лет, – может, все пошло бы по-другому. А теперь она спокойна именно от того, что все шло, как шло. Она не отвлекалась на несбыточные мечты и планы, делала что могла. Так они с Антоном прошли это испытание. И Элина будет жить, как и Антон.

– Надя, скажи мне, пожалуйста, правду: каково состояние Антона? Нет опасности для жизни? Его будут оперировать?

– Нет необходимости. Врач предложил ему госпитализацию, помощь хирурга с обработкой раны, но он не просто отказался. Такой чудной мужик, я бегала в коридор смеяться. Он напечатал на компьютере заявление о том, что, если его госпитализируют сотрудники такой-то бригады «Скорой», он просит считать это похищением и насильственным вмешательством в организм. И грозился запустить это в сеть. Я успела эту прелесть сфотать, буду всем показывать. Доктор сказал мне: «Да замажь зеленкой его царапину, забинтуй и вколи обезбол и успокоительное. У меня от него голова кружится». Антон еще пытался нам указывать, как спасать тебя, посылал на улицу за пакетами с какой-то едой. Типа для тебя самое главное – поесть, иначе помрешь. Мы сначала подумали, что у него начинается горячечный бред. Но температура оказалась нормальная, и я позвонила водителю, а он на самом деле нашел у входа пакеты с очень приличной едой. Они сейчас стоят нетронутые в вашей кухоньке. Почти нетронутые. Признаюсь, я не удержалась: открыла крошечную коробочку, а там пирожное. Хотела закрыть, но это было выше человеческих сил. Короче, только это и съела. Сначала восторг, потом чувствую – зад стал тяжелее. Как всегда.

– Боже, – Юля смеялась и плакала. – Я что-то делаю, слушаю, говорю – а мне все время кажется, что я сплю и смотрю какой-то сумасшедший сон.

– Тебе на самом деле не помешало бы поспать. Сделать тебе укол легкого успокоительного? У вас остался еще один диван, поспала бы до утра. А ты матери позвонила? Сообщила, что произошло?

– Нет. Наоборот поступила. До того как мы с Антоном полезли на дерево и мне уже было понятно, что попали в беду, я послала маме сообщение, что сильно задержалась на работе и останусь тут ночевать. В последнее время так не раз было, она, конечно, поверила. А потом я отключила телефон: если мама позвонит, то подумает, что он у меня разрядился. Кто знал, как все могло кончиться. Я хотела, чтобы она подольше ничего не узнала… Если все кончится очень плохо.

– Дуреха, одним словом, – заключила Надя. – Вот и моя Нинка такая, наверное. Но тогда тем более ложись тут спать и до утра не беспокой свою шеф-маму. Только поешь на самом деле как следует, раз есть у тебя такая потребность. И не буди ни в коем случае этого победителя преступности и борца за свободу и неприкосновенность одного организма – своего. Потом его тебе не унять. Оставляю тебе номер своего мобильного. Потребуется помощь – подскочу и сделаю укол. Антону, конечно. Я ему не интернет, вторгнусь в организм только так, если будет тебя мучить своими выходками. Понравилась ты мне очень, Юля-начальник. Да и в долгу я – пирожное твое сожрала.

Пока Надя занималась Юлей, подъехала еще одна бригада помощи из хирургического центра со своим специальным оборудованием. Элину транспортировали, оставили контакты для справок. Полиция уехала еще раньше. Юле передали через Надю, чтобы она спокойно приходила в себя, ее найдут позже, если понадобится. А полную информацию они уже получили от Антона и забрали ноут и телефон Элины для расследования. Антон им вроде даже помог с версией преступления. «Насочинял что-то в экстазе от собственного героизма, – прокомментировала Надя. – У него это здорово выходит».

Диван, на котором спал Антон, стоял у окна, за которым уже светлело утро. Юля погасила верхний свет в офисе и тихонько подошла к спящему победителю и борцу. Она по-прежнему была босиком. Крупный мужчина с широкими плечами сложил большие ладони под головой, как делают только дети. На лице уже торчит щетина, а длинные ресницы вздрагивают на щеках, как будто под ними показывают яркие младенческие сны. Этот взрослый человек еще сутки назад был для Юлии совершенно посторонним, чужим по множеству параметров и даже опасным в силу ее фобий. Он вдруг открылся ей в случайной ситуации и оказался таким искренним, доверчивым, смешным и бесстрашным. И если бы у одного подонка хорошо работала левая рука, пуля попала бы в сердце не только Антона. Она убила бы и сердце Юлии, оставив ей только пустую и мученическую жизнь. Она бы никогда не смирилась с такой несправедливой потерей в отсутствие каких-либо приобретений. Получается, что Надя права и у Юли на самом деле есть особое счастье, которое так долго скрывалось от нее самой, потому что ему не хотелось вмешиваться в ту ерунду, которая казалась ей существованием, страданиями и катастрофизацией боли. Счастье взошло как солнце, когда в этом был смысл. Вот эта жизнь, которая мирно дышит в теле уже не постороннего человека. Элина, которая увидит сегодняшний день. И Юля, которая выбралась из своего панциря, узнала столько ярости, жалости, преданности и страха. И это не абстрактный, неврастенический страх перед мифическими ужасами. Это реальная битва с настоящей кровавой бедой. Вот в какой момент взошло Юлино странное счастье. Стояла бы и смотрела, как дышит человек, которого она так сильно боялась потерять этой ночью.

– И давно ты так пялишься на меня? – Антон открыл глаза и поставил вопрос четко, ясно и требовательно.

– Давно, – спокойно ответила Юля. – И еще бы стояла. Ты такой милый, когда спишь. Я ведь слышала выстрел и решила, что ты убит.

– Ты меня пожалела? – спросил Антон, потянулся, сел и с интересом стал всматриваться в лицо Юли.

– Не так чтобы… Я почему-то подумала, что это станет для меня таким горем, какое мне не поднять.

– Ты серьезно? – Антон явно был изумлен. – У меня чувство, что мы с тобой только этой ночью познакомились. Я даже стал забывать ту, прежнюю Юльку – грымзу-начальницу, которая маскировалась под казенный отчет. Ты не могла бы присесть рядом? Обалдеть! Я ведь на самом деле в первый раз на тебя смотрю. Внимательно, сознательно, открытыми глазами… Ты помылась, что ли? Извини, не хотел обидеть, я к тому… Что ты делала до сих пор с этими роскошными пепельными волосами? Как ты умудрялась их зализывать и скручивать фигой на затылке… И черт бы с ними, с волосами, но как ты превращала в тусклые гляделки такие чудесные глаза самого редкого орехового цвета… Я не могу понять. Я в красках, оттенках и красоте не новичок. Верю своему вкусу и только ему. И что же за морок был с нами со всеми раньше или что за обострение зрения у меня сейчас? Этот урод случайно не ударил меня по голове, повредив мозг? Что тебе сказала тетка-медсестра?

– Надя сказала, что ты смешной и чтобы я тебя не будила, потому что после этого не смогу унять. Я читала твое обращение к миру по поводу неприкосновенности организма. Впечатлило. И спишь ты, как велят малышам в детском саду: «Положите ладошки под ушко». А бросился ты на вооруженного убийцу с голыми руками, как будто у тебя есть запасная жизнь. Это было невыносимо страшно. Голова твоя не пострадала в той схватке, разве что мозг еще не до конца справился с потрясением. И да, я помылась, и волосы еще не высохли, поэтому не закрутила их фигой на затылке. У меня предложение: пойдем поедим. Ты же после своего ранения потребовал, чтобы сотрудники «Скорой» нашли на улице нашу еду. Они ее принесли. И заодно расскажешь мне свою версию, которую ты подарил полиции. Как ты считаешь: это был приятель Элины или кто-то проник вместо него? Может, этот налетчик убил Васю, которого ждала Эля?

– Пошли питаться, – поднялся Антон. – Разложу тебе ситуацию по полочкам. У меня не версия, я просто провел расследование. И это все точно.

Все, что Антон буквально в считаные минуты узнал только по компьютеру и телефону Элины и подарил полиции в качестве расследования, было им изложено так просто, четко и обоснованно, что сомневаться на самом деле не приходилось. Юля слушала и тяжело, с горьким недоумением по поводу массированного нашествия деградации, убивающей человечность, пыталась справиться с этим опытом. За самыми простыми вещами, за обычными отношениями прячутся подлые души, людоедские мозги, а жестоким, примитивным существам легко удается выдавать себя за людей.

Элина познакомилась с «Васей» на сайте знакомств. Этот сайт и личная переписка двоих есть в ее компе. По фото на аватарке это явно тот человек, который пришел к ним в офис. Он думал, что убил Элину, и пытался застрелить Антона. Причина – в личном кабинете Элины ее банка-онлайн. Этот незавершенный сеанс Антон и увидел в первую очередь на мониторе Элины. Все ее деньги с трех счетов и двух карт были переведены на счет, с которым сейчас работает следствие. Этот человек, конечно, не Вася, его настоящие имя-фамилию полиция уже пробила. Общительная и доверчивая Элина считала его приятелем, милым другом, хотя по жизни они еще не встречались. Таков темный омут виртуальных знакомств. Но «Вася» уже писал страстные письма, полные признаний и комплиментов, а Элина явно испытывала к нему почти влюбленность. Антон погнался за ним, когда «Вася» выскочил из кабинета, который был их бухгалтерией. Там сразу стало понятно, какую информацию налетчик выбивал еще из Элины после ее ограбления. Он явно пытался взломать компьютер бухгалтера, чтобы добраться до счетов компании. Получилось или нет, требуется выяснять. А сейф, в котором бухгалтеры хранили большие суммы наличных, распахнут и пуст. Вор открыл его какой-то отмычкой. Все действия говорят о том, что он – грабитель с опытом. Скорее всего, и убийца – тоже. Наличные из сейфа после захвата нашли в рюкзаке у него за спиной.

У Юлии не было ни сил, ни желания задавать вопросы, выслушивать уточнения. Только вырвалось:

– Но зачем ему понадобилось убивать ее…

– Ну, это проще простого, – ответил Антон. – Свидетелей убирают. А ложный Вася явно был уверен, что в эту ночь уже никто не придет. Слышал, наверное, как мы поскреблись во входную дверь… Потом прошло довольно много времени, пока мы решились лезть, а он, конечно, подумал, что мы ушли. Мне от другого тошно. Эля – неглупая баба, наблюдательная, замужем была, читает, как и все, эти ежедневные уродские новости о том, как легко мошенники обувают нормальных людей… И как она могла? По каким ощущениям она так изголодалась, что поверила тупой и кровожадной твари, вписала себя и нас в его не менее тупую схему преступления. Если бы мы не полезли, его бы никто не нашел: он к утру бы скрылся с концами. А она бы погибла… Как можно помочь человеку, который только кажется умным и продвинутым, а сам не в состоянии сложить в голове два и два… Я не знаю.

– А я думаю… Совсем иначе я думаю, – произнесла Юля. – Эля – яркая. Она так любит общение, смех, наряды, все эти женские заморочки именно потому, что в ней живет неистребимая вера в роковые встречи, в любовь, родство душ и тел. Ее вдохновляют великие надежды на собственную привлекательность, даже неотразимость. Это ее жизнь, уверенность, полнота ощущений и ее радость. Исчезнет все это – и ее жизнь может потерять смысл. И в этом страшная печаль. Тупой подонок украл у Эли гораздо больше, чем деньги, и даже больше, чем здоровье. Он украл ее веру в чудо встреч. Ее влюбленность в саму возможность любви.

– Ты добрая, – заключил Антон. – А у меня, между прочим, болит бок, подстреленный в результате веры Элины в возможность чуда любви на офисном столе. Только бешеная горилла, которая ни разу не Вася, даже не использовала ее в этом смысле. Ладно, готов разделить твои сожаления по поводу украденного доверия одной женщины к кому попало. И я вообще больше обо всем поганом бедламе не думаю. Я просто хочу, чтобы эта ночь не померла в судорогах утром на наших глазах. Когда ты затянешь свою фиговину на затылке, сделаешь глаза похожими на щели прохудившегося сарая и посмотришь на меня, как на прошлогодний засохший навоз.

– Да тьфу на тебя с твоими жуткими образами, – с досадой проговорила Юля. – В таких ожиданиях никто никому не может помочь. Как говорит моя мама, человека в запущенных ситуациях можно только обнять и плакать. Нам с ней помогает. А за то, что не хочешь конца этой ночи, – спасибо. Приму это как подарок жизни ни с того ни с сего. И я тот самый человек – несчастный случай, который не просто не ждет ничего похожего на удачу, но страшно боится ее противоположности. Что-то хорошее приблизится, а я только опозорюсь. Лучше ничего. Но тут вроде и сама к чему-то прорывалась. К самому неожиданному результату. И теперь вижу одно важное дело. Давай я тебе замажу твой бок, перебинтую, дам лекарства, которые оставила Надя. А когда уснешь, буду сторожить, тянуть минуты и прогонять утро. Может, и сотрудников сегодня не пущу. Повешу на дверь объявление «Переучет», как в старых совковых комедиях. Я начальник, мне можно.

– Во-первых, тебе можно меня обнять. Плакать не обязательно, это будем держать в уме. Иди сюда. Надеюсь, шприц тебе эта маньячка не оставила. Мне от ее уколов было больнее, чем от выстрела придурка. Но если ты на самом деле решила прогонять утро и готова отменить рабочий день – я стерплю даже укол.

Найти мужа

– Самое страшное, что может произойти с человеком, – это одиночество.

– Страшное?! Вы шутите!!

Из сети

Как-то так получилось, что в сознательной, взрослой жизни Вероники осталась только одна постоянная, верная подруга. И странность даже не в том, что Вероника с детства была общительным человеком и притягивала к себе многих, сама привязывалась на годы или на пару дней. Странно то, что Лариса не была похожа на нее абсолютно ни в чем. Если бы драматург Судьба специально искала для своего плана образ, противоположный всему облику и сути Вероники, то ее выбором могла стать только Лариса. Возможно, так и было. Конечно, ряд формальных критериев и обстоятельств сделал возможной эту встречу. Один социальный слой, уровень образования, общее дело и в некоторых случаях общие предпочтения и вкусы. А прочной основой этих достаточно крепких отношений стало то, что они обе в любых условиях и ситуациях соблюдали принятый по умолчанию устав: каждая признавала индивидуальность другой. Очень часто не понимала, но принимала. В этом была их общая честность и отвага. То есть получалось, что общего не так и мало. С остальным можно и нужно было смириться во имя чего-то очень важного. Трепетная и чувствительная Вероника ждала от несгибаемой Ларисы только правды, откровенности без малейшей примеси лукавства. Лариса от одной Вероники принимала сочувствие, советы и даже сожаления по поводу того, чем она делилась лишь с ней. И да. Преодолевая ухабы и провалы взаимного непонимания, а довольно часто и раздражения, подруги, как за канат спасения, держались за общую уверенность. Каждая верила в порядочность другой. А это дороже любого сходства характеров, представлений, целей и надежд.

Но с какой же безумной скоростью, на пределе крайнего риска мчатся дни, годы и десятилетия, оставляя за собой шлейф сумбурных событий, нежизнеспособных лучей радости и громоздкие завалы потерь! Веронике было восемнадцать, Ларисе двадцать, когда они впервые увидели друг друга вот дворе факультета журналистики МГУ у списков поступивших абитуриентов. То был год последнего обязательного заезда первокурсников на «картошку», куда их повезли в начале осени. В большом деревянном бараке посреди огромного поля, окруженного лесополосой, стояли рядами узкие металлические кровати. Бараки были отдельно для девушек и парней. Соседкой Вероники по кроватям оказалась Лариса. Они коротко поприветствовали друг друга, и на какое-то время Вероника совсем потеряла соседку из виду. Необычная среда, пьянящий осенний воздух и какое-то нескончаемое веселье городской молодежи, выпущенной на простор самой природы, – все это кружило голову домашней девочки как выход в открытый космос. Она перестала понимать, что менее реально – это условно вольное существование под охраной леса в жизнерадостном стаде молодняка или вся предыдущая жизнь под неусыпной опекой родителей в тихом, упорядоченном и благоуханном уюте книг, пианино, красивых штор и мягких пижам. Там же остались первые, взволнованные и робкие свидания в яблоневом саду рядом с домом, из окон которого легко просматривался весь сад.

С той осени на «картошке» прошло больше двадцати лет. А Вероника не забыла ни сладкий дурман осеннего воздуха, ни веселые развлечения, ни горьковатый запах костра, ни вкус шашлыка из мяса, которое ребята покупали у поваров или в ближайшей деревне. И свидания в лесополосе, и признания в любви сокурсников, которые ей казались такими взрослыми, сильными и умными по сравнению с неловкими и смешными одноклассниками. Вот чего она точно не помнит, так это трудовой процесс. Когда ехала туда, ужасно боялась собственной неумелости. А потом все пошло как по маслу. Ника дотрагивалась до лопаты, которую выдавал бригадир, а кто-то мягко отбирал орудие труда из ее рук, шептал на ухо какой-то взрослый комплимент, назначал свидание вечером… Давал большое яблоко и делал ее работу. Что-то такое, помнится, случалось и с большим ножом, которым надо было отрезать ботву от свеклы. Вероника уверена, что ни к одному случаю обезглавливания несчастной свеклы она не причастна. Хотя выполненную норму бригадиру всегда показывала.

…Тот вечер был особенно упоительным. В воздухе блуждало терпкое облако дыма, нервы тревожил и томил запах сосен, а ветер с озера как будто приносил чей-то зов… Вероника вернулась в барак, когда большинство девочек уже спали. Она была взволнована и потрясена тем, что произошло. Они с черноглазым красавцем Рустамом ушли от общего костра в темень сосен, там целовались. Он говорил горячие слова, она не была в состоянии их запомнить и даже расслышать, только чувствовала жар и неукротимую, почти беспощадную правду сказанного. Жаркий туман путал сознание, земля начинала качаться под ногами. А когда они вышли из леса, им навстречу шагнул Виктор Иванов, самый старший и авторитетный на их курсе. Он уже успел поработать в штате не одной газеты, выглядел совсем взрослым, уверенным и интеллигентным мужчиной. Но в тот вечер у костра он явно перепил вина, принесенного ребятами из деревни. У Вероники не было сомнений, почему он за ними следил и зачем поджидал. Он постоянно оказывался рядом с ней, явно искал ее и демонстративно опекал, как старший брат. Виктор завязал какую-то глупую возбужденную перепалку с Рустамом. Потом они подрались. Вероника малодушно сбежала. Сидела на своей кровати, переживая и мучаясь. Потом успела снять «рабочие» штаны и свитер, закутаться в халат… И тут в женский барак вошел, шатаясь, Виктор, подошел к ней, начал сумбурно, грубо и не очень внятно предъявлять какие-то претензии, оскорблять и тут же жалко, униженно что-то объяснять, о чем-то просить. Вероника была в панике: она не знала, что делать. И тогда со своей кровати поднялась Лариса. Она всегда очень мерзла и спала в рабочей одежде. Но в ту ночь она не была сонной. Видимо, еще не успела уснуть.

– Как все это ужасно, – произнесла она четко, ни к кому конкретно не обращаясь. – Если бы Вероника жила в девятнадцатом веке, перед ней бы все преклонялись, как перед первой красавицей высшего общества. С тех пор люди столько узнали, открыли, такой путь прошли… И все для того, чтобы пьяный хам мог ворваться в помещение, где спят девушки, и оскорбить самую нежную и ранимую из них…

Виктор онемел. Он на самом деле был интеллигентным человеком, и его потрясло, каким его увидели со стороны. Пьяное возбуждение слетело, он извинился и почти выбежал вон. А Вероника впервые внимательно посмотрела на Ларису, оценив ее принципиальность и прямоту. Они тогда не только не были подругами, они еще толком ни разу не разговаривали. Но Лариса, в отличие от Вероники, уже имела свое мнение.

Да, разумеется, это именно Лариса выбрала Веронику своей единственной подругой и наверняка сразу приняла решение как можно дольше держать контроль над этой дружбой в своих сильных и жестких руках.

В Москве Вероника сразу попала в очередной омут, какие судьба с редкой маниакальностью стала создавать на ее жизненном пути. Все сразу вылетело из головы – и сладкий воздух осени, и дымная горечь костров. И черные глаза Рустама, и уверенная харизма Виктора. И четкая, отточенная логика соседки по бараку на «картошке», которая суховатым тоном предложила еще не подруге собственное участие в качестве бронежилета на случай выстрелов обезумевшей судьбы.

Через несколько месяцев Вероника совершенно сознательно, как ей казалось, впала в брак, опасность и безнадежность которого даже ее богатое воображение не могло предвидеть в полном объеме. Ее нашел пропавший года на два из ее жизни мальчик Дима, тот самый, с которым она бегала на свидания в яблоневый сад рядом с домом. Но он перестал быть мальчиком, он сделался тяжелым и токсичным человеком. Она не то чтобы забыла о нем, просто прекрасно себя чувствовала без него. Но он явился, положил к ее ногам свою любовь, которая не прошла, как Дима ни старался от нее избавиться, и заявил, что без нее не будет жить вовсе. Вероника поверила, потому что об обмане тут не могло быть и речи. Человек за порогом своего трогательного и пленительного отрочества оказался не просто тяжелым, но и слишком примитивным даже для лжи. Примерно потому она тогда, в школе, и прекратила их свидания. Личность с таким набором качеств на самом деле не сможет справиться со своим жутковатым чувством. Именно это и стало для Вероники веским поводом ответить: да. Она согласилась на совместное существование, потому что не хотела, не могла стать причиной страданий, мук и возможной гибели другого человека, пусть даже он и похож только на ее большую ошибку жизни. В первую брачную ночь Вероника сжимала зубы, ощущая властные прикосновения мужа как надругательство над собой. Ничего, кроме отвращения, отчаяния и жалости она так и не испытала в своем первом замужестве. Но погрузилась в такую депрессию, что чуть было не бросила университет.

Тут-то ее и нашла Лариса. Приехала к ней домой и потребовала:

– Объясни все.

Слушала она очень хорошо и пришла, наверное, в самый нужный час. Вероника только ей и попыталась объяснить все причины и следствия собственных решений. Только ей, малознакомой, в общем, тогда сокурснице описала свои чувства. Все, что скрывала даже от родителей и старшей сестры.

– Можно уточнить? – ровно произнесла Лариса, когда Вероника замолчала. – Я правильно поняла тебя? Ты его не любишь, не хочешь, тебе с ним плохо, некомфортно, ты ощущаешь только отторжение в любом контакте с ним, но именно это все, вместе взятое, вызывает в тебе такую непреодолимую жалость, что ты просто взяла и подарила ему свою жизнь? В качестве жилетки для рыданий, соплей и платформы для унижения тебя же за бесхребетность и неспособность постоять за себя. Ты понимаешь, что стала подельницей крайне непорядочного человека в преступлении против самой себя? Что с тобой не так, Ника?

– Тебе бы на юридический поступить, – грустно проговорила Вероника. – Стала бы шикарным прокурором. Отличная обвинительная речь. У меня даже нет оправданий, настолько ты верно все изложила. Все так и есть. Моя жалость острее, больнее, сильнее и трусливее даже инстинкта самосохранения. Даже страха гибели от своей нелюбви или его агрессии. Все возможно. Кроме моего существования без этой жалости. Я знаю себя: одно резкое движение – и на смену жалости придет такая тяжелая и безнадежная вина, что мне свет станет не мил.

– А сейчас он тебе мил?

– Не очень. Но чувствую, что может быть намного хуже.

– Ты понимаешь, что отстаиваешь право на уничтожение своего настоящего и будущего? Во имя такого главного, как жалость, которая требует принесения страшных жертв. Бессмысленных и противоестественных.

– Наверное, так все и выглядит. Но что делать, если нет сил сломать себя. А что для тебя главное, Лариса?