Помоги проекту - поделись книгой:
Через несколько дней после сего происшествия адмирал возвратился с эскадрою в Макао, посадил войска на суда и, отправившись, восстановил мир и торговлю между компанией и китайцами и дал случай сим последним безмерно хвалиться тем, что заставили англичан отказаться от своих намерений.
Адмирал Дрюри был честный и храбрый офицер, но в пламенном желании своем заставить китайцев согласиться на его требование зашел слишком далеко и превзошел данную ему власть, так что, когда они начали стрелять по нему, чего, по мнению его, они никогда не посмели бы сделать, он почувствовал, что ему остается или оставить дело сие, или начать открыто неприятельские действия, чем вдруг остановилась бы вся китайская торговля, столь прибыльная для Ост-Индской компании; посему он весьма благоразумно поступил, удалившись, хотя я должен признать, что если бы я был на его месте, то не мог бы отступить, не померявши сил своих с китайцами. По отбытии эскадры неприязненность китайского правительства ко мне возросла до того, что мне запрещено было жить в Кантоне, и я принужден был почти за ничто продать дом мой, который приносил мне 2000 пиастров чистого дохода. Г. Робертс делал в пользу мою представления китайцам, объясняя, что, как английский подданный, я исполнял только долг свой и что, следовательно, я имею такое же право на их покровительство, как и все прочие члены английской фактории, но все тщетно; почему он мне тайно советовал удалиться и пожить в Макао около году, и что как на будущий год ожидают новых мандаринов в Кантоне, то к тому времени все будет забыто. Он же достал для меня позволение отправиться туда по ближайшей дороге, то есть внутренним проливом, в особом закрытом китайском боте. Суда сии имеют весьма высокие края, просторны и чрезвычайно удобны. Наверху сделан род палубы, на коей можно ходить и сидеть, наслаждаясь вечернею или утреннею прохладою. Один знакомый мой с племянником своим, мальчиком лет тринадцати, отправился со мною и был мне, как впоследствии оказалось, весьма полезным. Мне случилось перед тем ехать в подобном китайском боте: быв застигнуты безветрием, заставившим нас бросить якорь при самом входе в пролив, вдруг мы увидели, что к нам приближаются несколько разбойничьих судов; в то время не было со мною никакого оружия. Рыбаки, ловившие рыбу между нами и разбойниками, увидев их приближение, тотчас подняли якоря и бросились с поспешностью к берегу. Когда они проходили мимо нас, мы уговорили одного из них, за хорошую плату, отвезти нас на берег, и я счастливо спасся, оставив судно в добычу разбойникам и потеряв при сем случае разных вещей, серебра и проч. более чем на 25 000 рублей. Посему я с тех пор закаялся ездить в китайских ботах, не снабдив себя оружием. Сопровождавший меня в нынешней поездке приятель смеялся над моими опасениями и над намерением моим взять с собою все свои ружья и винтовки, коих у меня было тринадцать и к коим я прибавил еще три ружья для знакомого моего, да пару пистолетов с саблею. Разумеется, порох и пули не были забыты. Мы имели прекрасный переезд до самой последней деревни внутреннего пролива, где я приказал гребцам остановиться на ночлег, ибо я знал, что пираты посещают места сии; но как время было прекрасное и лунная ночь, то знакомый мой полагал воспользоваться отливом и постараться к утру другого дня прибыть в Макао. Но, когда проехали мы около пяти миль, отлив окончился, и свежий с моря ветер заставил нас остановиться. Ночь была прелестная, и я не мог решиться лечь спать, хотя уже было около полуночи. Я бы должен был упомянуть, что в тот день я привел в порядок все свои ружья, зарядил их и, как должно, расположил, к великой забаве приятеля моего, который смеясь говорил мне, что, верно, мне так часто случалось терпеть от пиратов, что я только и думаю об них. «Пуганая ворона и куста боится!» — «Не мешает быть готовым на всякий случай», — отвечал я. Мы долго ходили по палубе, разговаривая; но, наконец, приятель мой с племянником, видя, что я не думаю ложиться спать, начали уговаривать меня и решились сами предаться в объятия Морфея. Все мои описания красоты природы при лунном свете не могли отклонить их от сна, и они уже отправлялись; но, наконец, мы положили еще раза четыре пройтись по палубе и потом всем идти спать. Во все сие время я чувствовал какое-то беспокойство, отклонявшее сон от глаз моих. Вдруг, обратив взор к берегу, я заметил три больших бота под парусами, кои приближались к нам, пользуясь приливом, и я тотчас узнал, что это были разбойничьи. «Вот, — сказал я приятелю, — вот и дождались гостей! Приготовимся принять их хорошо», — и тотчас приказал своим и моего приятеля слугам, китайцам, коих было шестеро, принести все мои ружья и амуницию на палубу. Но приятель мой, уверяя меня с улыбкою, что это таможенные мандаринские суда, предостерегал меня, чтобы я не стрелял против них. Главный слуга мой подтверждал то же; но я лучше их знал, в чем скоро и сами они уверились, ибо едва поравнялись те суда с нами, как пловцы тотчас убрали паруса и гребли прямо на нас. Тогда я приказал слугам собрать сколько можно полных и пустых бутылок и иметь их в готовности, когда я прикажу начинать действовать. Слуги, видя твердое намерение наше защищаться, объявили, что они готовы делать все, что я прикажу. Но гребцы, числом сорок человек, решительно объявили, что, разбойники ли это или мандарины, им все равно, и если те пересилят, то во всяком случае заплатят головами, почему и не хотят драться, и действительно, собравшись кучею, легли под лавки. Я не упустил выругать их всеми бранными словами, которые я знал по-китайски, а между тем приготовился к защите и для начатия сражения взял длинное ружье, заряженное 14 малыми картечами, Во все сие время главный слуга мой, опасавшийся мандаринов больше, чем самого черта, удерживал меня за руку, прося не начинать стрелять; «ибо, говорил, если это мандарины, то они сами не начнут». Едва успел он кончить, как опередивший товарищей своих пират выстрелил по нас из фальконета, и пуля ударилась прямо близ меня в шест. Я отвечал из длинного ружья, засим из винтовки, а потом из других ружей, и хотя сначала видели мы, что у них на каждой стороне было 12 или 15 гребцов, однако ж мы так отделали их, что они не могли решиться на абордаж; и их отнесло под корму к нам; тогда они опять выстрелили по нас, а потом начали кидать камнями. Между тем приятель мой беспрерывно заряжал ружья, и, когда второй бот подъехал к нам близко и один разбойник бросил крюк, чтоб прицепиться, я выстрелил ему прямо в грудь из пистолета, и он упал, а вместе с тем отнесло и бот. Тогда я приказал своим слугам кидать в них бутылками, что они весьма исправно делали, а я между тем стрелял в них и, выстрелив раз десять, заставил и сей бот удалиться. Теперь оставалось нам разделываться с третьим и последним ботом, который прицепился к нам с противоположной стороны. Мой повар, который варил там рис на ужин слугам, увидев это, бросил на головы им кипящую воду, угли с огнем и горячий рис, чем привел их в немалое замешательство. Между тем я успел перенести батареи мои на ту сторону и начал по них стрелять, но они, несмотря на то, старались вскарабкаться на высокие стороны судна нашего. Тут гребцы наши, усмотрев, что нам остается разделываться только с одним ботом, явились со своими бамбуковыми тростями и копьями к нам на помощь, и вскоре, сделав еще пять или шесть выстрелов, мы одержали совершенную победу. Все сражение едва ли продолжалось более 20 минут, но оно было жаркое, и пальба не умолкала благодаря проворству и мужеству приятеля моего, который, хотя был еще и молодой человек и только в первый раз в огне, но показал хладнокровие и распорядительность, которые мне весьма понравились.
Мы после узнали, что боты сии принадлежали к известной Черной эскадре разбойников, находившейся под командою одной жестокой женщины, которая никогда не щадила пленных. Китайцы сказывали нам, что они слыхали от рыбаков, что мы многих убили и ранили. Действительно, нетрудно было попадать в них; ибо мы, во-первых, были гораздо выше их, а во-вторых, у них было много народа, от 30 до 40 человек в каждом боте. «Слава Богу, — сказал приятель мой, когда сражение кончилось, — никогда вперед не буду я смеяться над принимающими предосторожности, и конечно, если бы я сначала знал, что это пираты Черной эскадры, то я, может быть, не имел бы того присутствия духа и был бы худой вам помощник, а я точно до самого почти конца думал, что это мандарины, и потому ни разу не решился сам выстрелить по ним; но уже при конце, видя, как вы их отделали, я не мог удержаться, чтобы самому не выстрелить по ним хоть раз, и потому-то вы ждали ружья так долго, когда последний бот к нам прицепился!»
Как бы то ни было, но, во всяком случае, плохо бы мне было, если бы вместо китайских европейские пираты были в таком числе; ибо, хотя удалось бы нам убить половину из них, другая бы половина взяла нас.
Из всего сего читатели увидят, что китайцы храбростью хвалиться не могут, это не из числа их достоинств. Я мог бы рассказать еще много подобных происшествий, но и настоящих достаточно, чтоб показать храбрость и военное искусство китайцев.
Мне однажды случилось с восемью английскими матросами согнать 60 китайцев с палубы.
Не могу не упомянуть еще, что в бытность мою в Кантоне однажды ночью на улице напали на меня пять человек разбойников: двое из них имели сабли, а другие — палки бамбуковые, у меня же была только толстая и тяжелая суковатая палка. Вначале мне удалось сбить с ног одного из вооруженных саблею, так что тот уже не принимал участия в побоище; другой же после сего стоял уже в почтительном расстоянии, размахивая саблею, так что мне оставалось только обороняться от палочных ударов, кои по временам тяжко сыпались на меня; таким образом дошел я до ворот дома своего, и дворник мой выбежал ко мне на помощь, но они тотчас сбили его с ног, а я, пользуясь сим, ударил так сильно одного из них, что тот зашатался; прочие же все бросились бежать. Однако же одного главного поймали, и полиция строго его наказала. Ему надели на шею тяжелую деревянную доску с отверстием и ежедневно, в продолжение целого месяца, приводили к моей фактории с надписью его проступка. При сем нужным считаю заметить, что это был первый случай, что китайца наказали за оскорбление европейца.
Между разными случившимися во время пребывания моего в Кантоне происшествиями не могу пройти молчанием следующего, в коем я имел некоторое участие, и тем более, что по прошествии нескольких лет, когда мне случилось пристать к одному из Сандвичевых островов, первый встретившийся мне европеец был тот самый молодой человек, коему я имел счастье помочь в Кантоне, как то читатель увидит.
Один молодой человек, именем К-к, рожденный от зажиточных родителей в Нью-Йорке, был весьма ветреного и беспокойного нрава и, промотав значительную сумму денег, навлек на себя неудовольствие отца своего, который наконец отказался помогать ему или платить за его расточительность, чем привел его в крайнее затруднение. В сем положении он обратился к некоторым из своих родственников и знакомых, но, нашед там одно сожаление и холодный отказ, до того возненавидел образованный свет, что решился поселиться и кончить дни свои между дикими жителями одного из островов Тихого моря (Тихого океана. —
Возвращаясь однажды домой часу в 7-м вечера, я встретил бегущего опрометью ко мне мальчика из трактира и зовущего меня отчаянным голосом, говоря: «Ради Бога, поспешите подать нам помощь: остановившийся у нас иностранец, отравив себя, лежит замертво на полу». Не отвечая ему, я бросился к себе наверх в кабинет и, отыскав между запасом моих медикаментов сернокислый цинк, отвесил два приема оного: один в 20, а другой в 40 гранов, и с сим запасом поспешил в комнату иностранца. Здесь увидел я его без движения, лежащего на полу и, по-видимому, совершенно мертвого, но нашел, что в сердце еще было слабое биение. В то же время достал я горячей воды, распустил в ней 40 гранов цинка и старался влить раствор сей ему в горло. В сем успел я с немалым трудом, ибо нужно было разжать ему рот и привязать между зубами две серебряные большие ложки, дабы рот не мог затвориться. Потом, отыскав круглую палочку из китового уса и навертев на конец оной тряпочку, я с трудом втиснул оную, через горло его, в желудок; находя, что и сие не помогает, я влил ему и второй прием цинка и через несколько минут снова вложил китовый ус в желудок. Через четверть часа больной вздрогнул, и с ним начали делаться такие конвульсии, что едва четверо сильных людей могли его удержать; наконец, однако ж, в желудке сделалось движение и произошла сильная рвота, посредством коей он выбросил более двух унций опийной тинктуры, которую он прежде принял, чтоб окончить жизнь свою. Ужасные спазмы и конвульсии последовали за сим, и одни старания наши держать его и привязывать предохранили его от совершенного разбития себя. Мы не переставали поить его теплою водою, чем и остальной опий был извергнут; потом дал я ему теплого уксусу с водою, после чего он начал произносить слова. Голос его был слаб, а дыхание уподоблялось сильному храпению человека в глубоком сне.
Таким образом, превозмогши главное затруднение, я увидел, что он потерял все силы и его начала одолевать сонливость, которой если бы дозволить усилиться, то он никогда бы уже не проснулся; ибо известно, что людям, спасенным от опия, если дозволить уснуть, они сном сим оканчивают земное поприще. Для предупреждения сна давали ему пить уксус с водою ежеминутно, и я приказал двум человекам шатать и трясти его, коль скоро они заметят, что он засыпает. После трех- или четырехчасового шатания я дал ему проглотить чашку крепкого бульона и потом кусочек хлеба; через два часа силы начали возвращаться, и он мог уже пройтись по комнате. Потом уже я дозволил ему отдохнуть, приказав, однако же, слугам наблюдать, что коль скоро он начнет тяжело дышать или храпеть, тотчас его разбудить. Однако ж сон его был тих, и он утром проснулся совершенно здоровым, чувствуя только некоторую слабость.
Когда я пришел навестить его, он, задумавшись, сидел, но едва увидел меня, как бросился ко мне и, обняв мои колени, горько заплакал. Я поднял его, но он был так растроган, что только по прошествии нескольких минут мог начать говорить. «Чем могу изъявить мою признательность за труд ваш спасти жизнь, которая недостойна спасения!» Я ободрил его, прибавив, что, вероятно, он встретил в жизни жестокие несчастия, когда мог решиться на столь отчаянное дело, и что, без сомнения, он знал всю гнусность и беззаконие покушения на свою собственную жизнь. Он отвечал только: «Боже! Прости мое прегрешение». — «Будьте откровенны, — сказал я, — вы видите, что я друг, желающий вам добра, и если кошелек мой или совет могут быть вам полезны, то я готов, если узнаю только, каким образом могу вам служить; что могло побудить вас к тому ужасному поступку, как могли вы решиться предстать перед создателем вашим без его дозволения?» Он, проливая источник слез, упал на колени и, казалось, усердно молился и раскаивался в своем преступлении. «Теперь, — сказал он, — молитва успокоила меня, и я могу объявить вам, что, приехав сюда, я надеялся найти способ переехать на Сандвичевы острова, но вот уже более месяца живя здесь и истратив все деньги свои, вошел в долги и, не видя средств избавиться от беды, выпил опиуму, чтоб положить конец моим несчастиям». — «Молитесь только Богу, — сказал я, — и при вашей молодости с прилежанием и стараниями вы не пропадете».
На другой день, расплатившись с его трактирщиком, я доставил ему офицерское место на корабле, отправлявшемся в Манилу и на Сандвичевы острова. Он казался весьма довольным и благодарным и через несколько дней отправился по назначению, и я не встречался с ним до прибытия моего на Сандвичевы острова в 1820 году.
При сем случае, вероятно, читатели мои не сочтут излишним, если я расскажу им дальнейшие похождения сего молодого человека.
Когда первый восторг его от нашего неожиданного свидания прошел, я пригласил его в каюту к себе, представил жене моей и просил рассказать мне похождения свои со времени нашей разлуки в Кантоне; он с удовольствием согласился и сказал мне, что шкипер корабельный, коему я его поручил, был весьма добрый и к нему снисходительный человек и объяснил ему, в чем будет состоять его должность, обещав во всяком случае помогать ему. «Путешествие наше, — продолжал К-к, — было продолжительно, потому что мы останавливались в Маниле и на Гуаме, одном из Марианских островов, для торга и снабжения себя припасами. Шкипер был весьма доволен мною, но однообразная корабельная жизнь не нравилась мне, так что задолго еще до прибытия на Сандвичевы острова я решился оставить судно с тем, чтобы никогда более на оное не возвращаться, ибо, по внимательном рассмотрении своих собственных чувств, я открыл, что порядок и строгая дисциплина, коей всякий служащий на корабле необходимо подвергается и без коей нельзя с успехом управлять кораблем, соделывали меня несчастным, тем более что, привыкнув к вольной, беспорядочной жизни, я не мог, при всем желании, переносить корабельного порядка. Едва только мы прибыли к Сандвичевым островам, как я просил шкипера уволить меня от службы его; он сначала казался не только удивленным, но даже обиженным и спросил меня, разве я недоволен его обхождением; но когда я объявил, что я совершенно доволен и признателен за все его ко мне ласки и что я уже прежде решился поселиться на сих островах и провести там остаток дней своих, он казался совершенно удовлетворенным моим объяснением. К сему он прибавил, что если бы я перешел на другой корабль, то ему сие было бы неприятно; но поелику я решился там остаться, то он не только сему не противится, но, напротив того, представит меня королю сих островов, с коим он давно знаком и который весьма его любит: ибо, сказал он, сюда приезжает слишком много мошенников из Европы, и потому король без особой рекомендации затрудняется принимать; и действительно, рекомендациею шкипера приобрел я тотчас доверенность короля и благорасположение королевы и всей королевской фамилии. Через несколько месяцев после сего одна из принцесс королевского дома, двоюродная сестра короля, влюбилась в меня, и я, хотя с некоторым трудом, получил, наконец, по желанию королевы-матери и по настоянию короля, который меня весьма любит, руку сей принцессы и сделался князем страны сей. Теперь я управляю областью и получаю как от приданого принцессы, так и от платимого крестьянами моей области оброка, состоящего из свиней, рыбы, ямов, тарров[80] и других произведений страны значительный доход и, проводя независимую, хотя и дикую жизнь, считаю себя весьма счастливым, и при сем случае не могу не изъявить вам, какую я чувствую благодарность к вам за мое спасение в Кантоне; почту себя счастливым, если могу вам в чем-либо быть здесь полезным».
Я благодарил его за предложение, объявив ему, что считаю себя совершенно вознагражденным, видя его счастливым. На другой день привел он к нам жену свою принцессу. Она нам весьма понравилась: красива собою, прекрасного роста и хорошо сложена; жаль, что слишком смугла; имеет прекрасные блестящие глаза и ряд белейших зубов; нрава веселого и развязна. Я слышал потом от самого короля, что приятель мой был человек хороший, но весьма ленив и вел беспорядочную жизнь; без сомнения, жизнь его была уж слишком беспорядочна, если и самые дикари могли то заметить.
Из расспросов знакомца моего и других островитян узнал я, что некоторый род удельной системы правления господствует на сих островах. Крестьяне приписаны к земле, с которою и передаются, уступаются или перепродаются. Первоначально ли система сия существовала на сих отдаленных островах или введена была впоследствии испанцами, есть вопрос еще не разрешенный. Военная одежда их, некоторые обычаи и многие слова языка имеют разительное сходство с испанскими, которое до того простирается, что можно даже верить, что испанцы открыли острова сии задолго до того времени, когда оные сделались известными другим европейским мореплавателям; но что, как мы имеем примеры, от неверного означения широты и долготы островов, в то время от неисправности инструментов весьма естественного, острова сии были потеряны и забыты. Особенно в военном костюме их поражает сходство с римскою каскою и испанским плащом или римскою тогою.
Во время моего прибытия к островам сим король имел большие несогласия с непокорными вассалами своими, т. е. с теми из удельных князей, кои считали себя только в весьма малой зависимости от короля. Спор их происходил, во-первых, о религии: истребив недавно идолов и отрекшись от идолопоклонства, они пребывали в нерешимости, какую веру принять; и во-вторых, о власти, какую имеет король над удельными князьями. Король спрашивал мнения моего о сих спорных пунктах, и я объявил ему, что народ без религии не лучше собак, и советовал ему без замедления сделать выбор: ибо безнравственность и порочная жизнь, к коей уже привыкают его подданные со времени уничтожения идолослужения, укоренятся и соделают их развратными, следовательно, будет весьма затруднительно ими управлять.
Он задумался и казался в глубоком размышлении, и потом вдруг воскликнул: «Все, что вы сказали, совершенно справедливо, и я уже заметил великую перемену в подданных моих, равно и князья-вассалы мои сделались весьма непокорными. Я думаю, что мне придется или послать, или самому поехать просить помощи у друга моего, короля английского. Теперь же нужна мне ваша помощь: я намерен созвать совет князей и, разумеется, приглашу в оный и тех из них, кои управляют областями, мне преданными; надеюсь, что вы с своей стороны не откажетесь объяснить тем из них, кои желают независимо от меня обладать некоторыми островами, сколь несправедливо и достойно порицания их поведение. Скажете ли вы им, что они худо поступают?» — «Без сомнения, скажу, — отвечал я, — тем более, что я недавно узнал, что один из них, по прозвищу Питт (Краймаку), ваш первый министр, человек с большим умом, управляет ими, и если он пойдет против вас, то плохо будет; но не беспокойтесь, государь, я от приятеля своего все узнал и постараюсь обратить замыслы их в ничто, настращав их». Он, казалось, был в восхищении и тогда же приказал созвать совет в известный день, дав довольно времени преданным ему вассалам прибыть из отдаленных провинций.
Между тем я услышал, что Питт пришел в крайнее беспокойство, узнав о моих продолжительных с королем совещаниях, и начал употреблять все старания, чтоб уверить меня в преданности своей к королю. Вероятно, он и был предан королю, но, видя, что многие могущественные удельные князья недовольны правительством и ни один из друзей короля не старается восстановить колеблющейся его власти, он, как хитрый политик, доколь не узнает, чья сторона одолеет, придерживался сильнейшей. Как бы то ни было, я решился начать атаку с него, как первого вельможи и человека, одаренного умом и имеющего великое влияние, смелым объяснением ему перед всем советом, дабы тем устрашить и прочих вельмож. Составив план сей, король приказал изготовить место для их принятия и доставил мне хорошего и смелого толмача, который знал по-английски и не страшился объяснять им мои мысли. В назначенный день, прибыв на сборное место, я нашел многочисленное собрание начальников; многих из них я никогда прежде не видел, и король тотчас меня им представил. Все главные вассалы здесь находились, исключая двух: один не мог присутствовать по дряхлости, а другой, брат старой королевы, чувствуя себя более других виновным, извинился под предлогом, что необходимое дело отозвало его на один малый остров, куда он накануне собрания и отправился. Король открыл заседание краткою, но сильною речью, в коей объявил им, что решился поддержать во что бы ни стало королевскую власть свою, переданную ему по наследству отцом его, и что он уверен, что все европейские державы будут ему в том споспешествовать. «Вот! — прибавил он, указывая на меня. — Генеральный консул величайшего и могущественнейшего императора, послушайте, что он скажет о сем предмете!» После сего, обращаясь ко мне, просил меня сказать им мои мысли. Тогда я через переводчика спросил их, есть ли между ними хоть один удельный князь, осмеливающийся не признавать короля или не считать себя подданным его. Всеобщий ответ был, что нет ни одного. Тогда, обратясь к Краймаку, я сказал: «Однако ж вы осмелились соединиться с честолюбивыми злоумышленниками, чтоб отторгнуть некоторые острова и объявить себя независимыми; я знаю, что в сем случае вы последовали советам некоторых поселившихся между вами европейских вероотступников, коих единственная цель состоит в том, чтоб, пользуясь междоусобием, учредить систему морских разбоев и тем расстроить и уничтожить вашу богатую торговлю, но план сей никогда не удастся: ибо все производящие в морях сих торговлю европейские державы вооружатся против сего и флотами своими уничтожат вас. Посему живите лучше в мире с европейскими государствами, кои могущественны и коих корабли ежегодно посещают ваши острова, снабжая вас всем нужным; почти все они признают короля вашего и посему дадут ему руку помощи. Следовательно, если вы здесь публично не объявите, что не имеете намерения восставать против его власти, я донесу об вас правительству моему как о бунтовщиках, и уверен, что и все другие, находящиеся здесь верные иностранные подданные последуют моему примеру».
Когда слова мои были передаваемы толмачом совету, черты лица Краймаку непрестанно изменялись, но едва успел я кончить, как он начал уверять меня, что все слышанное мною о нем не имеет ни малейшего основания и что он считает величайшим счастьем, что был верным другом и министром предшествовавшего государя, и равно гордится названием вернейшего подданного сына его, настоящего короля, и в доказательство того бросился перед ним ниц, воскликнув: «Я признаю короля Рио-рио полным государем, от подошвы ног до волос главы его, а себя его подданным! И пусть те, кои думают иначе, не следуют моему примеру!» Однако ж ни один не осмелился, какие бы чувства ни обуревали его в то время, и все до последнего пали ниц, изъявляя верноподданническую любовь к Рио-рио, сыну короля Тамеамехи.
При сем глаза короля блистали радостью, а народ, окружавший ставку, в коей мы находились, громко по-своему изъявлял удовольствие.
Сей удачный оборот совершенно уничтожил заговор князей и вельмож, и, когда мы остались одни, король со слезами на глазах благодарил меня за дружескую помощь мою и потом, позвав секретаря своего, родом француза, сказал ему: «Напиши великому императору Александру письмо от меня по-французски и проси его покровительства моим владениям». Действительно, я имел счастье письмо сие представить через начальство мое государю императору. Читатели найдут письмо сие в конце сей части.
Я вполне уверен, если бы тогда Российско-Американская компания рассудила послать людей для основания поселения на островах сих вместе с священником греческого исповедания, они бы приобрели совершенное влияние над народом и королем и имели бы в своих руках всю торговлю страны сей.
Жители Сандвичевых островов добры, тихи и гостеприимны. Во время моего там пребывания в 1820 году жители платили оброк господам и подати правительству произведениями земли, по-видимому, весьма охотно. Но с тех пор они приняли к себе миссионеров разных сект, коих различные догматы произвели великие беспокойства между невинными жителями. Король с королевою, отправясь в Англию, умерли там, и кормило правления досталось их малолетнему сыну, от коего большая часть царства отторгнулась честолюбивыми происками миссионеров. Фанатики сии заставляли бедных жителей истреблять друг друга и произвели более вреда, нежели самое идолопоклонство. Читатель легко постигнет, сколь должен был казаться для бедных, необразованных сандвичан затруднительным выбор, когда три или четыре миссионера различных сект старались объяснить простому и неученому уму их мелочные различия догматов их веры: и в то время, когда один указывал ему стезю в небо, другой уверял его, что путь сей ведет прямо к вечному проклятию, а что его дорога есть единственная истинная ко спасению. Малоученый европеец затруднился бы решить столь запутанный вопрос, что же должен был делать дикий человек, не имеющий и понятия о метафизических различиях, коими занимаются сии религиозные софисты? Я не намерен оспаривать, что они сделали некоторую пользу, но полагаю, что если положить в другую чашу весов зло, ими причиненное, то скоро перетянуло бы сие последнее.
Без сомнения, молиться Богу в известные часы, церковью назначенные, весьма нужно и полезно и есть непременный долг всякого истинного христианина; но миссионеры обратили сих бедных жителей в рабов изуверства своего, заставляя их проводить столько часов ежедневно в так называемых молитвах и чтении книг религиозных, что им не оставалось вовсе времени на работы, так что, наконец, система сия им до того опротивела, что они явно восстали против сих неблагоразумных пастырей[81].
Климат Сандвичевых островов есть, может быть, самый умеренный и здоровый из всех мест Южного (Тихого. — В.
Оставляя с сожалением Сандвичевы острова, я был уверен, что в непродолжительном времени они образуются и займут почетное место между государствами земного шара, ибо народ, живущий в столь выгодных местах и расположенный от природы к добру, не может не сделаться богатым и счастливым.
ГЛАВА XVI
Общее описание разных родов чая. — Приготовление и разделение оного. — Необходимость опытности в выборе чая. — Образ употребления оного в Китае. — Сушение и укупорка чая. — Искусство китайских разборщиков чая. — Окончательные замечания о правительстве китайском. — Об их заграничной торговле, особенно о торговле чаем
Постараюсь сообщить вкратце некоторые сведения о чае, который, будучи не только во всеобщем употреблении в Китае, но, можно сказать, во всем свете, без сомнения, заслуживает внимание всех.
Сведения сии собраны мною от разных лиц, из коих многие ежегодно ездили в провинции, где растение сие обрабатывают. Единообразность сих, от разных лиц полученных, сведений дает мне возможность считать оные довольно верными.
Чаи, известные по коммерции[82] с Европою, в Кантоне бывают четырех разных видов и называются: Бохя[83], Анкей, Хайсон и Сингло; кроме сего, есть и другие роды, но оные добываются в малом количестве и почти никогда не вывозятся за границу, а употребляются внутри государства и продаются по весьма высоким ценам.
Бохя и Анкей суть два вида, из коих приготовляются все сорта черного чая.
Черные чаи 1-й сорт: Бохя и Анкей-Бохя. Первый из них, собственно называемый Бохя, есть самый простой сорт из сего вида и продается в Кантоне от 12 до 14 таелей за пекуль[84].
Анкей-Бохя есть низший сорт из вида Анкей, хуже вышеозначенного, и пекуль оного продается от 8 до 10 таелей.
Все чаи с предшествующим именем Анкей всегда хуже тех, кои называются Бохя. Бохя и Анкей суть названия уездов одной провинции.
2-й сорт, Бохя-Конгу и Анкей-Конгу: сии чаи лучше предыдущих и продаются: первый от 18 до 22, а последний от 15 до 18 таелей за пекуль.
3-й сорт, Бохя-Кампой и Анкей-Кампой, еще лучше прежних и ценятся: первый от 24 до 27, а последний от 22 до 24 таелей.
4-й сорт, Бохя-Сушонг и Анкей-Сушонг: пекуль первого продается от 26 до 46, а второго — от 20 до 30 таелей. Кроме сего есть высшие сорта Сушонг, кои имеют вкус и запах превосходный и ценятся от 60 до 80 таелей; другие же, перемешанные с цветами, как-то: Фа-Хюн-Ча, Поу-чонг-ча, Сунг-чи-ча, Люнг-тюнь-ча и проч. Из вида Анкей также есть цветочные чаи, но, не имея отличного вкуса, недорого продаются, а именно от 12 до 18 таелей.
5-й сорт, Бохя-Пеко и Анкей-Пеко, или, лучше сказать, Пахо[85] по произношению китайцев: первый продается от 40 до 120, а последний от 32 до 42 таелей за пекуль. Пахо приготовляется из молодых, еще не совсем распустившихся листьев, и на коих есть еще беловатый пух, по цвету коего европейцы несправедливо дают оному название цветочного. Цветы чайного дерева похожи видом и величиною на шиповник и цветом белые или светло-розовые.
Пахо редко бывают совершенно белые, но всегда смешаны с старыми листьями темного цвета.
Самого лучшего сорта (с длинными белыми листьями без малейшей примеси желтого) привозят в Кантон не более двух или трех пекулей и несколько менее того в Кяхту для продажи русским. Второго же сорта Пахо, не столь белого, привозят много в Кяхту, и чай сей продается в Петербурге и Москве до 25 рублей за фунт. Черные чаи по натуре и по образу приготовления здоровее зеленых чаев, кои иногда европейцами предпочитаются. Лучшие сорта зеленых чаев намазываются крахмалом из рису и свертываются пальцами, а потом сушатся на медных досках. Черные чаи и низшие зеленые сушатся в бамбуковых корзинах, хотя некоторые также приготовляются руками.
По мнению китайцев, зеленый чай действует на нервы, и потому в Китае мало употребляется. Иногда китайцы красят зеленые чаи прусскою синькою, отчего оные делаются весьма вредными.
Зеленые чаи, 1-й сорт, Хайсон и Сингло-Хайсон (высшей цены). Все зеленые чаи с предыдущем именем Сингло ниже Хайсона. Хайсон-Чулан продается даже по 2 1/2 таеля за катий, то есть 250 таелей за пекуль. Но большею частию продается ящиками в десять катий весом, по 80 и 90 рублей за каждый. Лучшего Хайсон-Чулана ящик продается по 200 рублей. Сингло-Чулан дешевле, но так похож на Хайсон, что иностранцам трудно различать их без помощи китайского браковщика. Есть еще сорт, называемый Хайсон-Гоми, которого лучший разбор почти столь же дорог, как и Чулан.
2-й сорт, Хайсон и Сингло-Хайсон. Сии сорта продаются: первый от 50 до 60, а второй от 44 до 50 таелей.
3-й сорт, Хайсон-Порох и Сингло-Порох; первый продается в виде круглых кусков, подобных ядрам, от 80 до 120 таелей, а второй от 50 до 70 таелей за пекуль.
4-й сорт, Хайсон-Юнг-Хайсон и Сингло-Юнг-Хайсон суть высевки предыдущего, порохового, и продаются от 25 до 42 таелей.
5-й сорт, Хайсон-Скин и Сингло-Скин, есть низший сорт зеленого чая и продается от 22 до 30 таелей за пекуль.
Обыкновенно в Англии продаваемый зеленый чай называется Сингло и покупается от 22 до 25 таелей. Особый разбор сего чая, называемый Тванкей, в большом количестве покупается для отвоза в Англию. Ниже сего сорта и дешевле не бывает, кроме поддельного, который покупают только новички в торговле, Впрочем, надобно быть весьма осторожным в выборе чая, ибо весьма легко можно и обмануться.
Китайцы пьют чай из больших чашек с крышкою, без молока и сахара; количество чая иными даже взвешивается и потом кладется в чашку, и кипящая вода наливается; через одну или две минуты крышку снимают, и китаец наслаждается паром от чая; потом пьют оный совершенно горячий, так что только по капельке можно брать в рот, чтоб не обжечься. Потом снова наливается вода, и так повторяется раза три или четыре.
Доброта чая зависит от времени, когда оный собирают, и от приготовления. Последнее приготовление есть сушение, состоящее в том, что чай всыпают в цилиндры из листового железа и держат перед огнем для того, чтоб дать оному необходимую хрупкость и запах; лучший чай, если отсыреет, тотчас теряет свой запах, но когда его высушат, то снова получает оный. По высушке чай укладывается в ящики[86].
Простой черный чай укладывается в Кантоне в ящики и утискивается голыми ногами грязных работников. Хорошо, что те, кои пьют сей чай, не видали, как оный укладывают; в противном случае, вероятно, опротивел бы им сей напиток. Лучшего сорта чаи укладывают руками, и для сего избирается сухая погода, ибо от сырости оный портится; для сего в сырую погоду не укладывают.
Когда же чай хорошо уложен в свинцовом ящике и прикрыт листьями сахарного тростника и все сие вложено в деревянный оклеенный ящик, то сырость уже пройти не может.
Китайский браковщик чая сначала раздавит оный пальцами, чтоб видеть, хорошо ли высушен; потом, подышав на оный, подносит к носу, чтоб узнать запах. Наконец, наливает на чай кипятку в закрытой чашке и, понюхав, оставляет открыто до другого дня для узнания цвета. Количество чая, положенное в чашку, осторожно взвешивается, и притом употребляется вода, которую вскипятили в каменном сосуде. Из сих мелочей видно, что при выборе чая должно соблюдать большую точность и осторожность.
Если я ошибочно в чем-либо представил китайское правительство, то зрение и слух мой меня обманывали, и, при всем старании моем, я не мог открыть в оном того превосходства, которое выхваляли иезуиты и другие писатели. С сожалением я должен снова повторить, что китайское правительство представляет плачевную противоположность всему тому, что называется великим, благородным, честным и мудрым. В сношениях своих с иностранцами оно гордо, тщеславно и обидчиво, а слабо и порочно в своем внутреннем управлении; оно угнетает развитие способностей, утесняет народ, равняющийся числом населению почти целой Европы[87]. Сверх сего, не имея образованного войска, хитрый Китай заставил большую часть государств платить себе дань! Счастлива ты, земля чайных листьев, что можешь править дубовыми сердцами Альбиона и умерять жар британского льва волшебным питьем твоего чая, сим очаровательнейшим из всех напитков! Вот материалы, составляющие магию, предохраняющую доселе тщеславных, но трусливых куазов[88] от могущественных когтей благородного животного, коего ярости еще никакое на земле утишающее питье, кроме чая, усмирить не могло! Не удивлюсь, однако ж, если вскоре Альбионский лев восстанет от бесчувствия, в которое он был погружен парами сего очарованного напитка, и если вместе с сими парами совершенно разлетится и большая монополия. Впрочем, сколь ни желательно пользоваться свободною торговлею с Китаем, однако ж, собственное мое мнение, основанное на долговременном опыте, не согласно с сим желанием. Исключительная монополия может быть вредна, но открытая торговля еще вреднее. Мне случалось видеть, что частные люди никогда не могли так выгодно совершать условий и покупок, как британская компания. Китайцы издревле привыкли к компаниям, и к ним более, чем к частным людям, имеют доверие. Члены компании Хонг часто испытывали благодетельное влияние английской компании у высших кантонских мандаринов, и следовательно, чувствуют честь и выгоду иметь столь могущественного друга. Если рассудить о всех требованиях, досадах, поборах и притеснениях, коими подавлена ныне торговля могущественной компании (на которую китайские купцы более надеются, нежели на мандаринов), то при свободной торговле все неудобства сии неминуемо увеличатся. Если доверие уничтожится (что необходимо последует), при свободной торговле частные торговцы будут совершенно в руках местных мандаринов-лихоимцев; ибо я уверен, что китайская компания не возьмет на себя ответственности за поступки всех приезжающих в Китай бродяг.
Жаль мне, что я не могу согласиться с мнением о свободной торговле, которое почти всеми принято; и я уверен, что, доколе не заставят китайское правительство переменить совершенно политику свою в отношении к иноземцам, до тех пор самый выгодный образ торговли с Китаем будет посредством компании, на каком бы то основании ни было.
Чай, сделавшись ныне любимым напитком всех почти стран, нигде не производится, кроме Китая. Потому должно или отказаться от своего вкуса и от выгод, кои торговля чаем доставляет Англии и другим государствам, или в молчании соглашаться до времени на условия, кои тщеславным владельцам оного угодно нам предписывать.
ГЛАВА XVII
Китай есть весьма торговая и мануфактурная нация. — Все отрасли промышленности там находятся. — Страны, с коими Китай производит внешнюю торговлю. — Дороги, каналы и волоки. — Происхождение обитателей. — Занятия их. — Разбои малайцев. — Китайские колонии. — Предметы торговли. — Выгоды купеческие. — Жители Бужис-Ваио. — Сходство сих жителей с аравитянами. — Малайцы отличаются от китайцев. — Правление в Бужис-Ваио. — Смелые поездки жителей. — Ловля бичдемара[89]
Земледелие без торговли и мануфактурной промышленности, вопреки мнению некоторых философов, вместо того чтоб поощрять развитие умственных способностей, скоро бы погасило соревнование и, вместо того чтобы доставлять средства предприимчивому уму, образовало бы народ, состоящий из непросвещенных и женоподобных хлебопашцев. В подкрепление своего мнения философы представляли примером Китай; но они худо знали страну сию, и, как я уже и прежде сего доказал, в Китае обитает один из самых торговых и мануфактурных народов.
Китай содержит в себе огромные источники драгоценных произведений, коих нигде в других местах в таком количестве найти нельзя и кои привлекают к себе покупщиков со всех концов света. Там земледелие, без сомнения, процветает, однако ж и мануфактуры не забыты. Внутренняя торговля столь обширна, что едва ли в другом народе можно найти подобную, и, несмотря на то что государство сие только полуобразованно, ни одна отрасль промышленности не забыта. В трудолюбии, деятельности и неутомимости китайцы подобны пчелам. Они употребляют и машины, но единственно как пособие в работе, а не для улучшения мануфактур; посему-то произведения их, будучи сделаны руками, менее грубы и превосходят все приготовляемые в Европе на машинах: примером сему послужат все бумажные ткани. Китайские корабли отправляются для торговли, как я выше сказал, в Японию, Кохинхину, Сиам, Тонкин, Камбою (Камбоджу. —
Внутренняя торговля чрезмерно споспешествуется несчетным множеством путей сообщения. Каналы вырыты повсюду, куда только возможность была провести воду. В волоках же или сухопутных переездах от одной водной системы до другой огромное народонаселение дало способы перевозить товары силою людей, употребляемых вместо вьючного скота для переноски на спине товаров, как-то: чая и проч. Таким образом произведения южных провинций удобно и скоро доставляются в северные и обратно. Природа, со всею щедростью снабдив южную часть Китая разнообразными произведениями, как-то: чаем, сахаром, хлопчатою бумагою и проч., доставила средства для обширного менового торга, который вместе с каботажною торговлею составляет источник великого государственного дохода.
Сколь бы ни были велики исчисленные нами выгоды страны сей, но протекло много веков, а Китай остается неподвижно на прежней степени образованности. Множество странных и несправедливых законов и древних обычаев, еще более соблюдаемых, чем самые законы, угнетают промышленность. В своем беспечном невежестве китайское правительство горделиво взирает, как народы со всех концов света приезжают покупать чай, драгоценное и неистощимое произведение сего государства.
Если бы китайское правительство было мудро и предприимчиво и умело пользоваться своими выгодами, то, вместо того чтобы полагать преграды народной промышленности, оно распространило бы торговые сношения свои на Западе, как европейцы сделали на Востоке, и, без сомнения, по географическому положению своему быстро бы поднялось на степень могущественного на Востоке государства.
Многолетнее пребывание в Кантоне, Маниле и пр., рассказы и описания путешественников доставили мне средства начертать нижеследующее краткое описание Индо-Китайских островов.
Обширная группа островов, находящихся между Индией и Китаем, может без преувеличения назваться плодороднейшею страною на земном шаре: там природа щедро разлила свои драгоценные дары, сделавшиеся необходимыми потребностями для Европы, и, начиная от Александра Македонского до наших времен, произведения сих островов привлекали к себе не только жадность торговцев, но и честолюбие победителей. Европа всегда почитала торговлю на Востоке лучшим источником богатства и благосостояния народного. Когда вначале торговля сия производилась через Аравию и Египет, трудности сообщений не мешали успехам оной. Торг сей основал Александрию, восстановил Италию и был главною причиною богатства Португалии и Испании. Древнее могущество Венеции много обязано сему торгу, который в настоящее время есть главнейшее средство обогащения Англии, Голландии и Соединенных Американских Штатов: желание сих последних участвовать в сей торговле и препятствия, поставленные Англией, были причиною и отторжения и независимости Америки. Остается только пожелать, чтобы можно было считать и Россию в числе государств, участвующих в морской торговле на Востоке, и особенно в Индо-Китайском архипелаге, где пути еще для всех открыты[91].
Сначала полагали, что обитатели сего архипелага, будучи малайского происхождения, должны бы иметь одни нравы, обычаи и говорить одним языком, тем более что все острова сии находятся между 8 и 12 градусами широты. Однако ж, по внимательном рассмотрении, встречаем мы весьма большое различие. Жители сих островов, разделяясь на поколения, занимаются земледелием, мануфактурами и мореходством. Крестьяне обрабатывают рис, табак, сахар, бумагу, индиго и пр. и снабжают оными те поколения, кои сим не занимаются, а довольствуются отчасти тем, что сама благотворная природа производит без стараний человеческих.
В числе поколений, занимающихся земледелием и мануфактурами, отличаются обитатели островов Лусона, Явы, Суматры, Бали и Ломбок, кроме прибрежных жителей, кои, занимаясь мореходством, весьма предприимчивы и деятельны, но зато буйны и часто под видом торговли занимаются морским разбоем[92]. Острова сии, особенно же Ява, Суматра, Лусон, Борнео и Макассар, много обязаны удивительному прилежанию, промышленности и трезвости поселившихся там китайских колонистов; они тихи, скромны, послушны и работящи, и посему везде их охотно принимают; впрочем, иногда случаются и переселенцы европейские, индийские и аравийские с берегов Персидского залива и Черного моря. Жители внутренних провинций доставляют прибрежным рис, табак, бумажные ткани, соль и пр.; все предметы сии вывозятся с полуострова Малакки, с Явы, Суматры, Борнео и с Молуккских островов. Купцы выигрывают на сии вывозимые предметы часто по триста на сто, променивая оные другим островитянам на алмазы, жемчуг, перламутр, золотой песок, пряности, каучук, или гумми-эластик, камфару и пр. Каботажный торг находится в руках жителей острова Целебес, кои по всему должны быть индийского или аравийского происхождения; особенного же внимания заслуживают жители острова Бужис-Ваио (около Целебеса — Сулавеси. —
Жители островов сих первоначально вышли, по мнению славного географа Мальтебруна, с полуострова Малакки, что весьма вероятно в отношении некоторых островов; но если верить древней предприимчивости аравитян, кои, отправляясь из Персидского залива, плавали по берегам Индии и Китая, доходя даже до Формозы[93], мы можем заключить, что они первые могли посетить острова, лежащие на юго-востоке от Китая, и основать там колонии. По крайней мере все уверяют, что жители Целебеса имеют большое сходство с аравитянами в цвете кожи и в чертах лица и имеют вид гордый и нечто жестокое, отличающее аравитян; напротив того, обитатели Явы, Суматры и Филиппинских островов, имея характер менее кровожадный, совершенно сходствуют с малайцами; на других же островах видно сходство с индейцами (индийцами. —
Малайцы совершенно отличаются от китайцев и, без сомнения, хотя первые и живут в соседстве с последними, но от них не происходят; это тем вероятнее, что китайцам и японцам прежде воспрещена была внешняя торговля, и только со времени татарского нашествия китайцам дозволен торг морем.
Обратимся теперь снова к жителям острова Бужис-Ваио, в Европе мало известным; я постараюсь, из сделанных мною на месте замечаний, описать их. Они составляют соединенное правление шести малых аристократических областей, весьма беспокойных, населяющих северную и юго-западную части острова, довольно странного неправильного очертания. Дома их устроены по берегу большого озера, составляющего исток многих судоходных рек, в море впадающих. Таковое положение, как некоторые полагают, явилось причиною их предприимчивого, храброго и деятельного характера, отличающего их от прочих островитян; но должно, кажется, приписать сие более их аравийской крови. Нет ни одного острова от Новой Гвинеи до Мерави, коего бы не посещали сии жители. Едва только периодические ветры сделаются попутными, они пускаются в путь и посещают места, к коим влечет их жадность прибытка. Груз судов их составляют мануфактурные произведения их острова, приготовленные из хлопчатой бумаги, добываемой в Бали и Ломбоке. Иные направляют плавание к западу, другие к Яве, где променивают свои бумажные материи, золотой песок, серебро в слитках и пр. на табак, растущий в Яве и весьма уважаемый, коего огромное количество ежегодно потребляется, на бенгальский опий, на индийские ткани, на сукна, стальные и железные вещи, получаемые из Европы; потом многие из сих неустрашимых аргонавтов объезжают вокруг Целебес, Борнео и Суматру, следуют по восточному берегу Сиама, по западному Малакки, до Пенанга, Малакки и Синкапора (Сингапура. —
Чтоб иметь понятие о смелости сих мореплавателей-полуварваров, достаточно сказать, что ежегодно от 30 до 40 судов отправляются на берега Новой Голландии и перевозят на остров Макассар от 300 и 400 тонн бичдемара, назначаемого для китайских ионок, кои посещают сии места. Китайцы разделяют бичдемар на 30 разных сортов, давая каждому особое название и цену.
ГЛАВА XVIII
Безопасное плавание по морям между сими островами. — Доказательством сему служат китайские ионки (джонки. — В. М.). — Китайские переселения. — Женщинам выезжать запрещено. — Цена груза ионки. — Из чего груз состоит. — Олово. — Колония Синкапор (Сингапур. — В. М.). — Голландцы в Батавии и Суматре. — Остров Банка. — Сношения Индии. — Торговля перцем и опием. — Яванский кофе. — Нравы индо-китайцев. — Народонаселение. — Язык. — Климат. — Выгода от сей торговли. — Характер малайцев. — Способы для заведения торговых сношений. — Правители сих островов сами торгуют. — Дерево тек. — Новооткрытые острова
Великое число сих островов в близком между собою расстоянии пересекают море на множество каналов, как бы нарочито ископанных природою для удобства сообщений; и в то время, когда к северу океан обуревается ужасными шифонами[94], воды сего архипелага пользуются хорошею погодою и спокойствием. Китайские ионки, несмотря на неудобность свою, спокойно плавают по сим морям. На семи или восьми из сих судов ежегодно отправляются до 4000 человек китайцев в Яву и там поселяются; все переселенцы мужеского пола, ибо женщинам правительство выезжать запрещает; даже женатым запрещено брать жен своих с собою. Я полагаю, что особое предубеждение заставляет китайцев удерживать от сего женщин; ибо если бы только сему препятствовал закон, то за деньги можно бы купить дозволение ибо законом и мужчинам запрещается переселение, но мандарины смотрят на сие сквозь пальцы за малую плату.
Таким образом переселенцы китайские должны жениться на малайках, но от сего ни они, ни даже дети их, как я уже прежде сказал, не изменяют своих обычаев, языка или нравов. Поселенные на западном берегу Борнео составляют народонаселение в 200 000 душ и живут почти независимо ибо только по имени подчинены правителям той страны. В Батавии число китайцев простирается до 100 000; они сохраняют свою религию, язык, нравы и одежду, но судятся голландскими законами[95].
Груз большой китайской ионки ценится от 300 000 до 500 000 пиастров (от 1 500 000 до 2 500 000 рублей); на возвратном пути они нагружаются разными предметами, как-то: золотым песком, серебром в слитках, оловом, алмазами, жемчугом, перламутром, сахаром, перцем, пряностями, бичдемаром, птичьими гнездами, оленьими жилами, арекой, которую жуют с листами бетеля, раттанами, род тростника, употребляемого на канаты, кожами быков и буйволов, бумажною пряжею, рыбьими перьями, воском, кожею и рогом носорога, слоновою костью, черным деревом, алоем, сандалом, камфорою, бензоеном, драконовою кровью, араком, саго, агар-агаром, род мха морского, китайцами вместо гумми, или камеди, употребляемого на фабриках, и многими другими, в Европе неизвестными предметами. Надеюсь, что исчисление сие, хотя и весьма неполное, достаточно убедит читателей моих в разнообразии и богатстве произведений Индо-Китайских островов.
Кроме сего, получается из числа драгоценных предметов олово и золотой песок, коего остров Борнео доставляет весьма значительное количество, также железо[96] в деле; с того времени, как китайские переселенцы начали разрабатывать рудники и промывать золотоносные пески. Прежде же беспечность туземцев делала богатства сии бесполезными, ибо они столь же великое показывают к подобным работам отвращение, сколько и негры американские. На острове Борнео 6000 китайцев, занимаясь промывкою песков между реками Самбасом и Понтиньяком, добывают ежегодно золота на 1 500 000 пиастров (7 500 000 рублей). Самый песок добывается из рудника, почти на поверхности земли или неглубоко от оной находящегося и осушаемого посредством простой деревянной, из Китая привезенной, гидравлической машины. Через одну калькуттскую таможню привозится с сих островов золота на 1 000 000 рублей ежегодно. Если столько металла сего приходит в Калькутту, которая весьма мало пользуется торговлею с сим архипелагом, то сколько оного должно ежегодно привозиться в Сиам, Камбою, Тонкин, Кохинхину, в Малакку, Манилу[97], Синкапор и пр., а равно и в Батавию? В места сии малайцы ездят покупать рис, соль, табак, сукно, сталь и опиум, который они жуют и курят в великом количестве, не говоря уже о Китае, куда привозится ежегодно значительное количество золота.
Учреждение Синкапорского (Сингапурского. —
Олово, предмет, сделавшийся в торговле важнее самого золота, находится большею частию на островах, лежащих к западу. Можно утвердительно сказать, что, кроме небольшого уголка в Англии и одного рудника в Сибири, Индо-Китайский архипелаг есть единственное место на земном шаре, где металл сей находится в изобилии. Малый островок Банка, находящийся во владении голландцев, производит ежегодно 1 703 000 фунтов чистейшего олова.
Один из важнейших предметов торговли малайской есть перец, которого ежегодно привозят в одну Калькутту 833 330 российских пудов и берут взамен сего других товаров на 4 миллиона рублей.
Опий, столь вредное для здоровья человека произведение, считается предметом роскоши, почти необходимой для малайцев и китайцев[98]; посему англичане не упускают извлекать выгоду свою из сего народного вкуса.
Начало сношения Индии с сими местами теряется во мраке отдаленной древности, и, без сомнения, некоторые острова получили религию, художества, ремесла и литературу свою из Индии; замечательно, что санскритский язык назывался прежде бали, по имени одного из сих островов, где нашли в языке жителей разительное сходство с санскритским.
Аравитяне, как мы уже упомянули, с давних времен посещали сии острова, и поныне купцы их привозят туда бумажные материи, выбойки (набивные ткани. —
Жители Индо-Китайских островов не только любят удовольствия жизни, но даже преданы всем родам роскоши, не будучи удерживаемы ни моральными, ни религиозными, ни даже политическими предрассудками. Чай и фарфор китайские, ткани и опиум бенгальские, кофе, плоды и ситцы Аравии, сукна, сталь, железо, хрустальная посуда, уборы и вина европейские, кроме разных произведений их собственной земли, — все приятно переменчивому вкусу малайцев.
Народонаселение сих островов можно полагать до 15 000 000; но верно сего определить ныне невозможно, ибо внутренность больших островов — Борнео, Макассара, Жилоло, Ламбок и проч. — кои, как кажется, должны быть весьма населены, еще европейцам совершенно неизвестны; и можно ли судить о населении стран, коих мы не знаем ни языков, ни религии, ни нравов, ни обычаев? Все наше знание о сем предмете почерпаем из рассказов купцов, кои при помощи малайского языка, который есть lingua franca сего архипелага, производят прибрежную торговлю.
К упомянутым уже предметам, в коих нуждаются сии островитяне и торг коими доставил бы важные выгоды той европейской нации, которая бы захотела сим воспользоваться, можно присовокупить турецкий опиум, который хотя хуже бенгальского, но крепче оного, и жители употребляют оный, смешивая с индийским, который дороже. Надобно заметить, что все употребляемое малайцами железо привозится из Европы, и в одной Батавии продается оного ежегодно на 1 456 000 голл. флоринов (около 3 миллионов рублей).
В Европе трудно поверить, чтобы сукно могло быть в большом употреблении в сих климатах; но это действительно так: острова сии, имея хребты высоких гор, притягивают облака, часто освежаются дождями и ветром, и тамошний климат весьма похож на южноевропейский; на них воздух чист и здоров, термометр Фаренгейта обыкновенно стоит от 70 до 80°[100], на возвышенных же местах часто опускается до 60 и даже до 50°[101]; посему нетрудно понять, что суконная одежда не только приятна, но даже иногда необходима. Те же, кои называли климат сих мест нестерпимо жарким, вероятно, посещали только Батавию или Манилу.
Все, сказанное мною о торговле в сих местах, может служить доказательством, сколь выгодно для себя могут европейские государства завести коммерческие сношения с сими островами. Может быть, и Россия с улучшением фабрик и мануфактур своих вздумает расширить внешнюю свою торговлю даже и в сии отдаленные, но богатые страны. Доселе там еще много есть таких мест, кои не имеют непосредственных с европейцами сношений, и независимые владельцы островов, конечно, охотно вступят в торговлю с первопришедшими европейцами. Многие утверждали, что малайцы, жители сего архипелага, так неукротимы, хитры, злобны и обманчивы, что нет средств иметь с ними дела; действительно, они отчасти имеют сии пороки, но оные возбуждаются несправедливостью и притеснением европейцев, а от природы они свойства доброго. Малаец горд и свободен и с ужасом взирает на личную обиду; он обижается при одной мысли о побоях, коими слишком часто европейцы осыпают их за малейшую ошибку; посему, при внимательном рассмотрении дела, ясно окажется, что злоба малайцев есть только месть за обиды, нанесенные им англичанами или голландцами. Сии, пользуясь беспечностью природных жителей, захватывали некоторые места и, укрепив оные, надеялись удержаться там, имея только слабые гарнизоны; но малайцы, увидев малочисленность пришельцев, нападали на них и всех предавали мечу.
Европейцы, имея в одной руке товар, а в другой оружие, производят торговлю; китайцы, напротив того, ездят туда совершенно безоружные, и мне никогда не случалось слышать о потере ими даже одного судна. Недоверчивость сих народов и мнение, что только кровью можно омыть всякую обиду, соделывают сношение с ними опасным и часто гибельным. Китайцы лучше умеют с ними ладить. Впрочем, враждебные чувства к европейцам принадлежат более пиратам, прибрежным жителям некоторых только островов.
Ныне удобнее заводить торговые связи в сих местах; ибо когда срок монополии Ост-Индской компании кончится, то все английские купцы начнут заводить фактории на сих островах и прямо из Англии посылать корабли; до сих же пор одна компания имела право торговать в сих морях, посему тогда коммерческие выгоды весьма убавятся для других народов.
Если бы кто-либо из европейцев вздумал снарядить судно для начатия торговых сношений в сих странах, а вместе с сим и для открытий, то, во-первых, корабль должен быть хорошо снабжен оружием: ибо нередко в морях сих морские разбойники нападают; для сего полезно иметь род веревочной сетки (filets de bastingue), которая, окружая корабль от кормы до носу (бугсприт), могла быть поднимаема для воспрепятствования абордажу, ибо пираты часто на сие отваживаются; сим, не допуская их до рукопашного боя, в коем они употребляют свои крисы (ядовитые кинжалы), можно отразить их нападения ружьями. Во-вторых, груз корабля должен состоять из вышеозначенных товаров и из фабричных европейских изделий; кроме сего, необходимо иметь некоторые подарки, назначенные правителям или князьям тех поколений, с коими придется иметь сношения; должно также запастись испанскими пиастрами, так как оные везде охотно принимаются, особливо при покупке свежих съестных припасов, ибо часто жители отказываются менять на товары. Следовательно, судно должно быть приготовлено для торговли, войны и открытий, для коих можно иметь особых ученых, как-то: естествоиспытателей и пр. Без торговли нет средства с малайцами вступить в сношение, ибо все они, от короля до последнего подданного, суть торгаши. Сначала, прибыв в страны сии, должно начинать торговать с королями или правителями, отнюдь не продавая ничего жителям. Пренебрежение сего навлекло бы неприязненность обитателей, ибо малейший повод достаточен для озлобления их; однако ж у них нет истинной храбрости: они всегда только врасплох нападают, а не открыто. Пред нападением они употребляют опиум. С ними надобно быть осторожным и всегда готовым отразить нападение; не начинать никогда ссоры и презирать все те поступки их, кои не составляют истинной обиды или вреда.
Между разными произведениями островов сих я должен был упомянуть о тековом (тиковом. —
На случай, если бы Россия предприняла торговые сношения с сими благословенными странами, весьма бы выгодно было занять недавно открытые японскими промышленниками и виденные российским капитаном Литке острова между 26° и 27° северной широты и на 142° на восток от Гринвича, названные Боннин Зимма, или просто Боннин. Самый большой имеет более 30 миль в окружности; они покрыты богатым лесом. Там находится множество диких свиней, но острова сии необитаемы. Они тем выгоднее для России, что недалеки от Камчатки и могли бы служить торговым пристанищем при сношениях с Индо-Китайским архипелагом.
ГЛАВА XIX
Филиппинские острова. — Больший из оных Минданао. — Управляется собственным князем. — Тагалийцы, жители Лусона. — Язык. — Нравы. — Обычаи. — Поведение священников. — Разные поколения. — Женщины. — Цигары. — Гулянье в Маниле. — Круговая дорога. — Маркиз Дагильярд. — Образ жизни испанцев. — Гостеприимство. — Выгоды Испании от сей колонии. — Мулаты и местицы. — Они недовольны и ненавидят испанцев. — Происшествие. — Бунт. — Влияние духовенства. — Нападение негриллосов. — Храбрый монах. — Победа над негриллосами
Во время пребывания моего в Маниле я сделал о сих испанских колониях замечания, которые представляю читателям, дабы несколько и с пользою пополнить оными сведения об Индо-Китайских островах.
Филиппинские острова, хотя находятся в недальнем один от другого расстоянии, но имеют различные произведения и жители говорят разными языками; один из употребительнейших есть так называемый тагалийский.
Лусон, Миндоро и Бабуанские (
Поделиться книгой: