Помоги проекту - поделись книгой:
СССР не навязывал договора о союзе, но при этом возражал против любого объединения Скандинавских стран.
Это означало границу 1721 года по условиям Ништадтского мира, открытую дорогу для вторжения.
13 марта в Финляндии были приспущены флаги; Зимняя война продлилась 105 дней.
Условия Московского договора, возможности финнов продолжать сопротивление, помощь союзников, состояние советской армии давно стали предметом долгих дискуссий. Спорить можно и дальше; но лучше рассмотреть факты.
13 марта на главном участке фронта Виипури (Выборг) еще худо-бедно держался. В город вошли первые советские танки, дорога на столицу была перерезана. На восточном фронте финны, хозяева положения, готовили наступление на Кухмо в Карелии. Снабжение было отличным, боеприпасы поступали регулярно и в достаточном количестве. Но на направлении Виипури (Выборга), а значит, Хельсинки положение было тяжелым, а перспективы мрачными. Главное: не имелось никаких людских резервов. Значит, разумнее было заключить мир.
А если посмотреть на поведение союзников, возникает вопрос: почему они как будто колебались? Может быть, между ними существовало согласие лишь относительно общей цели, а ее реализация натолкнулась на обычные для коалиционных действий проблемы? Или они взяли время на размышления, прежде чем ударить по СССР, пренебрегая отказом от предоставления транзита, ясно выраженным Скандинавскими странами, чья сдержанность замедляла любые решения?
Что же касается советской армии, конечно, легко говорить задним числом, особенно после разгрома Германии, что ее Верховное командование, якобы, нарочно допустило неудачи в начале кампании, чтобы обмануть весь мир и убедить его, будто Красная армия, ослабленная чистками 1937 и 1938 годов, не способна бороться с решительно настроенным противником. Но я в это не верю и отвергаю идею подобной уловки, остающейся необъяснимой и не представляющей практического военного интереса.
Маршал Маннергейм в своих мемуарах напоминает, что советское командование недостаточно внимательно изучало такие влияющие на исход борьбы факторы, как характер местности и способность финской армии к сопротивлению. Он также подчеркивает, что политические комиссары с их правом и обязанностью ставить вторую подпись на боевые приказы, сковывали действия командиров, что вызывало задержки в исполнении этих приказов, в то время как комиссары должны были ограничиться восстановлением порядка в отступающих или дрогнувших частях и увлекать в атаку колеблющихся, даже под угрозой репрессий в отношении их семей. Приведенные нами ранее рассказы советских авторов, записанные в 1941 году, действительно позволяют предположить, что боевой дух войск был подорван. Низкий боевой дух и недостаточная подготовка – весьма серьезные причины неудач.
Верховное командование на первом этапе кампании тоже не всегда было на высоте своей задачи: пассивное, слепо следующее наскоро разработанному плану, лишенное гибкости и полагающее, что война сведется к увеселительной прогулке, как в Прибалтийских странах. Назначение Тимошенко стало поворотным моментом. Советских командиров озадачили тактические приемы финнов. Терпеливо, спокойно, исправляя допущенные ошибки и накапливая силы, он подготовил крупное наступление. Оно началось 11 февраля, война завершилась 13 марта. Пример упорства и методичности командования. Медленно? Возможно, но для славян время не имеет той ценности, какую ему придают латинские народы.
Что же касается советского солдата, он продемонстрировал свой высокий класс, свое презрение к опасности, стойкости и храбрости, поднимаясь в атаку с песней или с криком «Ура!».
Этот урок заслуживал того, чтобы над ним поразмышлять, и он позволил мне позднее, уже после моего возвращения во Францию, сказать одному очень большому начальнику в тот момент, когда немцы шли вглубь России: «Даже если они дойдут до Урала, ничего не потеряно. Они провалятся, как в перину, не более. Русские поднимутся».
Победителей торжественно встретили в Ленинграде, многие воинские соединения были награждены; шесть дивизий, в том числе 70-я, 100-я, 123-я и 136-я стрелковые, орденом Ленина, еще несколько орденом Красного Знамени.
Их техника подверглась критическому анализу; как мы говорили, им потребовалось создать очень значительное численное преимущество: 3000 танков! Отметим в связи с этим, что модели Т-34 и КВ, произведшие позднее такой эффект на немцев, в то время еще не стояли на вооружении.
Маршал Маннергейм отмечал относительную слабость советской авиации: истребительная была малоэффективна, а бомбардировочная так и не сумела прервать финские коммуникации с заграницей, несмотря на рейды на Турку и железную дорогу Кеми – Торнио, которая не пострадала. Многие бомбардировщики были сбиты, причем более трети – силами ПВО. По его подсчетам, всего было уничтожено 725 самолетов.
Если сравнить силы сторон, нельзя не восхититься сопротивлением финнов. Против их 14, позднее 16 дивизий сражались 26 в начале и 45 в конце советских, из них 25 на Карельском перешейке. Многочисленным советским ВВС противостояли в начале 96 финских самолетов; общее их количество достигнет 287.
По данным маршала Маннергейма, финские потери составили 25 000 человек убитыми и 44 000 ранеными; потери красных он оценивает в 200 000 человек[37]. Тяжелое испытание для финнов, не уступивших угрозам и сражавшихся с противником, таким же отважным, как они сами, причем продолжавших сражаться, когда всякая надежда на победу была утрачена, сражаться из гордости! Они вновь показали миру пример чести, как и несколькими годами ранее, когда выплатили свой долг США – единственная европейская страна! Они сражались, часто успешно; они могли ходить с гордо поднятой головой.
13 марта Хельсинки оцепенел, и я, так же, как все, ощутил трагизм положения. Но я не мог сидеть сложа руки, мне необходимо было узнать реакцию населения.
В Хельсинки, после волнения, произведенного условиями договора, у людей наступила обычная реакция: радость от того, что жив, что можно забыть тревоги последних недель. Жить, как говорили мне мои финские друзья, чтобы работать; и почти все добавляли: и чтобы отомстить.
Я не смог побывать в Карелии, оккупированной советскими войсками, поскольку не был аккредитован в СССР. Поэтому решил отправиться в Ханко, прежде чем город будет фактически передан в руки победителей. Алексеев поехал вместе со мной.
Я знал Ханко еще со времени моего первого пребывания на Балтике и сохранил наилучшие воспоминания об этом очаровательном месте, которое посетил летом. Мы тогда вышли утром из Хельсинки, который еще назывался Гельсингфорсом, и весь день неспешно преодолевали 75 миль пути через архипелаг, проследовали мимо батареи на мысе Порккала, пересекли живописный Барёсунд. Стояло лето, длинные дни сменялись белыми ночами; ощущалась радость от мира, увенчавшего победу в войне.
Сегодня предстояло ехать по заснеженной дороге, во все еще сильный мороз, с тревогой в сердце. Надо было попасть в город в последний день свободы, за несколько часов до того, как в нем водворятся советские оккупанты.
Ханко! Порт для яхт будет упразднен, виллы и коттеджи на берегу потеряют свой смысл существования, город будет переименован. Ханго по-шведски или Ханко по-фински, очевидно, станет русским Гангутом. Гангут – место победы галер Петра Великого над шведским флотом, символ прорыва к незамерзающему морю, к Западу.
Ханго, Ханко или Гангут: вот мы и приехали.
Там были только руины, неотличимые от руин Турку или Хельсинки: разрушенные, выпотрошенные дома, несколько кусков стен вокруг печи. Там и тут на разгромленной улице дома, выглядящие совершенно не пострадавшими, но с выбитыми стеклами, с фасадами, испещренными шрамами от осколков и следами пожара.
Прежде чем осмотреть город, мы решили быстро перекусить и укрылись за куском стены, возле навсегда потухшей печи – в весьма ненадежном убежище от пронизывавшего насквозь ледяного ветра. Несмотря на солнце, мороз не ослабевал: было минус 40. В таких условиях пикник превратился в пытку. Невозможно было открыть банку консервов, не сняв перчатку, а это простое движение вызывало крик боли. И я подумал о бойцах, которые терпели этот холод месяцами… Мы завершили это подобие приема пищи и отправились в поход по городу.
Мы шли по пустыне. Почти все жители ушли; первых изгнали бомбежки; те, кто это пережил, уходили сейчас, чтобы не видеть захватчиков. Их было немного, они уносили с собой свое последнее добро, чтобы ничего не оставлять. Они уходили, все до одного. Единственный, кто остался, был служащий железной дороги. И всё!
