Помоги проекту - поделись книгой:
К этой невозможной, а тем не менее живой любви он, как в рассказе Оскара Уайльда о счастливом принце, не мог добавить ничего, кроме своего сердца. Он это понимал. Или же ему не приходило в голову, что другие добавляют еще что-то. Сейчас он смотрел на отца, на то, как тот обменивается взглядами с красивой немкой, очень далекой от него, и был с ним солидарен.
Между ними есть тайна, которую Давид не выдаст. Ни тогда, когда ночью, перед тем как заснуть, будет разговаривать с мамой Эстер, ни тогда, когда мать появится в его снах, тех, живых, которые во сне не воспринимаешь как сон, или в других, когда знаешь, что все в них происходящее – лишь сон. Никогда, ни при каких обстоятельствах, даже если его запрут в мрачной и узкой комнате без окон и двери, Давид не выдаст отцовскую тайну.
Он так решил, и на двадцать четвертой минуте матча, после того как Фриц Шерфке сравнял счет, был вне себя от счастья.
Поляки после забитого гола воспряли духом. Голос комментатора звучал теперь гораздо бодрее, фразы были более решительными и внятными, а когда он называл имена бразильских футболистов, в его голосе, кроме уважения к корифеям этой игры, проскакивал какой-то легкий призвук иронии.
Игру поляков он описывал чередой эпитетов, из которых было не вполне понятно, что он хочет сказать, но которые невольно давали представление о его собственной жизни, так что границы героической битвы оказались украшены биографией спортивного комментатора.
Этот пугливый и ленивый юноша-переросток из далеких восточных провинций, которые он покинул, чтобы отправиться на поиски лучшей доли, осел в Варшаве, дождался своего звездного часа и теперь отсюда, из Франции, громко обрушился на всех, кто сомневался в Польше, в ее способности выжить и в ее конечной победе.
Однако длилось это недолго, потому что спустя несколько минут бразильцы забили гол, а вскоре после этого, не успели поляки прийти в себя, еще один. Голы они забивали с легкостью, так что поляки не могли их оправдать неблагоприятными случайными обстоятельствами.
Поражение больше не казалось историческим. Потому как и сам момент больше не был историческим. Это была просто мелкая жизненная утрата, из тех, что случаются каждый день и не стоят того, чтобы о них помнили. Великая метафора сдулась, погасла, превратилась в обычную игру, в преферанс и домино, в игру, в конце которой побеждают лучшие и более ловкие.
Судья-швед двумя короткими и одним длинным свистком сообщил о конце первого тайма.
Вот так, как казалось во второй половине дня пятого июня 1938 года, пала Польша, а в это время внизу, на склонах, ведущих к морю, краски бушевали, как на экспрессионистских мольбертах немецких и австрийских живописцев, обвиненных в принадлежности к «дегенеративному искусству», вследствие чего по приказу господина Геббельса их произведения были сожжены, и темно-синий цвет морской воды и островов смешивался с апокалиптическим румянцем заката, и вокруг все зеленело так ярко, что у пришельца с севера с непривычки возникала навязчивая потребность постоянно протирать глаза.
Томаш снял очки, протер глаза и глубоко вздохнул.
То, ради чего устанавливали антенну и включали радиоприемник и из-за чего, между прочим, они забрались сюда, на край света, и сидят теперь перед Немецким домом, а из окружающих кустов за ними почему-то подглядывают обычные и во всем остальном нормальные люди, подошло к концу за сорок пять минут.
Бразилия – Польша 3:1, и это все. Логично, что это так. Весь мир, по крайней мере та его часть, которая в утренних газетах интересуется результатами футбольных матчей, не сомневался в таком исходе. Одним только полякам казалось, что должно быть иначе.
– Но я футбол не люблю. На самом деле, футбол меня не интересует, – сказал он, оправдываясь.
Катарина понимающе улыбалась.
– Все только из-за мальчика. Он меня, так сказать, заразил этой игрой!
– Это правда, – Давид подтвердил, но ему было неприятно.
Отец делал вид, что футбол его интересует. И ходил с ним на стадион. Делал вид, что любит смотреть киножурналы. И они ходили в кино. Кто знает, когда он еще притворялся, чтобы сделать ему что-то приятное и при этом избавить и себя, и мальчика от необходимости слишком много разговаривать. Люди могли бы подумать, что отец угождает калеке. Сейчас он, словно оправдываясь, так и сказал, сказал, что угождает калеке. Давид не мог разобраться, когда отец говорит искренне, а когда – нет и что его на самом деле интересует. Он никогда этого не знал. Это ему иногда мешало, а иногда нет.
Сейчас мешало, и очень.
– Он не понимает, что все не так просто, – сказал Давид.
– Что ты имеешь в виду? – удивился отец.
– Да вот это, – ответил мальчик таким тоном, который не оставлял профессору возможности сказать еще что-то.
Если продолжить разговор, Давид расплачется или скажет что-нибудь такое, что ни немке, ни ее мужу слышать не следует. Мальчик не был достаточно деликатен. Говорил что думает, не принимая в расчет, кто его может услышать. Иногда профессору казалось, что он ищет случая сказать нечто, что перед чужими людьми говорить было совершенно недопустимо.
Это была та свойственная каждому ребенку врожденная черта, которой дети не отличаются от простонародья, от базарного бабья, и которую отцы пытаются исправить оплеухой прямо за столом. Пощечиной, от которой ножи и вилки звякают на фарфоровых тарелках.
Такую пощечину Томаш в свое время получил от своего отца во время воскресного обеда за то, что сказал слово «шлюха». Он и не помнит теперь, в связи с кем или с чем было сказано это слово. Ему было семь лет. И больше с ним такого не повторялось. Однако дать пощечину Давиду он не может, хотя и следовало бы. Но люди подумают, что он бьет калеку.
Как раз в этот момент Илия вышел из отеля с прозрачной бутылкой без этикетки и двумя рюмками, для профессора и для себя.
– Какой счет? – спросил он, наливая в рюмки траварицу.
И не заметил, что ему не ответили.
Все это время Мирила продолжали следить за Караджозом и его свитой.
И хотя одни, безусловно, более разумные, говорили, что во всем этом нет ничего удивительного, люди слушают по радио трансляцию футбольного матча на этом своем странном языке, – других такое легкомыслие доводило до бешенства. Не может это быть просто футболом! Какой футбол! Да кто бы тащился сюда и лез вверх до самого Немецкого дома только для того, чтобы слушать эту самую трансляцию футбольного матча!
И вообще, что это такое – трансляция? Эти, другие, разъярялись так, словно на них кто-то плеснул холодной водой, чтобы погасить их фантазию, которая после многих лет уныния, одиночества и скуки наконец-то разгорелась и заполыхала из-за того, что и в их селе происходит нечто, несомненно, важное, о чем, безусловно, следовало бы как можно скорее сообщить в Сушак, в Загреб, а возможно, и в Белград, лично председателю правительства Стоядиновичу.
Если бы это был просто матч, то что еще, кроме мучений, бедности, голода, засухи и штормов на море, оставалось бы содержанием и смыслом их жизней? И не кажется ли тем, кому во всем происходящем видится лишь футбол, как стало принято называть эту игру, что есть нечто ненормальное в том, что урод, скорее осьминог, чем человек, интересуется этим самым футболом?
Если действительно речь идет о футболе и радиопередаче со стадиона, как они утверждают, то и тогда это подозрительно, и об этом нужно сообщить! Если еще не поздно. Может быть, Караджоз уже осуществил свой страшный замысел и выполнил все шпионские задания.
Так препирались и ссорились мириловцы. Мириловки их бранили, крестились и молились Богу. Маленькая сельская война, неожиданно начавшаяся вчера, ранним утром, когда колонна с носилками проходила через село, продолжалась. И брат, пусть даже на короткое время, рассорился с братом, отец – с сыном, потому как одни, обычно те, что постарше, говорили, что все это ерунда и чужаки лишь слушают, как проходит матч, и развлекаются по-своему, на то они и иностранцы, а те, кто помладше, возбужденные своими амбициями и желанием, чтобы и в их селе наконец-то начало что-то происходить, а некоторые, возможно, и страхом перед Караджозом и кто его знает чьим шпионажем, видели за происходящим загадочный заговор и угрозу, о которых безусловно следует кому-то доложить.
А через некоторое время, непонятно как, они вдруг менялись ролями, и теперь старики утверждали то, о чем еще недавно говорили молодые, а молодежь, несколько успокоившаяся и обретшая мудрость в ходе дискуссии, считала, что все это вздор и что можно только пожалеть отца, у которого родился такой ребенок.
Вот так в этой истории и раздорах, которые не оставят глубокого следа, а окажутся лишь своего рода военными маневрами и подготовкой к некой будущей, настоящей войне, возникнет и начнет обрастать подробностями легенда о Караджозе и его свите, а она, в свою очередь, превратится в миф, доживший до наших дней. Пусть и во фрагментах. Пусть даже и в одном сохранившемся слове.
И все это от скуки, от тоски и летнего безделья, а еще и от затаенной людской злобы, о которой лучше и приличнее не говорить. Если бы не зло, наверное, не было бы и народных преданий, и деревенских легенд, не было бы фольклора. Если на свете найдется народ, не знающий зла, то о нем никто ничего не знает, ибо это народ без фольклора.
Примирившись с результатом первого тайма и несколько отвлекшись на другие дела и грядущие события, гости и хозяева, сидя вокруг стола за лимонадом, ждали продолжения матча.
Катарина и Илия по-польски не понимали ни слова, особенно когда спортивный комментатор от волнения начинал тарахтеть вроде болтливого итальянского торговца из Риеки, который два раза в году появлялся в Мирилах с помадой и прочей женской парфюмерией и вызывал у местных жителей лишь смех, но всегда находил покупателей в Немецком доме. Катарина жалела этого хитрого маленького старичка и покупала у него и то, что ей не было нужно, не понимая в его ненормально быстрой речи ни слова, хотя итальянский знала.
Точно так же она сейчас не понимала польского комментатора, вещавшего из Страсбурга, и все время внимательно смотрела на профессора Томаша Мерошевского.
– Смотри только на него, – подсказала она Илии, – по его лицу ты увидишь, как идет игра. По глазам узнаешь, какой результат.
Так она сказала, и все засмеялись, как будто услышали хорошую шутку. А она после этого могла спокойно смотреть на его необыкновенно красивое, хотя уже старческое лицо. И понимала все, даже то, что польский комментатор не сумел бы высказать.
Шведский судья коротко свистнул, начался второй тайм. Давид перестал злиться на отца. Нельзя было злиться долго. Он все помнил, но никогда долго не злился. Мирился со сказанными словами, с отцовскими чувствами и с отсутствием любого чувства.
«Шерфке возвращает мяч вратарю. Тот собирается послать его ногой на другую половину поля. Перемещается с мячом, оставаясь почти на месте, оценивает расположение бразильской защиты и наших нападающих. Бьет, мяч летит прямо к штрафной площадке противника, Вилимовски принимает его на грудь, мяч на земле, Вилимовски обманным движением обходит Эркулеса…»
Хотя понятно, что матч, скорее всего, будет проигран, вся польская десятка, единая в своем порыве, влекомая коллективной фата-морганой, устремилась к воротам противника. Бразильцы защищались без особого труда, и это заставило комментатора смириться с судьбой настолько, что в какой-то момент он принялся описывать красоты Страсбурга, и, казалось, только и ждал, когда же матч закончится.
И вдруг монотонность радиотрансляции резко прервалась.
Почти целую минуту комментатор в разных тональностях – подобно тенору в новейшей футбольной опере прославленного изгнанника Арнольда Шенберга, если, конечно, это не сплетни какого-нибудь злопыхателя и антисемита и господин Шенберг на самом деле написал футбольную оперу, – повторял одну и ту же четырехсложную фамилию.
Его равнодушный голос зазвучал взволнованно, потом удивленно, как будто из его вафельного рожка вывалился шарик мороженого, и, наконец, изумленно; он что-то кричал, он был вне себя, он не умел объяснить слушателям, что же происходит на поле. Вместо того чтобы описать действия, разворачивающиеся у него перед глазами, он повторял и повторял одну-единственную фамилию.
Он со слезами в голосе выкрикивал: «Вилимовски, Вилимовски, Вилимовски», а у него за спиной поднимался девятый вал голосов болельщиков.
Казалось, целый народ в экстазе и полном безумии, в каком-то необычном порыве коллективного душевного подъема и самопожертвования, до этого момента не описанных в истории человечества, двинулся на Бразилию и бразильскую штрафную площадку, чтобы там дождаться Судного дня. Профессор Томаш Мерошевски, не понимая, что происходит, вскочил с кресла, и тут весь стадион взревел. И снова не было слышно голоса комментатора.
Когда Вилимовски понял, что все напрасно, напрасны любые общие усилия и все его личные знания о тактике захвата территории противника, что больше не имеют смысла ни обманные движения, ни танцевальные па, он рванулся к воротам соперников так, словно его неудержимо тащит туда какая-то сила притяжения, и на глазах и к ужасу бразильских игроков, скорее силой воли, чем футбольным приемом, вбил мяч в сетку.
В его движениях больше не было красоты, то есть того, в чем он мог соперничать с любым из бразильцев. Эрнест Вилимовски начал какую-то свою игру, несравнимую со всеми известными в истории футбола, такую, в которой он сам из своего внутреннего упрямства и отчаяния бросился играть против Бразилии и против всего мира. Он играл свою игру не для того, чтобы победить. Он играл для того, чтобы вскоре, когда наступит время смерти и забвения, не оказались забытыми ни он, ни его команда.
Он как воин, осознанно идущий на смерть, несся вперед, летел и бросался в пропасть. Против него было одиннадцать застигнутых врасплох мужчин, которые приехали на чемпионат мира, в Европу, только затем чтобы играть в футбол и чтобы в этой простой и понятной каждому игре, лишенной великих мыслей, феноменологии духа и истории, если хоть как-то это возможно, – победить.
Но уже несколько минут спустя счет стал 3:3.
Вилимовского не остановило и то, что Бразилия снова вышла вперед. Последние минуты матча проходили в бразильской штрафной площадке. Напрасно латиноамериканцы панически, неистово и наобум били по мячу, он каждый раз возвращался к нему, и так до самой последней, девяностой минуты, когда буквально за миг до финального свистка судьи Вилимовски снова сравнял счет.
Часто в более поздние времена, особенно после того как футбол из радиоприемников переселится на экраны телевизоров, некоторые важные матчи будут интерпретироваться с помощью драматических образов и повествовательных жанров. Так спортивными комментаторами и журналистами начнет создаваться футбольный эпос, саги, эпопеи и мифы, а иногда романы и мелодрамы. Давид будет, как всегда, побеждать Голиафа, Иов, из-за забитого автогола – падать от отчаяния на колени прямо в траву, Иуда – в перерыве надевать майку команды противника и таким способом еще раз предавать Христа, но события уровня античной трагедии были воспроизведены лишь однажды: 5 июня 1938 года, когда Эрнест Вилимовски играл против собственной судьбы и забвения.
Все ждали дополнительного времени, в течение которого кто-то должен будет победить.
Томаш был бледен.
– Это, понимаешь ли, сон! – сказал он Давиду хриплым голосом. Он сказал это по-немецки, неприлично было бы исключить из разговора хозяев. Особенно из такого разговора.
Катарина, как им показалось, рукавом смахнула слезы.
– Профессор, вы очень сентиментальны! – сказал Илия и дружески похлопал его по спине.
– Да, друг мой, это сон! Вы поймете это, когда проснетесь, – повторил Томаш. После короткого перерыва, во время которого пианист в варшавской студии еще раз сыграл «Революционный этюд», матч продолжился.
Среди двух десятков смертельно усталых мужчин, перед охрипшей публикой единственным по-прежнему свежим и легконогим оставался тот, кто, казалось, менее всех остальных осознавал трагичность происходящего, это был Леонидас, «центральный нападающий с африканским цветом кожи», как сказал комментатор, и «жестокий спартанский король».
Он очень быстро забил еще два гола. И сделал это с невероятной легкостью, как кто-то посторонний, кто понятия не имеет, в какой истории он участвует. Во время одного и того же матча для одних футбол – война, а для других – детская игра.
Эрнест Вилимовски, совершенно обессилевший, еще раз прорвался к бразильским воротам, еще раз обошел и обманул защитников и тяжелого центрального полузащитника Эркулеса и забил свой четвертый гол в матче.
Этим голом закончилась его роль в мировой истории. Хотя он прожил еще почти шестьдесят лет, все, что последовало после того гола, было частным, не важным для мира человеческим страданием и мучением, чередой оскорблений и унижений. Он испытывал страх так же, как испытывали его и другие люди. Он грешил, он был нищим, не осознающим своего значения и ответственности. Его история больше не была историей кого-то, кто крупнее, лучше и сильнее остальных, нет, он разделил ту же участь, что и миллионы подобных ему людей, немцев и поляков, хотя больше не был ни немцем, ни поляком. То, что было раньше, того уже не было. Польша существовала и дальше, она дважды пробивалась в полуфиналы чемпионата мира по футболу, но это была не та Польша, за которую играл и за которую бы мог играть Эрнест Вилимовски.
Счет был 6:5 в пользу Бразилии.
Шла последняя минута дополнительного времени, и все одиннадцать польских игроков еще раз устремились к штрафной площадке бразильцев. Но все уже было кончено, и все знали, что все кончено. Бывает такое, что все это знают еще до того, как свисток судьи сообщит о конце матча.
Профессор Томаш Мерошевски встал, чтобы выключить радио.
Илия с восхищением зааплодировал.
– Поздравляю! – сказал он. – Такой радиотрансляции человечество еще не слышало. Париж и Берлин могли бы позавидовать вашему аппарату!
Профессор церемонно поклонился. Он улыбался и не знал, что сказать. Все, что он планировал со вторника, а ему казалось, что был тщательно продуман каждый момент и каждый шаг, вдруг рухнуло.
Томаш не знал, что теперь ему делать, здесь, в горах над морем, в отеле, о котором с жаром рассказывал ему югославский дипломат, вылечившийся от туберкулеза легких.
У него мелькнула мысль, что он мог бы сейчас пойти в свою комнату, взять портфель и бумажник с деньгами и документами, выйти, не говоря ни слова пройти мимо них, сесть в «мерседес» и уехать.
В его мыслях «мерседес» был здесь, рядом, за отелем, а вовсе не внизу, далеко, в Цриквенице. И не было ни разбитой дороги, ни колонны людей, которые помогли им добраться до отеля, – все было гораздо проще. Не было Давида.
Эта мысль не была серьезной. Просто она первой появилась в пустоте, возникшей после проигранного матча, вселив неосуществимую надежду и тоску, и с этой мысли начнется и исходя из нее продолжится его жизнь.
Бывает так, что человек иногда опустошается, утешал он себя. Ничего страшного в этом нет.
– Ничего страшного в этом нет! – громко проговорил он.
– Конечно нет, – согласился пан Хенрик, – это же просто игра. Причем примитивная, английская. Правда, крикет – тоже английский, но он гораздо сложнее и выглядит благородно. Когда англичане в Европе, они играют в футбол, а у себя дома и в колониях – исключительно в крикет. Разве это не странно? Нам, европейцам, следовало бы над этим задуматься.
– Когда речь идет об англичанах, ничего не кажется странным, – подвел черту профессор.
– А не перебраться ли нам всем вместе сейчас в столовую, на ужин? – предложила Катарина.
В ту ночь Давиду снился Эрнест Вилимовски. Это был странный сон, странный настолько, что хоть он его тут же забыл, как обычно и забывают большинство снов, но днем позже вспомнил, причем во всех деталях.
В первый раз, как он себя помнит, Давиду снилось, что он бежит. И бежал он первый раз в жизни. Иногда ему снилось, что он ходит, и иногда он еще вспоминал, правда, теперь все туманнее и неотчетливее, свои первые шаги, до того как заболел. Но он никогда не бегал и не знал, как бегают. До этого сна. Во сне он бежал по какому-то лугу, который почти сразу из обычного луга превратился в поле стадиона «ТС Висла», в Кракове. Перед ним возник мяч. Он точно знал, что с ним делать. Легко повел, перебрасывая его носками бутсов с одной ноги на другую. Тут впереди появилась пара крупных черных людей. Это были Леонидас и Эркулес. Ловким, отработанным движением, казавшимся ему известным с рождения, он обманул их обоих и послал мяч между ног Эркулеса. Побежал дальше и увидел перед собой всю бразильскую сборную, разместившуюся на поле как на рисунке из кратких правил игры в футбол. Он обошел одного, потом другого, продвигаясь вперед и прорываясь к воротам, и вдруг в этом своем сне понял, что это не сон. Сном было все до этого. Перед воротами Бататайса, один на один с ним, он сделал обманное движение и неспешным, элегантным ударом, ударом Эрнеста Вилимовского, отправил мяч в ворота. И вдруг увидел, что трибуны пусты. Нигде ни одного зрителя. Один он, Давид Мерошевски, сидящий в первом ряду. Его прошиб ледяной пот, когда он увидел себя таким. Или когда увидел себя в том, что сейчас было сном. Или все-таки действительностью? Он подошел к тому Давиду, и тут у него будто камень с души свалился. Это был не Давид, хотя тело было Давидовым, изломанным и уродливым. Но голова была Эрнеста Вилимовского. «Теперь ты – это я, – сказал Эрнест, – это мой подарок тебе!» «Ладно, урод», – издевательски бросил ему Давид и подумал, никогда больше не оглянусь, никогда больше не увижу его, а потом побежал к центру поля, где бразильцы готовились продолжить игру после пропущенного гола.
В этот момент его разбудила гроза.
Где-то рядом ударила молния. Раздался страшный треск грома. Вспышки освещали небо так ярко, что на мгновения становилось светло как днем. Но цвета отсутствовали, все было черным, белым или серым, как в старом кинофильме.
– Ружа! – звал он. – Ружа… Она его долго не слышала.
Он был напуган. Но, думал Давид, если он сейчас заплачет, то опозорится. Снаружи происходило что-то необычное. Со всех сторон доносились звуки, похожие на взрывы. Все так изменилось по сравнению со вчерашним вечером, когда они, опечаленные польским поражением, пошли спать. Он не понимал, в чем дело. Слышал раскаты грома. Ветер ревел, как живое существо, как злой дух, которого Аладдин выпустил из бутылки, и теперь тот мстит всему свету за то, что его сотни лет держали запечатанным в тесноте. Он не знал, что это ураган и что ураган иногда обрушивается на землю, он с ним раньше никогда не встречался.
Но зато он знал, что, если сейчас не испугается или сумеет скрыть страх, все будут говорить об этом и будут им гордиться.
– Ружа! – крикнул он еще раз.
В комнату вошла Катарина. Женщина со светлыми волосами и голубыми глазами, немного старше сорока. С нордически резкими чертами лица. Она казалась ему красивой.
– Хочешь, выйдем на улицу? Ты такого наверняка еще не видел.
Он оцепенел от страха, но согласился.
Она взяла его на руки, но получилось это довольно неловко. Ей казалось, что он весь как кубик. А он и сам себя таким чувствовал, кубикообразным. Может, она уже пожалела, что взяла его, но теперь это не важно. Происходящее ему импонировало; когда они вышли из дома, он, в свете яркого фонаря, почувствовал себя важным, особенно после того, как их увидел отец, вот так, вместе. Как дружка и подружку.
Но отец его почти не заметил.
Вместе с Илией им чудом удалось опустить антенну, и теперь они пытались ее разобрать.
Успели в последний момент: ураган уже рвал шнуры и созданная профессором конструкция могла в любой момент разлететься на части. Алюминиевые трубки легкие – долетели бы и до берега моря. А может, даже гораздо дальше. Томаш ничего не знал об ураганах. Он родился и жил в глубине континента, откуда ему знать про средиземноморские штормы, про те два ветра, которые столкнулись этой ночью и называются борей и сирокко. Такие имена могли бы быть у несчастных влюбленных из какой-нибудь шотландской саги.
Ему казалось, что ураган разбудил его во время первого сна. Он вроде бы только-только закрыл глаза, как вдруг где-то, похоже, совсем близко, ударил гром. Томаш вскочил с кровати и замер, а вокруг – на стенах, на потолке – сменяясь, мелькали темнота и свет. Сверкали в каком-то диком ритме, и он не понимал, где находится.
Помещение было чужим и странным. Массивная кровать орехового дерева, над кроватью, на стене, фотография в рамке, на ней мужчина в возрасте и совсем молодая женщина. Лица подретушированы. У мужчины нарумянены щеки, да так, что он выглядит больным, похож на тяжелого диабетика.
«А вдруг это я?» – испуганно подумал он.
Поделиться книгой: