Школа. Никому не говори. Том 2

– И не собирался мстить! – фыркнул школьник. – Прощаю, так и быть! Будешь должна.

– Что? – насторожилась Люба.

– Хорошее уважительное отношение! И, конечно, общение! Отрабатывай плохое поведение. Будем вместе в школу ходить.

– Каждый день?

– Нет. Каждый день не получится. Я и брат по очереди водим в школу младших сестёр, а Яроша – в садик. Когда отец работает не в ночь, то возит их сам. Но, в основном, мы с Имиром.

Ибрагимов замолчал, а потом, собравшись с мыслями, добавил:

– Да, ещё извини меня за грубость, Люба!

Тихоня подняла грустные глаза на приятеля и тоскливо улыбнулась.

– Не за что извиняться. Я знаю, что некрасивая. Ты не один так считаешь. Многие это говорят.

– Стоп! Я не заявлял, что ты некрасивая. Сама за меня додумала! Толкал я ботву лишь про стрёмную манеру одеваться, устаревшие взгляды и нежелание хорошо выглядеть.

– Не придумала ничего. Так и есть! Я голову на боку держу, потому что шея кривая, – сказала девочка то, что всегда боялась произносить вслух, и сама же испугалась своего откровения.

– Чуть наклоняешь всего лишь, – заметил Сэро. – В глаза совершенно не бросается. Зря паришься! Шея как у всех. Ничего необычного. Лучше скажи, зачем у бабушки ботинки спёрла?

– Это мамины. – Люба посмотрела на свою обувь. Полусапожки до середины голени, из коричневой грубой кожи, с тупым носом, на низком квадратном каблуке, зашнурованные от основания до самого верху наподобие солдатских сапог.

– Значит, я почти угадал! – развеселился собеседник.

– Мама их очень любит, – неуверенно попыталась защитить сапоги Поспелова.

– Ну так пусть сама и носит! Зачем у матери обувь отбираешь? Купи себе что-нибудь современное!

– Мама их много лет назад приобрела впрок, потому что качество хорошее. Она носить не будет – для меня берегла!

Сэро иронично закатил глаза и язвительно прыснул:

– И как их тараканы не съели!.. Для правнуков, Александра Григорьевна, тоже, наверно, обуви запасла на века?

– Только ткани и одежду. Шкафы запасами доверху забиты; вещи повседневные складывать некуда! А на чердаке стоят советские сервизы, купленные мамой двадцать лет назад, – наследство нам с братом. Когда замуж выйду, мне один подарят!

– Когда ты замуж выйдешь, этот сервиз облезет, потрескается и на фиг никому не нужен будет.

– Потому что никто замуж не позовёт? – обиделась девушка.

– Потому что вещи имеют свойство портиться от времени и пыли, глупая! – Ибрагимов посмотрел на часы, изумлённо хмыкнул и показал Любе.

– Ого! – удивилась она. – Три часа дойти до дома не можем!

– Почти четыре, – поправил подружку брюнет. – Как себя чувствуешь? Готова идти? Могу плечо подставить!

– Нет, не хочу. – Тихоня встала и поморщилась от ноющей боли в коленях. – Надо быстрей топать. Ещё информатику делать.

– Не будет у вашего класса информатики, говорил же! Учителя заболели.

– А ты откуда знаешь, какие у меня завтра уроки?

– Тоже мне, тайна!.. Расписание твоё посмотрел. Как ноги?

– Мелочи. Колготки жалко, последние были! Дома лишь рваные остались, целых три пакета.

– Зачем хранишь хлам?

– Мама выбросить запрещает. Говорит, всё может пригодиться в нашем мире!

Сэро расхохотался, забрал у попутчицы рюкзак, накинул на плечо, подхватил девочку за талию. Подростки медленно побрели домой, щурясь от лучей красного, заходившего за горизонт солнца.

Глава 7.

Вернувшись, Поспелова хотела было незаметно в летней кухне снять колготки, но, подойдя к двери, услышала голоса и пулей метнулась в дом, не желая огрести знатных пилюлей за последний порванный капрон.

В девятом классе девочке удалось с горем пополам убедить мать, что шерстяные колготки советского пошива никто в школе не носит. Да, тепло и натурально, но, простите, некрасиво. Цвет мерзкий, вязка уродливая, сползают и собираются гармошкой на коленях и щиколотках.

Александра Григорьевна ни в какую не хотела покупать подростку плотный капрон. Не верила, что он согреет в зиму и убережёт от женских заболеваний и простуд. От жалоб мать отмахивалась – насмешники просто дураки, о здоровье и будущем не думают.

Это были суровые дебаты, и Люба билась лбом о неприступную стену, пока не подключился брат. Он привёз к родителям знакомиться новую женщину, и та, сидя за столом, оспорила с усмешкой свекровь, заставлявшую юную дочь носить бесформенные колготки. Шурик под влиянием женских чар младшую сестру поддержал. Невестка, конечно, стала для Александры врагом № 1, зато Люба больше не переживала из-за внешнего вида и не прятала ноги подальше от ехидных ровесников.

Переодевшись, школьница прошла в зал, куда пришли с летней кухни мать и двоюродная сестра. Дамы были не одни – в гости на Солнечный 27 вдобавок припёрся помусолить местные сплетни Борис Иванович, сосед с дома № 28.

– О, посмотрите-ка, кто пришёл! – недовольно завела избитую пластинку двоюродная сестра Лена. – Наша «грамотная» дивчина!

– Пойди поставь чайник, дочь! – бросила, едва обернувшись, родительница.

– Мне нужны колготки, – тихо завела опасную тему Люба, наклонившись к уху матери. – Я успею сбегать, пока Универмаг не закрылся.

– Я тебе месяц назад купила одну пару! – громко возмутилась Александра Григорьевна. – Куда дела?!.. Порвала?!

– Да, упала. Споткнулась случайно, – виновато ссутулилась девочка.

– Чего спотыкаешься?!.. Молодая, красивая! Рано ещё! На парней засмотрелась? – подключился Борис Иванович, подмигнув.

Старшеклассницу затошнило.

Властный бесцеремонный Борис Чумак являлся состоятельным фермером, был немного старше Василия Михайловича и годился школьнице в деды. Он и его недавно почившая жена держали несколько коров, огромное количество птицы, свиней. За большим белым домом виднелись пышные стога сена. В грязном, покрытом навозом дворе укрывались два трактора и телега.

Остальные чистоплюи-соседи Солнечного (особенно ассенизатор и завуч Петуховы) носы от грязи, разводимой Чумаками, морщили, но прямо виду не показывали и, Боже сохрани, не обсуждали. Все затаривались в № 28 свежим мясом, парным молоком, жирным творогом, крепкой домашней сметаной, овощами, фруктами и вкусным домашним вином.

Дело стало не только в хороших продуктах. Чумак на язык был остёр и жесток. Если надо, мог и подраться. Обладатель громкого густого баса, Иванович гаркал на домашних так, что местные знали: Чумаки опять что-то не поделили. А когда фермер в ответ на замечания бросался фразами низкими, пошлыми да вызывающими, в ужасе прятался по домам весь переулок.

Поспеловы оказались единственными, кто умудрился с Чумаками сдружиться. Борис постоянно таскал в № 27 вкусные щедрые гостинцы, сидел подолгу за чашечкой чая и трындел. Сплетничать этот сильный, здоровый как бык, до сих пор красивый мужик (в молодости славился гульками налево) ох как любил! Обсуждал он – сально, перемывая косточки и копошась в чужом грязном белье – почище бабулек на лавочках. Судачил дед с Поспеловыми, чесал длинный язык на лавочке с Петуховыми – злословил со всеми, кто с удовольствием разевал любопытный жадный рот, желая отхватить побольше кусок посторонней грязи.

Александра и Василий слушали харизматичного соседа с широко раскрытыми ртами, поддакивали, возмущались, чувствуя себя знатоками чужой благодетели и душ человеческих.

Люба Чумака и уважала, и остерегалась. Уважала его силу, хватку, харизму, щедрость и трудолюбие. А остерегалась взгляда Ивановича и шальных цепких лап, то и дело тянувшихся дотронуться, пощупать, ущипнуть невинные девичьи выпуклости. Причём делать это нахальный дед изловчался тогда, когда не было свидетелей и школьница оказывалась максимально беззащитна.

– Какие там парни! Не учите дурному, Борис Иванович, а то сестрица досмотрится, что в подоле принесёт! А мамке потом нянчиться! – съехидничала родственница.

– Взрослая уже, сама нянчиться будет! – улыбнулся Любе сосед.

– Где же взрослая?!.. Готовить толком не умеет, стирать – тоже. До сих пор хозяйство на себя не взяла! Мать усталая со станции приползает и по дому начинает копошиться! Где видано, чтобы взрослая кобыла отлёживалась с книжкой вместо труда?!..

– Могу школу бросить и на здоровье утрудиться, лишь бы ты довольна была! – парировала задетая тихоня.

– Ой, ты посмотри, одолжение сделала! Твоя школа только тебе и нужна! Учится она! Высшее получить хочет, а мать до сих пор за неё трусы стирает!

– Свои трусы я сама стираю, и за семью тоже! – вспыхнула подросток.

– А сегодня кто с утра с тазами корячился? Выходная мать! Хороша доченька! Ручками белыми постирать не могла вчера!

– Люба на выходных бельё гладила и стирала, – осторожно вставила Григорьевна, наблюдавшая за перепалкой.

Борис Иванович тоже следил за разговором, бросая едкий взгляд с Лены на Любу, с Любы – на Григорьевну, и обратно. Терпение юной Поспеловой, и так испытанное на прочность за день больше, чем следовало бы, вконец иссякло.

– А может, ты наконец будешь за своим хозяйством следить да вспомнишь о родном отце, вместо того чтобы засовывать длинный нос в чужие дела?!.. Или устроишься на работу, чтобы обеспечивать себя сама да не таскаться в мой дом и не искать подачек нахаляву?!

В комнате оторопели.

– Люба, да ты что?!.. Так грубо! Как язык повернулся?! – всплеснула руками мать.

– В отличие от тебя, неженки, мне никто учиться не помогал и хлебом задарма не кормил! – психанула сестра, позеленев от злости.

– Я в своём доме у своих родителей ем и пью! И я – несовершеннолетняя! А ты, здоровая кобыла, осталась без матери, когда школу окончила! И хватит трогать моё образование! Я не виновата в том, что ты не захотела учиться нигде после школы! Нечего меня попрекать в собственной лени! Если уж так переживаешь за тётку и моё «плохое» воспитание, то сначала научись своего папу по имени называть, а потом приходи ко мне в дом и умничай!

– Воспитали вы, тётушка, хамку! – обратилась шокированная родственница к хозяйке в надежде, что та, как обычно, заткнёт дочь.

– А тебя кто такую ленивую воспитывал?! – рявкнула десятиклассница.

– Люба, окстись! Перед Борисом Ивановичем не стыдно?!.. Сестра твоя – сирота! Как с роднёй разговариваешь?! – подпрыгнула раздосадованная Александра.

– Сироте уже тридцать лет! Пусть за своими грязными трусами следит! Лучше б не было родни, чем такая!

Взбешённая Люба выпрыгнула из зала в коридор, хлопнув с дури дверью. Девочку трясло. Закрывшись, тихоня в который раз пожалела, что в ручке нет замка. Мать выждет, когда уйдёт сосед, и придёт за расправой.

Давно так её не прорывало! Школьница и раньше грызлась с двоюродной сестрой, часто гостившей и столовавшейся на Солнечном № 27, но сегодня превзошла саму себя.

Сестра всегда начинала первой. Язвила, грубила, хамила. Почему Лена так вела себя, Люба не понимала. Она старалась подружиться с родственницей, но в ответ получала ещё большие отталкивания.

Григорьевна, бывало, говорила дочери, что Бог её родную Леночку в младенчестве забрал, а взамен для искупления грехов дал на воспитание взрослую племянницу Лену. Пятнадцатилетняя девочка с ужасом думала, что если б родная сестрёнка оказалась настолько же непримиримой грубиянкой, то лучше б Любе тогда уж не рождаться.

Елена заканчивала одиннадцатый класс, когда умерла от сердечного приступа её мать. Девушка, получив аттестат, поступать никуда не стала. Отец её, родной старший брат Александры, беспробудно запил и ушёл жить к новой подруге, торговавшей жареными семечками возле двора школы № 1. Отца своего сестра не считала за человека, в открытую желала отравиться крысиным ядом и обращалась только по фамилии.

Старшая Поспелова приютила и обогрела племянницу, считая её несчастной обездоленной сироткой (сказывалось тяжёлое голодное детство Александры). Кроме Шуры, никто из родни и ближайшего окружения девушку сироткой не считал и в домах у себя не привечал.

Лена ни дня после смерти матери не работала, а деньги и еду брала в доме Поспеловых. Хамила племянница не только Любе, но и тётушке – в ответ на щедрость и доброту, так сказать. Приходила, обедала, брала подачки впрок и пропадала, пока они не заканчивались. Тогда сестра вновь заявлялась на переулок за халявой.

Раньше школьница скрипя зубами терпела невыносимую заносчивость сироты, но позже постепенно начала огрызаться. Люба по своей тихой застенчивой натуре не могла перещеголять грубую Лену в ядовитости и неизменно проигрывала. В личных беседах девочка жалилась матери. Женщина искренне жалела дочь и признавала грубость племянницы. Но когда сёстры схлёстывались вновь, Григорьевна почему-то не вмешивалась, предпочитая оставаться в стороне.

Школьница вздохнула. Делать нечего. Что произошло – то произошло. Вечером мать сначала обругает её за сцену в зале, потом – за порванный капрон. Колготок нет, на новые мама денег не даст, да и где их вечером купишь? До выходных ещё три дня, а в чём-то ходить надо.

Поспелова нырнула под кровать и выудила пакеты с порванными колготками. Нужно найти такие, чтобы на голенях дыр не было – другие места спрячутся под юбкой и ботинками. Её трясло от злости. «Сколько можно?!.. Если ненавидишь, зачем ходишь сюда постоянно? Зачем унижаешь при соседе?.. Ведь специально же начала, чтобы тот потом сплетни по всем дворам разнёс!»

Отдельными нотами в душе звучала обида на мать: «Всегда защищает Ленку, а за родную дочь вступиться не может. Будто я чужая! Всегда в угоду посторонним: родне, соседям. Неужели тяжело поддержать? Одёрнуть сестру хотя бы?»

Подходящих колготок не было. Люба с неудовольствием достала другие тюки с хламом, который категорически запрещалось выбрасывать. Он хранился на чёрный день, и скопление его занимало всё больше пространства в доме. Там, среди порванной порченой одежды, тоже ничего не нашлось.

Тихоня включила свет и задёрнула шторы. Дверь из зала громыхнула. Десятиклассница насторожилась. Ручка опустилась, и в комнату вошёл Борис Иванович.

«Чёрт! Почему его никто провожать не пошёл?» – девочка и сосед оказались один на один.

Чумак прикрыл дверь и подошёл к юной прелестнице. Люба снова ощутила горечь в душе из-за отсутствия замка. Мужчина окинул взглядом кровать, заваленную хламом.

– Колготки ищешь?

– Да. Как Вы догадались? – тихоня, нервничая, продумывала пути отступления. Позади было окно. Деваться некуда.

Сосед обнял девочку за талию.

– Ты у Шуры просила. – Иванович наклонился к юному личику и вперился насмешливыми тёмно-карими глазами. От него пахло хлевом и жареным мясом. – Хочешь, пойдём ко мне? После смерти Вали в шкафу много новых колготок осталось – повыбираешь себе что-нибудь!

Вторая лапа соседа легла на Любину левую грудь. Девочка в панике скрестила руки, пытаясь оттеснить пятерню Чумака, но не получилось. Лишь удалось придавить, чтобы наглая клешня не пошла задорно гулять по обеим грудям разом. Хоть бы не зашла мать! Что тогда будет!

– Тётя Валя была больше меня раз в десять, Царствие ей Небесное! Отпустите, пожалуйста! – тихоня попробовала вырваться.

– Отпустил уже, чего нервничаешь?! Жалко тепла для одинокого человека? – насмешливо попрекнул фермер. – Юная, сочная, а на ласку жадная! Проводи меня до калитки, Любушка!

– Лучше пусть мама проводит! – нашлась школьница и заорала что есть мочи: – Ма-а-а-а-а-ам!

– Чего орёшь?! – возмутился напрягшийся мужик и шустро отстранился. – Истеричка! Сам дорогу найду! Ах да, я варенье из антоновки принёс! Ароматное, для тебя! Полакомишься!

– Спасибо, Борис Иванович, всего хорошего! – дежурно отозвалась подросток.

Гадкий сосед вышел, Поспелова пулей захлопнула дверь и простояла возле проёма какое-то время, боясь отпустить ручку.

Летом одиннадцатилетнюю Любу в разгар консервирования Александра Григорьевна отправила к Чумакам за закаточной машинкой. Своя сломалась, а заготовка не ждала.

Было за полдень. Солнце палило нещадно. На зов девочки вышел Борис Иванович и велел идти следом.

На огромной кухне Чумаков в глубоких тазах стояли засыпанные сахаром фрукты. Темно, душно. Жужжали влетевшие в распахнутую дверь мухи. Голые ступни прилипали к грязному полу. Кроме возрастного соседа, в доме никого не было.

Борис протянул закрутку. Девочка взяла прибор, дед перехватил её руку за запястье и ущипнул за едва набухшую грудь, выступавшую под майкой. Тихоня вскрикнула и попыталась высвободиться.