Ничего, ничего не сохранится от размеренной, иногда даже роскошной жизни. Они не найдут ничего.
Мы простерли свое любопытство до того, чтобы осмотреть руины, чтобы запечатлеть в памяти это горе, плотнее прикоснуться к драме. В каждом доме возле печи, как последнее доказательство того, что здесь жили люди, лежала небольшая книжечка: «Новый Завет» на русском языке. Слова жизни и надежды в руинах! И нет ничего трогательнее, чем этот жест побежденного, адресующего победителю слова прощения, как семя духовной жизни, более сильной, чем бомбы, танки, человеческие условности… По правде говоря, победитель не тот, кто идет с востока плотными рядами батальонов.
Печаль и величие Ханко!
Последний взгляд на руины, на темное пятно, оставленное на переплете книги камнем.
Надо было возвращаться в Хельсинки, но прежде мы зашли в ободранный дом передохнуть в развалинах, еще несущих печать жизни. И я увидел там детские ведерко с лопаткой и соломенную шляпку матери.
Больше я никогда не вернусь в Ханко.
Часть вторая
Московское перемирие
(1940–1941)
Глава 1
Жизнь продолжается
Я ездил по стране, среди тишины сельской местности, по снегу, искрящемуся на солнце, среди озер и лесов. И не было ничего мрачнее сгоревших домов, жалких руин, высящихся среди спокойствия дня, этих следов обид, нанесенных людьми природе. Жители – те, кто остались в живых, – группировались вокруг импровизированного магазина или чудом оставшегося нетронутым здания и, молча, ждали раздачи продовольствия или какой-нибудь еще гуманитарной помощи. Ни суеты, ни внешних проявлений нервозности; одна лишь постоянная забота выжить, продолжить жить.
На первый план вышли экономические проблемы. В течение почти четырех месяцев все ресурсы страны шли на национальную оборону в ущерб производству мирной продукции. Это отставание следовало наверстать. С другой стороны, людские потери в войне были тяжелы: убитые, искалеченные. Наконец, разрушенные по всей территории страны дома, заводы, оборудование.
Значит, надо было работать и ограничивать себя.
Работа?
Ее хватало на всех, для людей всех специальностей: предстояло залечивать раны, восстанавливать экономику, а еще была не высказываемая вслух, но остро ощущаемая необходимость быть наготове, чтобы, если представится возможность, возобновить войну и, как знать, вернуть отнятое 13 марта.
Работать? Каждый был к этому готов. Каждый готов был ограничивать себя, добровольно или нет, потому что были введены карточки на продовольствие; мало-помалу снабжение продуктами питания было установлено, регламентировано, упорядочено, как позднее будет сделано во всех воюющих странах. Вернулись различные заменители натуральных продуктов, «эрзацы», о которых с 1918 года никто не слышал, и одновременно стали редкими продукты, которые для многих являлись первой необходимостью, например, кофе, заменяемый с большим или меньшим успехом жареными желудями. Финляндия не имела больше финансовых ресурсов для крупных закупок за границей, а морские коммуникации вне Балтики стали ненадежными как из-за подводной войны, так и из-за установленной союзниками морской блокады Германии. Единственным возможным источником поставок для Финляндии была ее соседка Швеция! К тому же требовалась валюта…
Весьма немногочисленные частные лица, поддерживавшие связи со Швецией, могли время от времени привозить некоторое количество дефицитных продуктов для своей семьи, но это была капля в море. Дипломатический корпус жил почти в таком же режиме, как все. Поэтому, когда, съездив по служебной надобности в Стокгольм, я вернулся с ветчиной, которую презентовал французскому послу, презент был принят с большой благодарностью.
В целом, широкие слои населения, благодаря развитому чувству гражданственности, приняли введенные ограничения без недовольства; они были спокойны и молчаливы, вместе с тем стараясь восстановить тот ритм жизни, который существовал до 30 ноября 1939 года.
Национальным символом Финляндии является сауна, ныне известная по всему миру. В саунах не переставали париться и во время войны, но после заключения мира в них стали ходить еще чаще. «Ко всему прочему, – поведал мне Алексеев, – это прекрасное средство восстановиться после обильных возлияний: очень хорошо приводит в форму». Не знаю, не может ли эта практика стать причиной сердечных приступов, но, похоже, никого это не заботит. Зимой и летом пребывание в душной комнате сопровождалось непременным ритуалом: парящийся, или парящаяся, нырял зимой в снег, а летом в бассейн или озеро, всегда в голом виде; только тогда обряд – а это был именно обряд – бывал совершен в полной мере!
Город постепенно приобретал свой обычный вид, что выражалось в возвращении великолепного ночного освещения. Вернулись коммерсанты, которых война разбросала по армиям, и, наверное, самым зримым проявлением возвращения к мирной жизни стало возобновление работы живописного рынка метел на портовой набережной.
В сельской местности слой снега был еще толстым, но страх перед бомбежками ушел, и снова груженные дровами сани, запряженные крепкими финскими лошадками, сновали между покрашенными в яркие цвета домиками с наружными лестницами, ведущими на чердак и в сауну.
Жизнь продолжалась, мир, казалось, вернулся.
Однако союзники и немцы готовились к операции в Скандинавии, и я получил приказ оставаться на месте. Воспользовавшись передышкой, я по телефону или письменно связался со своими коллегами в Норвегии, Швеции и Эстонии. Наша связь была делом важным и полезным.
Также я постарался получше узнать страну и использовал каждую возможность, либо один, либо вместе с послом, попутешествовать по ней, не забираясь все же слишком далеко. Мало-помалу я изучил побережье Финского залива и район озер. Это Лохья с ее прекрасной церковью, снаружи напоминающей высокий амбар с крышей углом, но имеющая внутреннее убранство в романо-готическом стиле и прекрасные фрески, изображающие сцены из Библии, Евангелия и Золотой Легенды. Это Ловиса, провинциальный городок, каких много на Восточно-Европейской равнине, с его музеем, где собраны наивные и трогательные экспонаты. Это Лёво в архипелаге, это Нурмиярви в районе бесчисленных озер в центре. В другой раз, возвращаясь из Стокгольма, я проехал через Пори (бывший Бьёрнеборг) на Ботническом заливе, где крестьянки в ярких костюмах работали на свежевспаханных полях.
В городе жителей, хоть и переживавших горечь поражения, настойчиво обдувал ветер развлечений; возобновились спектакли в театрах, кинозалы были полны публикой, на концертах выступали оркестры, почти полностью восстановившие свой состав. Дипломатический корпус вернулся из Гранкуллы, и финны стали по отношению к нам приветливее. Они изощрялись в том, чтобы сделать нам приятное и лучше познакомить со своей культурой. В Хельсинки и Турку работали франко-финляндские кружки, где нас всегда ждал радушный прием. Мы с послом посетили мастерскую великого скульптора Аалтонена, чей талант намного больше его известности. Снова устраивались приемы. Самым оригинальным был данный посольством СССР, на который, помимо финских официальных лиц, были приглашены все аккредитованные в Хельсинки дипломаты, без учета того, какие государства они представляют; таким образом, британцы и немцы оказались лицом к лицу, что было, по меньшей мере, неловко, учитывая состояние войны между их странами, о чем советская сторона, возможно, не подумала. Для нее главным был мир, и она больше думала о восстановлении здания посольства, частично разрушенного советской же авиацией, нежели о соблюдении протокола.
В этот период мне представился случай побеседовать с высокопоставленным советским военным, находившимся в Хельсинки по службе, и обсудить с ним военные и организационные вопросы. К огромному моему изумлению, он разразился гневной речью в адрес политических комиссаров, чье присутствие возле командиров, по его мнению, несло только вред.
«Все проходит через них; они постоянно сковывают наши действия, и, к сожалению, слишком многие офицеры боятся их и слушаются. Ах, как бы мы были рады, если бы они исчезли; мы наконец-то смогли бы работать и вести серьезную работу. Мы, наконец, могли бы командовать. А поддержанием боевого духа бойцов мы могли бы заниматься и без них. Как же вам повезло, что у вас нет этих людей!»
Бедняга, он проповедовал уже обращенному!
Наши миссии по оказанию помощи теперь потеряли смысл своего присутствия в стране и покидали ее одна за другой: офицеры-инструкторы, медсестры. Медсестры показали благородство французской женщины; вместе с ними уехали и милые улыбки, и легкое кокетство, шарм и живость.
Финляндия нуждалась в твердой власти, но формирование правительства наталкивалось на сложности, создаваемые Москвой, не желавшей иметь никаких дел с Таннером, этим социал-демократом, выступившим против коммунистов. Поэтому, оставаясь в правительстве, он был заменен на посту министра иностранных дел Виттингом (Шведская народная партия), считавшимся германофилом. Состав нового Кабинета, возглавленного Рюти, был одобрен парламентом 27 мая.
Помимо восстановления страны и наведения порядка, в его задачи входило решение такой важнейшей проблемы, как беженцы.
Их было более 400 000, покинувших Виипури, Сортавалу, Кексгольм, уступленные территории Карелии, Ханко, района Саллы; только из Виипури уехали 75 000. Это был подлинный акт веры и доказательство жизнеспособности финской нации, но при этом живая рана для всех.
«Виипури (Выборг) и Карелия, – говорил мне один друг, – это наша Эльзас-Лотарингия. Вы, французы, можете понять наши чувства».
И Виипури-Выборг приобрел значение символа, каковым до 1914 года для нас являлся Страсбур.
Это был долг чести перед беженцами, вынужденными все бросить ради того, чтобы остаться самими собой. Они отступили вглубь страны, которая приняла их молча, гордо, великодушно. В первую очередь их прибытие не вызвало никаких проявлений эгоизма или грязного меркантильного интереса, какие порой случались в иных местах; их встречали простой констатацией: «Это наши несчастные соотечественники; мы не бросим их в материальной нужде и душевной печали».
Устраивались благотворительные мероприятия, сборы пожертвований. Каждый давал, что мог. Жена нашего военного атташе занялась сбором даров от французской колонии, и я с удовольствием подарил «карельцам», как обобщенно называли беженцев, свою зимнюю одежду: новую я мог купить в Стокгольме. Повсюду был прекрасный порыв милосердия.
На частном уровне дела шли хорошо, а вот на правительственном не очень, ведь массу беженцев надо было заново интегрировать в общество. Частная инициатива, очень щедрая, позволяла удовлетворять первоочередные нужды, но она вряд ли могла обеспечить людей жильем и работой; ее было недостаточно, чтобы компенсировать понесенные потери и обеспечить будущее. Государство должно было вмешаться, учитывая тот факт, что основная масса беженцев жила сельским хозяйством.
Сразу пришла идея выделить им участки земли. Но где их взять, если не у тех, кто владел ими в данный момент? Без труда было понятно, что такое решение спровоцирует трения. 20 апреля образовался Союз защиты беженцев, называемый Карельской лигой, вставший против земельных собственников. Правительство решило выделить каждой семье участок в пятнадцать гектаров, либо леса, либо пахотной земли, из фонда необрабатываемых земель, либо изъятых у землевладельцев, аграрных обществ и некоторых крупных ферм. Это была настоящая аграрная реформа. В некоторых случаях им предусматривались компенсации возмещения убытков.
Дискуссии велись много месяцев, ведущая роль принадлежала партии Аграрный союз, способ выплаты и размеры финансовой компенсации были, наконец, согласованы, но тут снова началась война, и это дело отошло на второй план.
Жизнь продолжалась, суровая, аскетичная; люди много работали, смирившись с ограничениями, внесенными карточной системой, думали о будущем с той силой, что дает жизнь, независимая жизнь, которой они едва не лишились и за которую каждый цепляется. Однако все это были поверхностные проявления, поскольку под внешней невозмутимостью и хладнокровием этих людей кипела работа ума, бурлили идеи, и силу им придавало горячее национальное чувство.
Германский посол фон Блюхер после заключения мира заметил: ни один финн не признает новую границу. Фактически страна не имеет естественных границ, что возбуждает враждебность к Советам. Идея реванша, в начале слабо звучавшая в разговорах, постепенно набирала силу; она стала привычной, и мир вернулся лишь внешне. Политика, вновь вступившая в свои права после окончания войны, вынашивала новые проблемы.
У советской стороны пропал страх перед линией Маннергейма, за которой пряталась интернациональная армия, готовая вторгнуться в СССР. Объявляя об окончании военных действий, Жданов, возможно вдохновляясь неудачной, но знаменитой фразой, сказанной несколькими годами ранее одним французским министром, уверявшим после ремилитаризации Рейнской области, что Страсбур не останется под германскими пушками, заявил, что никогда не оставит Ленинград под прицелом финских пушек. Такие слова производят впечатление на массы. Хотя угроза Ленинграду была много меньшей, чем та, что нависла над Страсбуром! В обоих случаях прозвучали красивые громкие слова; но в одном случае прозвучали они в речи, оправдывающей предпринятые действия, а в другом – в речи, за которой никаких действий не последовало.
Итак, граница была отодвинута от Ленинграда. Но было нечто большее, и некоторые советские люди мечтали о большой Финляндии, нейтральной или вассальной, простирающейся от Онежского озера и Белого моря до Ботнического залива; Куусинен являлся живым воплощением этой Карело-Финляндии. И это было известно.
Среди финнов идея реванша выражалась в желании вернуть утраченные области и, при случае, расширить свою территорию до Онежского озера – границы, называемой в данных обстоятельствах исторической. Кое-кто был готов немедленно ухватиться за любой предлог, чтобы осуществить это.
Подобные мысли находили выражение в прессе: «Наша страна оделась в траур по Карелии», «Мы верим в будущее: нет, нет, никогда», «Может ли проиграть войну тот, кто ее выиграл?». И общественное мнение единодушно ощущало себя жертвой несправедливости, которая в один прекрасный день будет исправлена.
Утрата естественной границы больно ударила по умам. Другие условия договора, не столь впечатляющие на первый взгляд, были не менее тревожными, в первую очередь экономические, требовавшие прокладки в течение года железной дороги в Лапландии с целью соединить Рованиеми и Кемиярви с Саллой, а оттуда с Куолоярви и Кандалакшей. Иными словами: соединить советскую железную дорогу Москва – Ленинград – Мурманск с финской железнодорожной сетью и, далее, со шведской. Это был бы открытый путь на Скандинавию, к шведской железной руде; а в случае конфликта в данном регионе, где слабо развиты средства сообщения, легкий способ проникнуть на север Финляндии и отрезать Лапландию от южных областей.
Следовательно, несмотря на мир, маршал Маннергейм более, чем когда бы то ни было, думал о защите территории страны. Парадоксально, но Московский договор не содержал статей, ограничивающих численность финских вооруженных сил. Он намеревался этим воспользоваться.
Первая мера: старшие возраста были демобилизованы, а на их место на двухлетний срок призваны молодые новобранцы; это давало и укомплектованную армию, и подготовленных, обстрелянных резервистов.
Во-вторых, армии была придана такая организация, чтобы ее можно было быстро привести в боевую готовность. С этой целью она была разделена на шестнадцать бригад, к которым при мобилизации добавлялась еще одна из резервистов, а бригады сведены в пехотные дивизии. Тринадцать из этих бригад обеспечивали прикрытие новой юго-восточной границы, одна стояла перед Ханко, еще три на севере. Таким образом, в случае войны можно было иметь в распоряжении армию в 400 000 человек.
В случае нового вторжения Финляндия не могла теперь опереться на естественные преграды, аналогичные тем, что были на Карельском перешейке, поэтому маршал Маннергейм решил возвести линию полевых укреплений вдоль новой границы, используя рабочую силу, частично состоящую из беженцев, также используемых на строительстве казарм и стратегических дорог. Побережье было также укреплено с помощью шведов.
Наконец, вооружение армии. Первая просьба о поставках средств ПВО, обращенная к Германии, осталась без ответа. Но в конце сентября 1940 года, вследствие обстоятельств, о которых мы еще поговорим, Финляндия сумела сделать в Германии важные закупки.
Тем временем на скандинавов обрушилась катастрофа. 9 апреля была оккупирована Дания, Норвегия стала театром военных действий между союзниками и немцами, которые в конце концов оккупировали и эту страну. Только Швеция оставалась в стороне от сражений. Она предложила воюющим сторонам одновременный отвод союзных и германских сил из района Нарвика, который был бы занят ее войсками; никакого успеха это предложение не имело, и взятие немцами Киркенеса показало его ненужность. Немцы в Киркенесе? Это была общая граница с Финляндией, совсем близко от Мурманска и петсамского никеля, что вызвало очевидное беспокойство.
Беспокойство усилилось в июне, во время событий во Франции[38], вызвавших шок и печаль. Финны были нам благодарны за то, что в момент испытаний, выпавших на долю их страны, мы подняли голос сочувствия к ним и возмущения происходящим, пытались оказать реальную помощь. Несомненно, после поражения союзников в Нарвике в Финляндии не осталось никаких иллюзий относительно эффективности нашей интервенции зимой, но судили нас в несколько сентиментальном плане: Франция вступила в войну, чтобы сдержать слово, данное Польше; Франция открыто поддержала Финляндию – этого было достаточно, чтобы вызвать к нам устойчивую симпатию, несмотря на наши ошибки, неловкости и, что обычно в политике не прощается, несмотря на наши неудачи.
Печаль и симпатия не исключали растущей озабоченности из-за сложных отношений с Советским Союзом, несмотря на желание Хельсинки избегать любых осложнений.
Глава 2
Осложнения
Никогда не существовало и не существует идеального договора, невозможно предусмотреть всё, в каждом договоре всегда присутствует один или даже несколько спорных пунктов, по которым неизбежно возникают разногласия; каждый договор всегда влечет за собой непредвиденные последствия. Очень скоро стало ясно, что и Московский не является исключением из правил.
Правда, советско-финляндское торговое соглашение было заключено легко: Финляндия намеревалась экспортировать в СССР свои промышленные товары и суда; импортировать она хотела зерновые, нефть и другое сырье. Классический договор, призванный стимулировать развитие финской промышленности, в первую очередь судостроительной, и я сам мог убедиться в росте активности на верфях Турку. С другой стороны, импорт из Советского Союза становился важным фактором в снабжении финского населения продовольствием, хотя и не избавлял от ограничений и карточной системы.
Первые трения возникли при делимитации новой границы. Пошли долгие споры о промышленных предприятиях, собственность на которые каждая сторона хотела оставить себе, но было очевидно, что финны, несмотря на всю их подготовленность к дискуссиям, никогда не одержат в них верх. Не больше они преуспели и в удовлетворении своих требований об освобождении финских граждан, под различными предлогами арестованных советской стороной в приграничной зоне.
Кстати, статья договора, регулировавшая вопрос передачи предприятий, требовала, чтобы на уступленных территориях все они оставались в прежнем виде, что вызвало сильное противоречие между двумя концепциями собственности. Советская Конституция объявляет средства производства и землю общенародной, то есть государственной, собственностью; советская делегация требовала исходить из этого принципа. Но финляндская система основана на принципе частной собственности, и важнейшее оборудование было эвакуировано. Молотов потребовал его реституции; последовали протесты, наконец, мировое соглашение.
Другие споры возникли по поводу права рыбной ловли в Саймском канале, возле Выборга; трудности на Ханко, о чем писала в июне в резкой статье «Правда».
Молотов возмущался авторами некоторых антирусских рассказов и мемуаров, а также усилением репрессий в отношении коммунистов и проволочками в строительстве железной дороги из Саллы; также он обличал проявления реваншистского духа.
Финнам всякий раз казалось, что они наталкиваются на стену враждебности, и роль Паасикиви, назначенного послом в Москву, была крайне деликатной. Взаимное недовольство с особой силой проявилось в одном довольно смешном случае, прежде чем разлиться вширь.
Новый посол СССР в Финляндии, Зотов, прибыл в Хельсинки 19 мая; это был день памяти погибших на войне, и поэтому флаги были приспущены. Зотов, вообразив, что это сделано из-за его приезда, заявил гневный протест; с огромным трудом удалось заставить его услышать голос рассудка. Атмосфера была напряженной с самого начала. Напряжение возросло после учреждения, опять же в мае, Общества советско-финской дружбы (сокращенно СНС[39]) под руководством коммуниста; советское посольство открыто выразило свою позицию. Разумеется, незамедлительно последовала реакция, инспирируемая Таннером, недоверие и полицейская слежка.
В это же время в «братской семье советских народов» появилась новая союзная республика: Карело-Финская Советская Социалистическая; возглавил ее Куусинен. Горечь в Финляндии была велика, тем более что радиостанция Петрозаводска, столицы новой республики, стала центром пропаганды, заставлявшей опасаться попытки территориальной экспансии в будущем. Как раз в это время, в июне 1940 года, произошла оккупация Красной армией Прибалтийских стран: Литвы, Латвии и Эстонии, обвиненных, более или менее безосновательно, в антисоветской деятельности; в июле они были присоединены к СССР; точно так же были оккупированы Бессарабия и Северная Буковина. Возникал вопрос: оставят ли в покое Финляндию?
14 июня неопознанным истребителем был сбит финский почтовый самолет, перевозивший дипломатическую почту между Таллином и Хельсинки; утверждают, будто «вализа» могла быть перехвачена советской подводной лодкой, очень кстати оказавшейся поблизости: много волнений, но никаких последствий.
Всеми способами, во всех сферах Москва старалась поставить Хельсинки в щекотливое положение, и посол Зотов усердно раздувал малейшие инциденты. При этом он с удовольствием пользовался помощью Общества советско-финской дружбы (СНС), ведшего активную прокоммунистическую пропаганду, противопоставляя финляндские экономические трудности советскому процветанию: прием известный, используемый по сей день, возбуждающий недовольных или плохо информированных граждан. Очевидно, что финское правительство реагировало по принципу: со своим уставом в чужой монастырь не ходят. Молотов выражал недовольство Паасикиви, изливая гнев на Таннера, которого обвинял в противодействии нормализации и дружбе между двумя странами, и требуя оставить СНС в покое. Зотов, не делая из этого никакой тайны, посетил Общество, после чего, довольный, отправился в Ханко. Ободренное СНС организовало крупную демонстрацию. Ее под каким-то юридическим предлогом запретили, вследствие чего начались многодневные стычки с полицией, особенно яростные в Турку. Последовала реакция Молотова, чья вражда с Таннером, похоже, перешла в личную. Все были сильно встревожены, но у Таннера хватило здравого смысла уйти в отставку, чтобы вновь возглавить фирму «Эланто». Странно, но после этого Молотов потерял интерес к СНС, руководство которого было арестовано, а он даже не выразил протеста. Он хотел «свалить» Таннера, не более того.
В то же время возникла еще одна серьезная проблема: петсамский никель.
Месторождения никеля разбросаны вокруг поселка Колосйоки (нынешнее советское название – Никель), расположенного недалеко от Салмиярви, возле норвежской границы. В то время концессия никеля принадлежала Великобритании. После Норвежской кампании и оккупации немцами Киркенеса Петсамо оказался зажат между Германией и СССР, и, поскольку немцев не сдерживало на железной дороге никакое препятствие, они решили завладеть никелем и потребовали себе 60 % продукции, не претендуя, правда, при этом на концессию. Британский протест. Вмешательство СССР, который потребовал концессию себе или, в случае отказа, разработку месторождения совместным советско-финским предприятием.
Финляндия, втягиваемая в игру великих держав и вынужденная с ними считаться, больше боялась восточной соседки, уже начавшей среди рабочих свою подрывную пропаганду.
Молотов настаивал перед Паасикиви, но в другом месте заявил германскому послу (Шуленбургу), что его интерес к никелю имеет чисто политический характер, так как Петсамо расположен слишком близко к Мурманску и он хочет удалить оттуда англичан. Что же касается минерала, он готов поставлять его Германии.
Финляндия пообещала начать переговоры, которые, как мы увидим, достигли кульминации в 1941 году.
Это была целая серия ударов, которые могли бы пошатнуть разделенную страну, однако результатом их, напротив, стал феномен национального примирения, зародившийся уже с появлением беженцев. Под влиянием маршала Маннергейма партии сблизились и рожденный войной союз национального единства сохранился. Война и испытания завершили слияние разных этнических элементов, населяющих страну, финнов и шведов, несмотря на неизбежные трения и труднопреодолимое сопротивление. Национальное единство было необходимо этому исстрадавшемуся народу, ощущавшему необходимость сплотить ряды, чтобы сохраниться, чтобы выжить, чтобы надеяться, а еще чтобы бороться. Отчасти единством этим он был обязан Кюёсти Каллио, президенту республики с 1937 года, который старался наладить взаимодействие различных политических сил. К сожалению, хотя ему было всего 67 лет, его здоровье сильно пошатнулось, и он подал в отставку.
Поделиться книгой: