Помоги проекту - поделись книгой:
Москва наложила вето на четыре кандидатуры на президентских выборах, и, наконец, избран был Ристо Рюти.
Каллио внезапно умер, обходя строй своей гвардии, отдававшей ему почести в момент отъезда на вокзале.
Был сформирован новый кабинет под председательством Рангелла. В действительности делами руководили Рюти, Вальден и Виттинг; маршал Маннергейм оставался влиятельным советником. Несмотря на прогерманскую тенденцию, правительство объявило о нейтралитете Финляндии, что, впрочем, соответствовало ее глубокому желанию.
Однако ожидавшая его задача была тяжела, так как события приняли опасный оборот.
Глава 3
Русские и немцы
Лето 1940 года я вынужден был провести в Стокгольме, хотя по-прежнему был аккредитован в Финляндии, где в посольстве оставался Алексеев; но я часто приезжал в Хельсинки, чтобы сохранить свои связи. Должен сказать, что из Стокгольма я ясно видел политическую ситуацию, поскольку Швеция была открыта на все стороны: и на восток, и на запад; достаточно было просто вдохнуть ее воздух, чтобы оказаться в курсе многих дел. Я поддерживал нормальные отношения с официальными лицами и смог восстановить прежние дружеские связи в шведском обществе; наконец, я встречался с американскими и британскими представителями, с которыми у меня сложились доверительные отношения, при случае – с советскими, интересными, несмотря на свою болезненную молчаливость. Так что я лучше видел те веревочки, за которые дергают действующих лиц разворачивающейся на севере драмы, и мои поездки в Финляндию позволяли мне продолжать следить за ее жизнью и эволюцией менталитета.
Германская армия удерживала Норвегию; ее коммуникации растянулись до Киркенеса на Ледовитом океане. Сообщение между армией в Норвегии и Германией осуществлялось непрерывно и сначала шло через Данию и побережье Норвегии. Было очень заманчиво продублировать эту коммуникационную линию на ее морском отрезке, слишком открытом для возможных ударов противника, второй, проходящей через Швецию; это было осуществлено после быстрых переговоров, поскольку было договорено, что право транзита через шведскую территорию распространяется только на отпускников, больных и персонал вспомогательных служб и будет осуществляться под контролем. В Швеции говорили, что это не имеет ничего общего с транзитом боевых частей, чего хотели союзники во время Зимней войны в Финляндии.
Немцы извлекли из этого реальную выгоду; так почему бы не развить достигнутый успех и не потребовать аналогичного права проезда через Финляндию, чтобы улучшить сообщения со своими войсками на Крайнем Севере? В таком аспекте представали германо-финские отношения.
Они были весьма прохладными с 1939 года, и Таннер неоднократно упрекал германского посла фон Блюхера за слишком сдержанное отношение его страны, отказывавшейся поставлять Финляндии оружие и своим поведением игравшей на руку Советам в шедшем тогда конфликте. Он так далеко зашел в своих нападках, что Блюхер даже ответил ему официальным опровержением относительно помощи, оказываемой Германией СССР.
Мало-помалу умы успокоились, и, несмотря на симпатии к оккупированной нацистами Норвегии, Финляндия, инстинктивно чувствуя, что не стоит злить Германию, не проявляла к ней никакой враждебности или недоброжелательности. Наконец, успехи рейха в июне 1940 года вызвали перемены в умах, и послом в Берлине был назначен бывший премьер-министр Тойво Микаэль Кивимяки. Несмотря на свой прогерманский настрой, Кивимяки полагал, что еще преждевременно искать поддержки Берлина и что следует в первую очередь поддерживать добрые отношения с Советами. Вообще, позиции руководителей страны в отношении Германии различались: маршал Маннергейм, при его богатом опыте и развитой интуиции, демонстрировал определенное равнодушие, даже скептицизм к ней и оставался верен своей прагматической линии. Его друг, генерал Вальден, исповедовал тот же реализм. Рюти до Зимней войны считался англофилом, Таннера, пожалуй, можно было отнести в категорию настроенных антигермански. Только министр иностранных дел Виттинг склонялся на сторону рейха.
Тем не менее надо было жить, а для этого следовало найти поддержку извне, чтобы выйти из созданной обстоятельствами изоляции; и была уверенность, что Германия, в тот момент одерживавшая победу за победой, может эту поддержку дать.
Случай представился в августе 1940 года. К маршалу Маннергейму явился немецкий полковник Вельтъенс с письмом от Геринга. Тайной целью визита было запросить у Финляндии разрешения пропускать через ее территорию эшелоны с грузами для Киркенесской группировки. Взамен Германия была готова поставлять военное оборудование. Военные ухватились за такую возможность, и после того, как Рюти дал свое согласие, заниматься делом было поручено комитету под председательством генерала Талвелы. В конце августа Талвела отбыл в Берлин, где к середине сентября стороны пришли к соглашению, в соответствии с которым Германия получала право использовать финскую территорию для провоза своих военнослужащих, находящихся в увольнении или больных, из Северной Норвегии и обратно при соблюдении следующих условий:
– высадка людей с транспортных судов в портах Ботнического залива: Турку, Васа и Оулу;
– транспортировка их по железной дороге до Рованиеми, конечной стации Лапландской дороги;
– перевозка через Лапландию до Норвегии по Ивалойской дороге.
В отличие от Швеции Финляндия не требовала для себя контроля за передвижениями немцев.
– Дополнительное условие: германская армия могла размещать вдоль намеченного маршрута склады и держать на них охрану. Крупнейшие склады были созданы в Васе и Рованиеми, в Ивало – запасной центр. Охранные команды, первоначально насчитывавшие 1100 человек постоянного состава, очень быстро увеличились и скоро достигли численности 2200, что дает представление о важности этого транзитного маршрута. Первые немецкие пароходы стали швартоваться в Васе и Оулу уже в конце сентября.
Переговоры велись военными в обстановке строжайшей секретности, поэтому прибытие пароходов стало полнейшей неожиданностью. Говорили, что, будто бы, парламент так и не дал на это согласия.
Таким образом, с Германией установились тесные связи.
А с Советским Союзом?
Ему тоже требовалось согласие на транзит, чтобы обеспечить с анклавом Ханко железнодорожную связь, не зависящую ото льда, прекращающего зимой морскую навигацию. СССР опирался на статью договора, согласно которой доступ к Ханко должен быть свободен, и вдохновлялся примером Швеции, разрешившей транзит немцам. Финляндия подчинилась, и советские поезда стали ходить из Ленинграда в Ханко через Лахти. Было оговорено, что личный состав и технику станут перевозить в разных эшелонах и что на финской территории будут находиться одновременно не более трех советских поездов.
Любопытная деталь: соглашение о транзите с СССР было заключено с разницей всего в несколько дней с аналогичным соглашением с Германией.
Но что произошло бы, если бы советская сторона узнала об этом последнем соглашении и среагировала бы в своей манере?
Шел сентябрь 1940 года. Война продолжалась уже год; окончания ее не предвиделось, а относительно дальнейшего развития строились самые разные предположения. В этих условиях Швеция стремилась сохранить свой нейтралитет, пусть даже ценой минимальных уступок, вроде германского транзита через свою территорию. Тогда-то, вероятно, с целью укрепить свою позицию и помочь Финляндии, она выдвинула идею северного альянса Швеция– Финляндия. Проект предполагал тесный союз двух стран, общие дипломатию и вооруженные силы. Было ясно, что при таких условиях Швеция окажет союзнице военную помощь в случае советского нападения, которое она, возможно, считала маловероятным.
Швеция надеялась, что этот проект, требовавший от Финляндии принятия ее новых границ, найдет одобрение и в Берлине, и в Москве. Но пока все оставалось в подвешенном состоянии.
Советская сторона, однако, вновь дала выход своему дурному настроению по поводу Аландов. Молотов заявлял, что СССР в 1921 году не участвовал в выработке статуса Аландских островов, поэтому сейчас, в 1940-м, документ, зафиксировавший этот самый статус, утратил силу. Он требовал его пересмотра и демилитаризации островов, против чего Германия, похоже, не возражала. Опять пошли бесконечные дискуссии, в которых стороны увязли; Финляндия вновь подчинилась и в октябре согласилась на демилитаризацию Аландов с правом создания на островах советского консульства для контроля над процессом.
Несмотря на это, Кремль повысил голос: от него не укрылись финские попытки сближения с Германией. Действительно, по образцу СНС было создано Общество финско-германской дружбы; немцы приняли участие в проходивших в Хельсинки соревнованиях по легкой атлетике; многочисленные германские делегации работали над развитием культурных и торговых связей.
Более того: во время одной из своих поездок Зотов наткнулся на подразделение немецких войск. Он поднял по этому поводу сильный шум и заявил, что хочет объехать всю Финляндию, включая запретные зоны.
Молотов был в ярости не столько из-за поведения финнов, сколько немцев, нарушавших, по его мнению, пакт Молотова – Риббентропа, организовав транзит через Финляндию. Объяснения, данные немцами, его не устроили, он вызвал Паасикиви, который был совершенно не в курсе происходящего, и, по излюбленному марксистами-ленинцами методу дискуссий, резко перескочил с одной темы на другую. Он прослышал о шведском проекте тесного союза с Финляндией и потребовал от своего собеседника объяснений и по этому вопросу, о чем тот тоже ничего не знал. Затем он вернулся к теме разговора и стал задавать Паасикиви конкретные вопросы по германскому транзиту через Финляндию: плотность движения, количество перевозимых людей и т. д.
Берлин проинформировал Москву, что означенный транзит не имеет политического влияния и сравним с тем, что осуществляется через Швецию. Это чисто военный вопрос, оправдываемый существованием постоянной британской угрозой Киркинесу, впрочем, угрозой весьма неопределенной. Но таковы правила дипломатической игры.
Положение Финляндии осложнилось. Великобритания, обеспокоенная присутствием немецких военных в Лапландии, потребовала таких же объяснений, какие требовала Москва. Она желала быть уверенной, что британские грузы, доставляемые в Петсамо, не попадут в Германию; и у нее имелись средства давления, поскольку она могла прервать морское сообщение с Петсамо.
С другой стороны, результаты зондажа, проведенного в Стокгольме с госпожой Коллонтай относительно шведско-финского союза, были мало обнадеживающими, Берлин тоже относился к этой идее сдержанно.
В Москве утверждали, что Финляндия что-то прячет на Аландах, не зная точно, что именно, и энергично протестовали против литературы о войне, публикуемой в Финляндии и призванной вызвать и поддерживать ненависть к Советам. Финское правительство было вынуждено уступить, и подобная литература практически исчезла.
Молотов хотел покончить с Хельсинки и навязать ему свою волю раз и навсегда. Однако ему приходилось сдерживаться.
Находясь в ноябре с визитом в Берлине, он в беседах с германскими представителями дал обзор ситуации в Финляндии. Молотов, якобы, просил предоставить его стране свободу рук в Финляндии, как в 1939 году, чтобы окончательно решить вопрос с ней, но не встретил понимания. Гитлер признавал заинтересованность СССР в делах Финляндии, но у него имелись собственные интересы, не последним из которых был никель, и он хотел обеспечить себе его поставки в течение войны; он рассчитывал, что вокруг Балтики не разразится новый конфликт, создавший бы Германии дополнительные экономические трудности. В общем, он стал на сторону Финляндии, взяв назад уступки, сделанные годом ранее.
Вследствие визита Молотова в Берлин Финляндия повернула на новый путь. Конечно, неприятности продолжались, но она смутно чувствовала себя менее одинокой, пускай даже ценой определенных уступок Германии.
Результатом переговоров Молотова в Берлине стала приостановка немецкого транзита через Финляндию. При этом персонал складов остался на месте, что означало возобновление движения со дня на день. Действительно, оно было восстановлено достаточно быстро после того, как рейх добился дополнения к первоначальному договору: Финляндия соглашалась на проезд четырехсот отпускников в неделю и обустройство на дороге в Лапландии – в Рованиеми, Сондакюлле и Ивало – баз для персонала, без указания количества людей, на которых они рассчитывались. Финские власти поняли, что германское присутствие не будет временным.
Возникли новые сложности с советской стороны. Во-первых, по поводу договора со Швецией. Госпожа Коллонтай выразила решительное несогласие, а Молотов заявил Паасикиви, что, если Финляндия сблизится со Швецией, ее будущее будет решаться в Стокгольме, что, следовательно, поставит под вопрос Московский договор, заключенный с суверенной Финляндией.
Швеция объявила, что ничего не сделала в этом направлении, а Германия посоветовала партнерам отказаться от их замысла. Что было делать Хельсинки, когда идея союза со Швецией оказалась неосуществимой? У него оставался единственный вариант – сближение с Германией.
В декабре вопрос никеля вновь возник в повестке дня. Молотов проявлял настойчивость. Финская делегация прибыла в Москву, где узнала, что СССР задумал создать совместное советско-финское предприятие по добыче никеля, в котором он сам будет владеть 51 % капитала; генеральный директор и директора шахт будут советскими гражданами. На Финляндию ложилась обязанность договориться с Великобританией, собственницей шахт. Финские делегаты ограничились тем, что приняли это к сведению; продолжения эта история не имела.
В январе 1941 года Паасикиви вызвали в Кремль, где спросили, сколько еще СССР придется ждать, чтобы прийти к соглашению по никелю, и дали понять, что советское терпение подошло к концу. Паасикиви нечего было ответить, кроме того, что его правительство ожидает ответа Лондона относительно концессии на шахты. Неделю спустя последовали новый вызов и новое проявление гнева советской стороны.
Из осторожности Финляндия обратилась к Германии, чтобы узнать ее мнение, и Риббентроп, уже задумывавшийся о сотрудничестве с финнами в случае войны против Советского Союза, посоветовал сохранять твердость, поскольку точно знал, что 60 % добытого никеля отправляются в Германию. Тогда началась большая игра Москвы, остановившей свои поставки сырья в Финляндию – эффективный способ давления, потому что под него подпадали и поставки продовольствия. Оказавшиеся в очень затруднительном положении финны возобновили переговоры. Сначала они попросили СССР заменить Великобританию в качестве поставщика Финляндии, если поставки через Петсамо прекратятся.
Затем последовали контрпредложения по никелю: Финляндия принимала в принципе идею совместного с советской стороной предприятия, но желала сохранить 51 % его акций; президент компании и половина директоров шахт были бы финнами. СССР не согласился; он хотел половину акций и более выгодного для себя распределения руководящих постов.
Пока что дело на этом остановилось. Но оно косвенно стимулировало частые контакты финнов с немцами, понимавшими, что контроль СССР над шахтами равносилен овладению ими Петсамо, и, кроме того, потерю Германией финского никеля в случае принятия Финляндией советского предложения. Поэтому в их интересах было поддерживать финнов, являвшихся в данном случае их партнерами и клиентами. Действительно, прекращение поставок сырья в Финляндию было равносильно денонсации Советским Союзом торгового соглашения, связавшего две эти страны после окончания войны между ними. Финляндия, ни на что особо не надеясь в Петсамо и не рассчитывая на Стокгольм, неизбежно должна была повернуться к Германии, чтобы избежать новых трудностей в снабжении, положение с которым и так было напряженным; тогда она стала расширять закупки в Германии, откуда теперь поступала большая часть ее импорта.
Маршал Маннергейм рассматривал прекращение советских поставок сырья как прелюдию к возможной военной акции. Его мнение подтверждалось другими признаками.
СССР возмущался задержками в строительстве железной дороги из Саллы, утверждая, что это является нарушением условий договора. Это было бы не страшно само по себе, если бы дорога была единственной. Но в Карелии одновременно велось строительство трех стратегических железных дорог, отходящих от главной магистрали Ленинград – Мурманск к финской границе: это участки у Петрозаводска у Суоярви, из Лоухи в Кестинки (русское название Кестеньга) и из Роухи в Саллу. В Карелии проложили дороги и обустроили аэродромы. Маннергейм был этим встревожен.
Финляндия ненавязчиво поинтересовалась у Германии, окажет ли та ей военную помощь в случае советской агрессии, но ответа не получила.
Несчастная Финляндия была связана по рукам и ногам, прижата к Советскому Союзу, подталкиваема к Германии, связана Московским договором, против своего желания оторвана от Швеции, почти отрезана от Великобритании и США, оставаясь хозяйкой Петсамо – месторождения ценного в военное время металла, объекта вожделений разных сторон. Она была важной пешкой на шахматной доске, ее намеревались разыграть или съесть соперники, наблюдавшие друг за другом и готовившиеся.
Глава 4
Путь к войне
Советско-германские отношения ухудшались, и дружеские излияния августа 1939 года были забыты. СССР скрупулезно соблюдал договор Молотова – Риббентропа в экономической сфере, но политические проблемы взяли верх над всеми прочими. Первый серьезный кризис разразился по поводу Балкан после оккупации Германией Югославии. Неожиданным следствием этого стало ослабление давления Советского Союза на Финляндию. Посла Зотова сменил на его посту Орлов, демонстрировавший желание улучшить отношения, до этого момента не отличавшиеся сердечностью. Ухватившись за оказию, Хельсинки попытался решить дело с никелем. В адресованной Москве ноте были изложены требования уступок или вообще прекращения этой истории: ответ был уклончивым, однако бурной реакции не последовало.
Орлов пошел дальше и заговорил о проекте шведско-финского договора; он заявил, что, в принципе, Советской Союз не возражает против планируемого союза. Но теперь Швеция склонялась к сохранению нейтралитета.
Паасикиви, которого на посту в Москве сменил другой посол, отправился в СССР с визитом, чтобы обсудить вопросы поставок продовольствия, и сумел добиться отправки партии пшеницы. В целом, не идя на серьезные уступки, Москва ослабила давление.
Почему?
Кремлевские правители, должно быть, с тревогой наблюдали за усиливающимися между ними и Германией разногласиями и, возможно, начинали опасаться своего партнера. Очевидно, они сожалели о начале сближения между Финляндией и Германией в различных сферах, способном вызвать неприятности на их северо-западной границе. Они совершенно не желали войны ни с кем и, вероятно, побаивались гитлеровских амбиций.
И были правы, поскольку как раз в это время шла работа над планом «Барбаросса», планом войны Гитлера против Сталина.
План этот затрагивал Финляндию в том смысле, что германский Генеральный штаб рассчитывал на ее активное участие в боевых операциях, а армии, расквартированной в Норвегии, предстояло сыграть свою роль в общем наступлении, нанося удар на Мурманск, для чего ей непременно пришлось бы пройти по финской территории. Этой армией командовал генерал фон Фалькенхорст, но операцию планировалось поручить генералу Дитлю, командиру горного армейского корпуса, расквартированного в Финнмарке, на самом севере Норвегии. Планы еще только разрабатывались, дискуссии в штабе вермахта носили пока что теоретический характер, но контуры начинали потихоньку вырисовываться.
На Севере Берлину было просто необходимо втянуть Финляндию в свою авантюру, и, априори, он не был уверен в успехе. Значит, требовалось, действуя терпеливо и настойчиво, предпринять серию маневров с целью прижать Финляндию к стене. Маневры эти облегчали злоба Советов, впечатление о которой сохранилось, несмотря на расточаемые Орловым любезности, и настрой общества, не принявшего Московский договор.
Германские авансы сначала были очень сдержанными. Миссия полковника Вельтъенса была направлена лишь на заключение соглашения о транзите через Лапландию и поставки военного снаряжения. Пока ничего компрометирующего.
Но в конце января 1941 года генерал Хейнрикс, командующий в Карелии во время Зимней войны, по приглашению германской стороны отправился с визитом вежливости в Берлин. Там он встретился с генералами Гальдером и Паулюсом; Гальдер намекнул на возможность совместной борьбы против СССР, но Хейнрикс не стал поддерживать эту тему и даже дал понять, что отказывается от участия в каких бы то ни было операциях против Ленинграда.
Вскоре после этого полковник Бушенхаген, начальник штаба генерала Дитля, которому предстояло наступать на Мурманск, приехал в Хельсинки, чтобы узнать о логистических возможностях Лапландии; он уехал обратно, не получив никаких сведений.
Финское командование вело себя сдержанно. Тем не менее контакт, установленный генералом Талвелой, занимавшимся поставками оружия, сохранялся.
Германский Генеральный штаб продолжал свои труды. Несмотря ни на что, он рассчитывал на помощь финской армии и в любом случае принял решение предпринять действия на Крайнем Севере, так как генерал Айро в начале январе объявил германскому военному атташе, что в случае войны район Петсамо с его никелевыми шахтами будет оставлен.
При этом генеральные штабы обеих армий обменивались идеями, разрабатывали планы. Они пришли к единому мнению, что, в целом, вокруг Ладожского озера могут действовать восемь финских пехотных дивизий, две пехотные дивизии будут блокировать Ханко. Рейх поставит в достаточном количестве артиллерийские орудия и самолеты и будет свободно распоряжаться в портах Финского и Ботнического заливов.
Еще ничего не было решено. Берлин стал вкрадчивым, упирая на внутреннее положение в стране. А положение было очень непростым со многих точек зрения: прекращение советских поставок вызвало сокращение нормы выдачи продуктов, карело-финское радио из Петрозаводска продолжало вести пропаганду, тлели не потушенные политические распри, активизировались пронацистские элементы. Германский посол дал понять, что Финляндия может присоединиться к Тройственному пакту[40], и некоторые из этих элементов выразили бурную радость по данному поводу, а один даже предложил создание финского батальона СС по примеру созданных на других оккупированных рейхом территориях. Отклика предложение не встретило, а парламент счел своим долгом официально напомнить, что Финляндия придерживается нейтралитета, и подчеркнуть, что она старается держаться на равном удалении от обеих воюющих сторон, допуская и немецкий транзит, и британские контрольные инспекции в Петсамо.
Итак, весной 1941 года хельсинкское правительство вело себя крайне сдержанно. Германия решила пойти с крупного козыря: в мае она отправила в Хельсинки специального посланника Шнурре, сообщившего финнам слова Молотова, сказанные тем в ноябре в Берлине, который, как мы помним, просил свободы рук, чтобы покончить с ними. Шнурре предложил отправить финских экспертов в Германию, чтобы ознакомиться со всем досье и получить дополнительную информацию. Чтобы закончить с этим, он дал Рюти заверения, что Германия будет расценивать любое нападение на Финляндию как casus belli, затрагивающий ее саму.
Генерал Хейнрикс снова поехал в Германию; он не был наделен полномочиями вести переговоры и должен был отстаивать точку зрения Рюти, согласно которой его страна хотела остаться в стороне от конфликта между великими державами. Речь шла именно о нейтралитете! Но Хейнриксу тут же разъяснили, чего ждут от армии маршала Маннергейма.
В общем плане Германия желала, чтобы Финляндия удерживала Красную армию на своих границах. Но ей предполагалось поручить и две особые миссии:
– наступление на Ленинград, заранее скоординированное с германским наступлением вдоль балтийского побережья;
– поддержка действий против Мурманска и карельской железной дороги, названные соответственно «Реннтьер» («Олень») и «Зильберфукс» («Чернобурая лисица»). Для «Зильберфукса» германские войска в Рованиеми будут готовы к 10 июня. Для данных операций и был недавно сделан запрос об улучшении дорог в Лапландии.
Хейнрикс был уклончив; он рассуждал о возможном сотрудничестве в Лапландии и наступлении исключительно с целью возвращения утраченных в 1940 году территорий; но не могло быть и речи о наступлении на Ленинград. В общем, ничего конкретного.
Тем не менее в июне в Финляндию прибыла германская миссия с целью уточнить детали совместных действий и обговорить вопросы командования. Германия хочет удержать за собой руководство операциями на Крайнем Севере, связанные с защитой норвежского Финнмарка. Генерал фон Фалькенхорст отдавал предпочтение этой защите после британского рейда на Лофотенские острова и хотел быть свободным в своих решениях. Финляндия дала согласие.
Трудно решаемым был вопрос о финской мобилизации, потому что Маннергейм не хотел проводить ее, не будучи уверен в том, что война начнется; у него оставались сомнения: а вдруг в последний момент Советы и нацисты договорятся; и как тогда выбираться из создавшейся ситуации?
И вот Финляндия оказалась прижатой к стене. Маршал смотрел на происходящее хладнокровно, как обычно. Его страна была связана с Германией конвенцией о транзите, конечно опасной для нейтралитета. Денонсация ее была равносильна молчаливому сговору с Советами, о чем не могло быть и речи, и конфликту с рейхом, обладавшим эффективными инструментами давления; например, он имел возможность перерезать Петсамскую дорогу и обречь страну на голод, не говоря уже о том, что мог обойтись с ней так же, как с Югославией[41]. В связи с этим маршал вспомнил фразу, произнесенную Сталиным в 1939 году: «Я понимаю, что вы хотели бы остаться нейтральными, но уверяю вас, что это невозможно. Великие державы вам этого не позволят».
Конечно, это цинизм, право сильного, все те приемы и методы, что осуждаются общечеловеческой моралью, но при том такова была реальность, и с нею следовало считаться.
Итак, у Финляндии имелся выбор: она сделала его без энтузиазма, на самом высоком уровне и без иллюзий. Паасикиви, крупный специалист по Советам, не был уверен в германской победе, а Маннергейм не желал без оглядки ввязываться в союз с рейхом. Общественное мнение понимало необходимость примкнуть к одной из сторон, и поскольку оно лелеяло идею реванша, то это должна была быть сторона, враждебная СССР.
Как бы то ни было, маршал еще пытался сохранить внешние приличия и заявил, что Финляндия останется нейтральной, если только не подвергнется нападению, но Германия поняла, что миссия Шнурре привела к положительному результату, несмотря на официальные заявления.
Великобритания встревожилась; она объявила о приостановлении поставок в Петсамо и потребовала объяснений. Ей изложили положение Финляндии и напомнили, что Англия правит морями, а Германия доминирует на континенте. В любом случае отдан приказ не стрелять по британским кораблям. Для Финляндии прекращение британских поставок означало объявление блокады, лишь в очень малой степени облегчаемой германскими поставками.
Из Стокгольма я старался следить за развитием событий, насколько мне позволяла имевшаяся в моем распоряжении информация. Но, несмотря на свои приезды в Хельсинки, я видел все исключительно с точки зрения союзников; для полноценного анализа мне не хватало многих данных, равно как и личной оценки людей и событий. Сведения, получаемые о заходах германских судов в порты восточного побережья Ботнического залива, свидетельствовали об аномальном росте трафика. У меня сложилось убеждение, что на Крайнем Севере назревают важные перемены, и решил туда отправиться. Но сначала заехал в Хельсинки справиться у своих финских друзей.
Полковник Розенбройер, отвечавший за работу с иностранными атташе, встретил меня доброй улыбкой и рассказал о красотах природы в запланированной мною поездке; от них он перешел к служебным вопросам, а когда я уже начал прощаться, спокойно сказал: «Вы там увидите удивительные вещи. Ничего больше говорить не стану; вы сами все сразу поймете, когда окажетесь на месте».
Я уже понял.
Я выехал из Хельсинки в Рованиеми на поезде; проезжая через Оулу и Кеми, не заметил ничего необычного. Точно так же все казалось нормальным и в Рованиеми, где я сел в самолет до Петсамо. Я планировал сначала осмотреть портовые сооружения Лиинахамари возле Петсамо, а затем вернуться в Рованиеми по шоссе, на котором, возможно, мне и удалось бы увидеть обещанные полковником Розенбройером «удивительные вещи».
Я был счастлив наконец увидеть знаменитый район Пет-само, о котором столько было разговоров во время войны. Мою задачу упростил начальник порта, который, как оказалось, тоже ходил на «Жанне д’Арк». Мы с большим удовольствием вспоминали старый крейсер, его шесть труб (речь идет о первой «Жанне д’Арк»[42]), Антилы, Дакар… Я уже встречал в Финляндии других ветеранов «Жанны», помимо капитана Хаколы, и каждый раз испытывал внутреннюю радость от того, какой отпечаток на них наложила служба на нашем корабле, наша морская школа. Но разве сейчас был подходящий момент для сентиментальных переживаний и философствований? Война была рядом; она оставила слишком много следов, чтобы воспоминания о далеком прошлом могли надолго оттеснить сегодняшние заботы.
Фьорд Петсамо (нынешнее советское название Печенга) открывается на севере на Ледовитый океан. Находится он чуть южнее 70-й параллели. Город Петсамо стоит в глубине фьорда, а его порт, Лиинахамари, расположен на полпути между Петсамо и морем. Классический порт на глубокой воде, оборудование довольно примитивное: деревянные причалы, мало подъемных механизмов, единственный путь эвакуации вглубь страны – знаменитая Северная трасса, по которой я намеревался уехать через несколько дней. У причалов стояли многочисленные суда: шведские, американские, финские, на которых меня радушно встретили.
До сих пор ничего необычного. Однако окружающие виды впечатляли. Была середина июня, а на окружающих фьорд скалах еще лежали большие шапки снега. Снег и постоянный свет, матовый свет, источаемый солнцем, которое, казалось, вообще не скрывается за горизонтом. Свет здесь не является источником жизни, черный цвет скал поглощает его, не оставив возможности поиграть тенями. Жизнь? Здесь она заключается не в солнце, не в свете, ставшем равнодушным, невыразительным или враждебным; жизнь – это стоящая на холме маленькая лапландская часовня, построенная из дерева, самая старая на Крайнем Севере, как мне сказали, со своими колоколенкой и крестом. Совсем крошечная, она представала как бы символом духа, парящего над массой еще аморфной материи, и я подумал о Слове, которое существовало раньше всего…
Уезжал я с сожалением. Я с комфортом устроился в маленькой гостинице в Лиинахамари, в деревянном доме, которые скандинавская и финская чистоплотность и аккуратность делали более приятным, чем роскошные отели в наших провинциях. А потом я встречался с моряками, и вечером, в кают-компании какого-нибудь судна, слушал старые морские песни на английском и шведском, всегда одни и те же, берущие за душу и пробуждающие ностальгию, уносящие в мир, где идет борьба добра со злом, которая непременно завершится победой первого, где отсутствуют человеческие амбиции и расчеты, где нет места ненависти, в мир, где война может лишь коснуться вас, но не обжечь и не искалечить.
И я поехал на юг в старой полугрузовой-полупассажирской колымаге, которая должна была доставить меня в Рованиеми. Предстояло преодолеть расстояние в 500 с лишним километров, частично через тундру, простирающуюся к северу от полярного круга до самого Ледовитого океана; я ехал вдоль норвежской границы, прежде чем попасть в Ивало, затем в направлении Сондакюлле и Рованиеми. Дорога не была утомительной, несмотря на мошкару и монотонность сначала тундры с карликовыми березами, а затем бесконечного леса. Некоторое оживление вносили стада оленей. Река Паатсйоки, разделяющая Норвегию и Финляндию, очень красива, а живописность района озер, окружающего Ивало, вызывает светлую грусть.
Между Петсамо и Ивало я не заметил ничего необычного. Мы проехали мимо никелевых шахт, и там не было множества грузовиков с рудой, забивших собой дорогу, поэтому до места назначения мы добрались без значительных происшествий. Все началось в Ивало, где мы остановились немного передохнуть и попытаться найти какой-нибудь еды.
Войдя в зал ресторана, я увидел немца, оживленно беседующего с одним моим знакомым британцем. «Бритиш» мне объяснил, что, несмотря на состояние войны, приходится думать о еде, и двое противников по взаимному соглашению заключили перемирие на время трапезы, впрочем весьма скудной. Ресторатор выставил несколько нехитрых блюд, и крутитесь как хотите. Мне нужно было во что бы то ни стало присоединиться к обедающим, вне зависимости от кулинарных достоинств пищи и размеров порций. Это было вторично, гораздо интереснее было послушать, о чем разговаривают эти двое. Поскольку я был официально аккредитован в Финляндии, в моем присутствии в Ивало не было ничего необычного. Я так понял, что британец слушает немца, который прибыл в эшелоне, остановившемся в Ивало. Но почему он не со своими товарищами? А потому, что он здесь кое-кого ждет. Любопытно наблюдать, как люди, которых ситуация призывает к определенной сдержанности, начинают без удержу болтать, из бравады или глупости, если думают, что могут это делать безнаказанно; довольно распространенный случай эксгибиционизма.
Лично я, слушая немца, был убежден в том, что в данный момент производятся крупные переброски живой силы, которые будут еще более увеличиваться. Обеденное перемирие закончилось, и я отправился своей дорогой, готовый к новостям. Я не был разочарован, потому что очень скоро повстречал следующие на север немецкие колонны грузовиков, среди которых были и «рено», с солдатами. Они ехали в Ивало, откуда должны были повернуть либо на дорогу в Петсамо, либо на другую, ведущую в Норвегию, ничего особенного. Но колонны поворачивали на восток, и вот это было странным; не оставалось никаких сомнений: длинные цепочки автомашин после Рованиеми направлялись на Кемиярви. Так я собственными глазами увидел, что в Лапландии разворачиваются лицом на восток крупные немецкие силы. Делалось это явно не для того, чтобы отразить британскую угрозу Киркинесу или Лофотенским островам, это было намного серьезнее. Полковник Розенбройер был прав: я увидел удивительные вещи.
Я сел в Рованиеми на поезд и, по приезде в Стокгольм, узнал, что Германия направила в Лапландию целую дивизию; очевидно, встреченные мною колонны входили в ее состав. Одновременно я узнал, что 9 июня Финляндия провела частичную мобилизацию в связи с концентрацией советских войск на границе. Маршал Маннергейм оправдывал эту меру, говоря, что финнам противостоят семнадцать пехотных дивизий и одна танковая, не считая гарнизона Ханко. Он же, даже после всеобщей мобилизации, не мог иметь в своем распоряжении больше шестнадцати пехотных дивизий и оказался вынужденным призвать резервистов, чтобы усилить прикрытие границы. Обстановка становилась все напряженнее; финское правительство начало эвакуацию мирного населения из приграничных районов, что составляло 60 000 человек. Наконец, 17 июня была объявлена всеобщая мобилизация.
22-го Гитлер напал на Советский Союз и выступил с обращением, в котором сказал, что «на берегах Ледовитого океана наши товарищи… действуют совместно с финскими дивизиями». Эти слова компрометировали Финляндию, делая из нее союзницу немцев. Поэтому она немедленно среагировала, заявив, что сохранит нейтралитет, но будет защищаться, если подвергнется нападению; эта позиция была внешне принята и Германией, и Великобританией.
Мобилизация проходила без суеты; армия, уже догадывавшаяся о присутствии на Севере германского контингента, полагала, что если начнет новую войну с Советами, быстро возьмет реванш за 1940 год благодаря силе немецкого удара. Пока что она ждала в боевой готовности. Выступление было намечено на 11 июля, одновременно с наступлением гитлеровцев в Прибалтике. Так что пока не было никакой спешки, действовали дипломаты.
Молотов был в ярости, но что он мог сказать, когда финское правительство официально запретило своим самолетам летать над Ленинградом, и этот запрет продержался в силе до 1944 года, окончания боевых действий? С другой стороны, Орлов, его посол в Хельсинки, в своем демарше финскому министру иностранных дел Виттингу обратил его внимание на слова Гитлера и заявил, что присутствие на финской территории германских войск не совместимо с нейтральным статусом Финляндии. Виттинг объяснил это возможной необходимостью защиты страны с помощью немцев. Орлова он не одурачил, и тот попытался добиться издания декларации о неучастии в войне, добавив, что СССР будет рассматривать Финляндию в качестве нейтральной страны, только если она не станет плацдармом для германского нападения. Несмотря на эти авансы, «Правда» была очень агрессивна, что обычно предвещало скорые осложнения.
Поделиться книгой: