Путешествия и новейшие наблюдения в Китае, Маниле, и Индо-Китайском архипелаге

Тагалийский язык происходит от малайского и есть, собственно, наречие оного. В 1814 году я представил покойному канцлеру графу Румянцеву составленный мною словарь оного. После того узнал я, что в Маниле изданы лексиконы и грамматика сего языка с переводом их стихотворений, коими оный изобилует. Над сим трудились испанские священники, живущие в Луконии или Лусоне; они не только весьма учены, но и примерного поведения, добрые пастыри с нравственными правилами. Тагалийцы умны, храбры и веселого нрава; вместе с сим они имеют нечто общее с братьями своими, малайцами, именно: мстительны, весьма влюбчивы и ревнивы, чем самым заставляют тех, кто имеет с ними сношения, быть весьма осмотрительными. Из сего можно заключить, что развратные монахи Южной Америки были бы весьма худо приняты. Поведение священников в Луконии совершенно сему противоположно: они твердостью, решимостью, храбростью и неусыпными стараниями приобрели величайшее влияние и уважение жителей, и, по мнению моему, это одно доныне способствовало к сохранению порядка и удержанию страны сей под властью Испании. Тагалийцы ленивы, хотя менее, нежели малайцы; но добронравны, и посему могут удобно быть управляемы под влиянием римско-католической религии, внушаемой им ученым и благонравным духовенством. Мне не случалось быть самому во внутренних округах Луконии, но и там, где я бывал, получал самый учтивый и радушный прием и заметил, что жители выше и стройнее обитающих в Маниле, особливо женщины несравненно стройнее, красивее и в обращении приятнее и развязнее. Вид имели они скромный и нежный, с какою-то особенно приятною простотою; и хотя цвет кожи их был медяный, но розы играли на щеках и пурпуровые губы окружали снегу подобный белизною ряд зубов. Присовокупив же к сим прелестям блестящие черные глаза и прекрасный «ensemble» (фр. «наряд, костюм, ансамбль». — В. М.), читатель легко получит понятие о тагалийской красавице. Конечно, мне случалось встречать там и весьма безобразных женщин, со вздернутыми носами, большими ртами, худыми зубами и цветом кожи, походившим на цвет негритянки; они были ростом ниже первых, худо сложены, и мне тогда казалось, что они принадлежали к совершенно другому поколению (роду, племени, народности. — В. М.) или, по крайней мере, были долгое время подвержены действию палящего солнца на открытом воздухе в тяжких полевых работах; и действительно, впоследствии я узнал, что женщины сии были из другой области и что жители почти каждого округа Луконии имеют отличительные наружные признаки. Многие из женщин кажутся европейцам отвратительны от слишком частого курения табаку и употребления бетеля. Жевание бетеля вошло почти во всеобщее употребление, а цигары, женщинами употребляемые, бывают в полтора дюйма толщиною и в семь или восемь дюймов длиною, так что они должны сплюснуть конец цигары, чтоб оную можно было взять в рот. Одна из сих гигантских цигар станет на целый месяц или даже на шесть недель. Богатые дамы курят малые цигары, т. е. табак, свернутый в бумагу или в рисовую солому, известные под именем cigarillos. Дамы, рожденные на острове, следуют обычаям туземцев, едят рис пальцами, сидят, поджавши ноги, на рогожах, особливо же когда нет никого из чужих. По прибытии моем в Манилу с женою моею, когда мы в первый раз поехали по так называемой круговой дороге, которая есть модная вечерняя прогулка близ залива, она чрезвычайно удивилась, увидев разъезжавших в фаэтоне двух молодых дам, из коих каждая имела по цигаре в руках, а лакей на запятках держал фитиль, чтобы закуривать цигары. Там сие никого не удивляет, потому что все курят и крайне удивляются, увидев кого-либо, чувствующего отвращение к курению. Во время первого моего посещения генерал-капитан сих островов был испанский гранд, маркиз Дагильярд (исп. Де Агиляр. — В. М.), человек отличный, знавший свет; жена его тоже молодая дама с большими дарованиями; посему манильское общество при таком хорошем примере можно было сравнить с лучшим европейским с прибавкою некоторой азиатской роскоши и обычаев, коих в сих климатах невозможно отменить. К сему присоединилось большое гостеприимство, и каждый, жаловавшийся на скуку, бывал сам тому виною. Один из богатейших жителей имел дом, открытый почти для всех, и всегда, после вечерней прогулки по круговой дороге, все собирались в его доме, где три огромные залы, красиво освещенные, приготовлены были для гостей, коих потчивали шоколадом и чаем; кроме сего, каждый мог требовать себе, чего хотел: вина, фруктов и пр., и получал, почти как в трактире, все из богато украшенного буфета. Выпив чашку шоколаду с хозяином или без него, ибо дом его открыт был ежедневно, хотя бы хозяин и не был у себя (впрочем, всегда кто-либо из семьи заступал его место), мы отправлялись с визитами в другие знакомые дома. Иные же оставались играть в карты, разговаривать или, наконец, составляли маленькие музыкальные партии в особо отведенной зале, кто как хотел. Испанцы обыкновенно обедают в 10 часов утра, потом спят до 5, выезжают или выходят гулять и наслаждаться вечернею прохладою; возвращаются в 8 домой, одеваются и отправляются в гости на вечер. Потом ужинают в 12 и ложатся опять спать в 2 часа; просыпаются в 5-м часу, чтоб воспользоваться утренним освежающим воздухом. При входе в гостиную больших домов некоторые раскланиваются с хозяином или хозяйкою, другие же проходят мимо и проводят целый вечер, не видав ни хозяина, ни хозяйки, и так отправляются домой; все сие таким образом водилось, особливо в упомянутом мною доме. Конечно, для иностранца весьма приятно быть введенным в подобный дом, где можно со всеми познакомиться. Меня сначала один приятель представил хозяину, а потом я уже имел всегда свободный вход и радушный прием, так что познакомился вдруг со всеми лучшими домами в Маниле.

Капитан американского корабля, на коем я приехал впервые в Манилу на пути в Китай, имея в предмете важный коммерческий оборот, достал рекомендательное письмо к маркизу Дагильярду. Когда он явился к генерал-капитану, тот спросил его, есть ли на корабле его пассажиры, и, узнав, что есть английский путешественник, едущий в Кантон, тотчас послал за мною. Когда я приехал, он спросил, почему я до сих пор у него не был. На сие я отвечал, что только теперь еще вышел в первый раз на берег и хотел прежде просить у его сиятельства позволения представиться ему. Он тотчас, протянув ко мне руку, сказал, что каждый имеет право являться к генерал-капитану, но что маркиз Дагильярд всегда счастливым себя считал видеть у себя путешественника, особливо англичанина «А как капитан вашего корабля, — прибавил он, — будет у меня сегодня обедать, то я надеюсь также видеть и вас у себя». Во все время моего там пребывания я пользовался отличным вниманием его и прекрасной его супруги.

По возвращении моем через несколько лет я нашел в Маниле большую перемену. Общество, по смерти маркиза, явно потеряло то благородство, которое оно заимствовало от его характера и примера. Балы, обеды и вечера продолжались; но я скоро заметил, что дух безначалия, коим была обуреваема Испания, и туда прокрался, расстроив то согласие, коим счастливая сия земля дотоле пользовалась.

Колония Филиппинских островов имеет более истинной ценности, нежели вся Индия; но испанское суеверие, беспечность и изуверство обратили выгоды испанского двора, получаемые от сих драгоценнейших островов, почти в ничтожество. Табак, соль и спирт из кокосов суть главнейшие источники доходов. Последний перегоняют из соку кокосового дерева и считают оный весьма здоровым; он не имеет палящего и неприятного вкуса русской сивухи. Кокосовая пальма пускает на вершине своей два толстых ростка, кои свешиваются на стороны. Потом на ростках сих образуются цветы и, наконец, кокосы. Если надсечь один из ростков, тогда потечет сок, из коего перегоняют кокосовое вино (так называется спирт, из сих пальм добываемый); на сем ростке орехов в тот год уже не родится, на другом же ростке бывают: таким образом одно дерево производит в одно время и спирт, и плоды. Насечку делают на ростках попеременно каждый год. В Маниле приготовляют великое количество сего вина, и оно употребляется средним классом народа. Я посещал дом одного китайца, женившегося на манильской уроженке, и он всегда потчевал меня сабайоном, из кокосового вина и яиц приготовленным, который мне весьма нравился. У него были две прекрасные дочери, которые вышивали золотом и особенно искусно приготовляли золотые цепочки, и я часто удивлялся искусству их в сем деле. Каждое звено цепочки состоит из 32 малейших кусочков золота: по изготовлении кусочков, сии две девицы, поджавши ноги, садились на пол; у каждой из них была своя паяльная трубка, лампа и щипчики, и сими-то простыми инструментами, с удивительною скоростью, они приготовляли цепочку, столь тонкую, что обыкновенным глазом нельзя было заметить место, где металл спаян. Сии мулаты, или местицы (метисы. — В. М.), как их называют в Маниле, т. е. порода, происходящая от испанцев или китайцев с туземками, цветом светлее, чем туземные женщины, и гораздо пригожее, но имеющие менее живости и энергии, чем тагалиянки. В них замешана какая-то креольская беспечность и бесчувственность, как будто нервы их не действуют, что придает им вид холодный и незанимательный. Они составляют богатую и многочисленную часть населения Манилы. Мужчины горды, ревнивы и завистливы, весьма обижаясь тем, что не занимают в обществе равной степени с своими господами — испанцами, от коих происходят.

Один из них, весьма богатый и пользовавшийся великим влиянием мулат в одной северо-восточной области Луконии, обижаясь некоторыми поступками правительства, возбудил к бунту тагалийцев. Он имел многих сообщников в соседних областях, и если бы не влияние одного областного священника, то, вероятно, он завладел бы всею тою частию острова. Он собрал в одно место более 20 000 человек, готовых повиноваться его мановению; как вдруг священник, доминиканец, в полном белом облачении своем, с крестом в руке, предстал перед ними. Толпа, хорошо вооруженная разного рода оружием, при его приближении побросала оное. Он, осенив их крестом, предал вечному проклятию и мучению всех тех, кои вздумали бы не слушать его, и потом повелел им всем пасть ниц перед крестом Христа Спасителя. Даже и сам начальник бунтовщиков, который присутствовал при сем, не имел дерзости противиться, и вся армия до последнего человека преклонила колени. Тогда монах громким голосом предал анафеме всех ослушных воле генерал-капитана, представляющего собою испанского короля, помазанника Божия и истинного государя их, и сказал, что они отвержены будут католическою церковью и во веки веков прокляты. «Теперь, — прибавил он, — пусть тот из вас, кто забыл долг свой к Богу и государю, встанет и оставит место сие, так как недостойный оставаться между верующими». Потом, произнеся краткую молитву за спасение душ их, он возблагодарил Господа за указание им правого и истинного пути, за удаление сердец их от искушения сатаны и за научение их послушанию к Богу и государю. «Овцы, — сказал он, — услышали глас пастыря своего; восстаньте, добрые христиане, возвратитесь с миром каждый в дом свой и просите Пречистую, да отвратит от вас греховные помыслы и всякую строптивость!» Все войско, как бы паническим страхом объятое, встало и тотчас же разошлось; сам начальник только принесением чистосердечного раскаяния избавился отлучения от церкви.

Другое происшествие сего рода случилось с знакомым мне монахом, который назначен был областным священником в южную страну Луконии, часто подверженную нападениям диких негриллосов (негритосов. — В. М.), кои, вторгаясь неожиданно, грабили и убивали беззащитных жителей. Надобно знать, что дикие жители почти неприступных гор Южной Луконии называются негриллосами; они жестоки и ничем не укротимы; роста малого, цветом почти черные; вместо волос у них жесткая курчавая шерсть; их считают остатками первобытных жителей, и все старания к образованию их остались безуспешны.

Обратимся, однако ж, к нашему монаху: он вскоре по прибытии на место потребовал от генерал-капитана два малого калибра орудия, сто ружей и достаточного количества амуниции, что все и получил без труда. Потом, укрепив место своего пребывания, он привел в порядок свои две пушки, научил жителей стрелять из них и, кроме того, научил 100 самых крепких из них военной экзерциции. Негриллосы, кои с некоторого времени уже не делали набегов, следовательно, вовсе не знали о сих оборонительных приготовлениях, подобно горному потоку, спустились с своих высот, в числе более 600 человек, с уверенностью в собственной силе и в обыкновенной слабости неприятеля. С величайшим хладнокровием монах допустил негриллосов приблизиться на пистолетный выстрел к своим пушкам и вдруг открыл по ним убийственный огонь картечью, которая сделала, так сказать, дорогу в густой толпе варваров и повергла их в величайшее замешательство. Пользуясь сим, он сам вывел свою сотню мушкетеров, оружие коих на близком расстоянии произвело сильное убийство, потом, вспомоществуемый жителями, бросился в штыки и так отделал их, что едва 50 негриллосов возвратилось восвояси, чтоб рассказать в ущелиях своих о сем поражении. Через три года после того встретился я с сим монахом, и он сказывал мне, что с тех пор негриллосы никогда не осмеливались нападать на них и что тагалийцы в той области так благодарили его за избавление их от нападений сих бесчеловечных варваров, что готовы были пожертвовать за него жизнию. Сии два происшествия достаточно, я надеюсь, доказывают отличный ум, мужество и примерное поведение испанских монахов в Луконии.

ГЛАВА XX

Остров Лусон, или Лукония. — Произведения. — Дешевый способ содержания. — Сети рыболовные. — Торговля. — Корабли в Акапулько. — Богатство монастырей. — Иностранная торговля ничтожна. — Управление Лусона. — Холера в Маниле. — Бунты. — Убиение иностранцев. — Мое спасение. — Разграбление моего дома. — Смерть датского консула и французских хирургов. — Хладнокровие и беспечность генерал-капитана. — Твердость начальника артиллерии. — Чудное спасение моего племянника. — Гибель генерал-капитана. — Характер тагалийцев, и какую бы пользу можно было извлечь из сей колонии. — Заключение

Остров Лусон, или Лукония, обширнейший из принадлежащих Испании Филиппинских островов[102], содержит в себе более миллиона жителей и производит хлопчатую бумагу, кофе, индиго, сахар, рис, маис, табак, пшеницу и пр. в великом изобилии, которое, при хорошем распоряжении, могло бы несравненно увеличиться и добываться гораздо дешевле, чем где-либо в другом месте земного шара, ибо пища и содержание работника там весьма мало стоят. При нынешнем управлении мало занимаются улучшением, и большая часть жителей довольствуются теми средствами и способами, кои были в обыкновении при первом учреждении сей колонии.

Здесь приготовляют несколько сортов бумажной ткани и также ткут полотно из особого растения, похожего на лен (абака. — В. М.), что все охотно раскупают на других островах и в Восточном архипелаге, ибо доброта, прочность и красота сих тканей там весьма уважаются. Я сперва дивился дешевизне сих материй; но, узнав, что работа здесь весьма дешева, перестал удивляться. Море доставляет великое количество рыбы, особливо из рода сардин или ряпушки; кроме сего, на скалы выбрасывается особая морская трава, из которой, если ее сварить, образуется род желе, или киселя, который жители едят с сахаром; вкусом оно приятно и весьма питательно: человек может насытиться сим кушаньем за 3 коп. медью. Рис, употребляемый низшим классом, продается редко дороже 3 рублей пекуль. Кроме сего, там есть род сладкого картофеля из рода тарров (таро. — В. М.), яммы (ямс. — В. М.) в изобилии, равно и многоразличные плоды, из коих большая часть весьма питательны и здоровы. Жители едят много плантанов, коих есть до семи сортов; их употребляют сырые и жареные. Одним словом, излишне было бы исчислять все роды пищи, из коих многие щедрая природа производит сама, не требуя трудов человека в сих плодородных местах.

Жители Луконии и всех Филиппин — искусные рыбаки; они ловят малую рыбу четырехугольною сетью, к четырем концам коей привязаны бамбуковые трости; их верхние концы связываются вместе и прикрепляются к рычагу, приделанному к мачте плота, на коем рыбаки плавают. Сеть опускается в воду на четверть часа, и обыкновенно вытаскивают от 8 до 10 рыб. Если вода светлая, то они опускают и приманку, но вообще залив и реки в Маниле весьма мутны. Сети сии суть китайского изобретения, ибо на берегах Китая видел я подобные сети огромной величины, рычаги и мачты коих укреплены были в скале на берегу и приводились в движение посредством воротов. Большое количество сей мелкой рыбы ловится, однако ж, на сих берегах только в известное время года.

На Филиппинские острова испанское правительство никогда не обращало должного внимания, считая оные второстепенною колониею, зависевшею от другой колонии (Южной Америки), и не дозволяло оной непосредственного с Испаниею торга. Однако ж, если рассудить, что не только Филиппинские, но и Бабуанские и Марианские острова зависят от манильского генерал-капитана, то нельзя не признать важности испанских владений на сих морях. В прежние времена вся дозволяемая Маниле торговля ограничивалась отправлением ежегодно в Акапулько одного корабля (галлиона. — В. М.), который, разумеется, бывал весьма богато нагружен; в новейшие же времена право сие распространено до двух судов ежегодно. Груз принадлежал Испанско-Филиппинской компании и частию богатым монастырям и зажиточным частным людям города. Каждый чиновник или служитель коронный имел право посылать известное количество товаров, смотря по чину. Правом сим он или, сам пользуясь, отправлял свои товары, или продавал другим, кои желали отведать счастья в торговых оборотах с Акапулько. Часто богатые монастыри давали на сей предмет деньги в долг бедным чиновникам за проценты и принимали на свой страх потерю судна. Во время войн неприятели Испании и корсары непрестанно поджидали галлиона, идущего в Акапулько, зная, что приз сей не только вознаградит их за потерю времени, но и упрочит их состояние. Действительно, во время первого пребывания моего в Маниле только двум судам из Мадраса дозволено было приходить ежегодно, и то по воле Филиппинской компании, или из Макао одному португальскому кораблю, либо одной или двум китайским ионкам, или же нескольким туземным судам из Восточного архипелага. Изредка только американское судно приставало там под предлогом недостатка воды и провизии. По получении дозволения войти в гавань шкипер обыкновенно выпрашивал позволение продать часть груза для заплаты за взятую провизию и пр. Исполнив сию форму, он обыкновенно продавал весь свой груз и покупал манильские произведения. Правительство смотрело на сие сквозь пальцы, ибо сим увеличивался доход правительства, и торг сей был выгоден для колонии. В прежние времена великое количество сахарного песку лежало по годам без употребления и непроданным в огромных кучах в особых магазинах; и сахар редко мог быть сбыт дороже 3 1/5 или 5 рублей за пуд; в 1820 году цена увеличивалась, и сахар сей охотно покупали от 10 до 12 рублей.

В Лусоне открыли золотую руду; но испанцы, как кажется, недалеко распространили свои минералогические поиски, и из всех колоний богатства, заключенные в недрах земных на Филиппинских островах, менее известны. Леса великолепны, и дерево тек едва уступает яванскому. Выстроенные из сего дерева корабли служили от 40 до 50 лет. В Луконии считается до 70 разных пальм; один из видов оных заслуживает особенного внимания тем, что в воде не портится, и называется пальма для свай, а все сваи, на коих укреплены молы манильской гавани, сначала устроены, досель существуют и совершенно целы; дерево сие под водою твердеет и делается подобным камню. Несмотря на большое население сих островов, значительное количество риса ежегодно вывозится в Китай, хотя возделывание оного и далеко отстоит от совершенства. Все плоды тропиков здесь превосходно родятся, ананасы и мангосы (манго. — В. М.) бесподобны, первые из сих должно, однако ж, употреблять с умеренностью, в противном случае не избежать злой лихорадки. Мангосов зрелых можно есть сколько угодно без вреда. Излишне было бы представить список тамошним нежным плодам, не известным в Европе, а описание каждого порознь заняло бы много времени, и притом таковые подробности не входят в план сих кратких замечаний. Дичь в изобилии, особенно дупельшнепы и утки, также много диких голубей, куропаток, кабанов и косуль; обезьяны, попугаи и множество птиц с красивыми перьями наполняют леса Луконии. Часто, однако ж, пугают охотника огромные змеи, некоторые из коих весьма опасны; другие, напротив того, особливо огромные и красивые зеленые водяные змеи, безвредны. Скорпионы и стоножки причиняют много страха и беспокойств иностранцам; ужаление сих тварей хотя не смертельно, но ядовито и производит несносную боль и опухоль несколько часов. Они забираются в дома и часто в постели, особенно если слуги недовольно внимательны. Ящерицы бегают по всем стенам в комнатах, и хотя они не кусаются, но весьма отвратительны; они питаются мухами и комарами, и потому их терпят для истребления сих насекомых.

Управление народонаселением Лусона и соседних островов, простирающимся до 3 миллионов, при помощи благоразумного духовенства было весьма легко до 1820 года. В сию эпоху дух интриг и безначалия, который давно тлился между местицами, быв возбужден обнародованием новых постановлений (Nao Constitution)[103], вспыхнул между низшим классом, и пламя бунта быстро разлилось. Как бы то ни было, но восстание сие и убиение иностранцев 9 и 10 октября 1820 года было, кажется, поощряемо местным начальством, ибо духовенство и начальства, завидуя выгодам, дарованным иностранцам, поселившимся в Луконии, для улучшения земледелия и мануфактур, решились уничтожить их во что бы то ни стало и тем запугать и отнять охоту у других селиться в Маниле. К сему присоединилась ужасная холера, завезенная туда одним кораблем из Индии. Эпидемия показалась в населеннейших приходах Тондо и Бинондо с невероятною силою. Ничто не могло сравниться с усердием и ревностью, с коими иностранные медики старались о подании помощи страждущим, особливо из бедных, коим они приносили лекарства безденежно. Но злые испанцы распустили слух, будто бы иностранцы нарочно давали яд, чтобы истреблять жителей. Сия злонамеренная молва, тайно распространяемая между низшим классом, озлобила их до крайности, и приходы Тондо и Бинондо поголовно восстали, жестоко умертвили всех иностранных медиков и потом приступили к домам иностранцев вообще в намерении уничтожить их. Местная полиция не только не старалась унять сие возмущение, но даже некоторые чиновники оной предводительствовали партиями бунтовщиков, указывая им дома иностранцев. Тотчас заблаговременно о сем беспорядке дано было знать генерал-капитану подчиненными властями, даже датский консул дважды писал ему и просил защиты себе и друзьям своим, собравшимся у него в доме. Генерал-капитан проезжал по городу, окруженный своею гвардиею, видел обезображенные трупы французских медиков, умерщвленных и лежавших по улицам, видел перед домом датского консула собравшуюся толпу, которая старалась выломать дверь, и с бесчеловечным хладнокровием продолжал свой путь! Через четверть часа после того двери выломаны, и злосчастный консул с семью знакомыми своими безжалостно умерщвлен; тела их изрезаны в куски и разбросаны по улицам вместе с вещами и мебелями его дома; все сие, наконец, было сложено в кучу и сожжено. Три часа продолжалось сие убийство, и ни один солдат не был послан из замка для усмирения беспорядка или для подания помощи!

Бунтовщики, умертвив всех европейцев, принялись за богатых китайцев, но как многие испанцы имели участие в магазинах сих китайцев, то, разумеется, они подняли сильные жалобы. Однако ж должно отдать справедливость командиру артиллерии, что он делал весьма сильные представления генерал-капитану и, выходя от него, объявил, что он прикажет двинуть артиллерию и очистить улицы картечью. Таковое мужественное объяснение заставило генерал-капитана объявить город в военном положении, обнародовав, что если бунтовщики тотчас не разойдутся, то он прикажет действовать военной силе. Через час после сей прокламации ни одной души не видно стало на улицах. Все иностранцы, находившиеся во время сего ужасного происшествия в Луконии, были весьма честные и почтенные люди, не мешавшиеся в управление и ничем не озлобившие жителей. Они, напротив того, привезли с собою искусства и капиталы; некоторые занимались возделыванием земель и плантаций сахара, кофе, индиго и пр., другие устроили фабрики и заводы. Тут же находились агенты, шкипера и экипажи европейских и других кораблей, променивавшие произведения своих стран на тамошние; одним словом, все имели неоспоримое право на покровительство и защиту правительства, за недостатком коих они были умерщвлены и ограблены, а генерал-капитан с четырехтысячным находящимся под его командой гарнизоном спокойно смотрел на убийство и не старался усмирить бунт, доколе кровавое дело не было совершено. Множество грузов, приготовленных в магазинах для отсылки, были безотчетно брошены в реку, сожжены или истреблены. К великому счастию моему, болезненный припадок принудил меня, за несколько недель до сего происшествия, отправиться на короткое время с женою и дочерью в Макао для выдержания операции, которую должен был сделать мне хирург британской фактории. В прежнем переезде моем на высоте Сандвичевых островов я нарочно заехал на остров Мовий, чтобы достать лучшего корня тарров, рискуя погубить свое судно, ибо я три раза должен был обрубать канат, чтобы избежать опасности прежде, чем пристал к берегу. Наконец, однако ж, достал я сего корня, привез в Манилу и посадил в своем саду; в 1820 году корни сии намерен был я отправить в Англию для доставления покойному канцлеру графу Румянцеву и графу Разумовскому; но злые жители во время сего возмущения напали на дом мой в числе 3 тысяч человек, истребив обширную библиотеку, оцененную в 60 тысяч рублей, и, разграбив все, изрубили все растения в куски и раскидали по саду! Последовавшие за тем перемены и беспорядок воспрепятствовали испанскому правительству вознаградить меня за понесенные потери, и доселе я ничего за сие еще не получил. Племянник мой, остававшийся в доме моем в сие время, спасся чудесным образом: он заколотил и заделал дверь, но, увидев из окна огромную толпу бунтовщиков, покорился судьбе и открыл двери. Все оборонительное его оружие состояло из одного малого карманного пистолета с потаенной пружиной (собачкой) для удержания курка. Когда толпа ворвалась в комнату, тотчас его обезоружили, и один из злодеев, наведя на него пистолет, хотел выстрелить, но не мог спустить курка; в то же время другой спускал на него курок старого ружья, которое беспрерывно осекалось; а в ту минуту, когда третий замахнулся на него ножом, вбежал в комнату один из тамошних природных сержантов, знакомый моему племяннику, и, выхватив свою саблю, удержал замахнувшегося ножом, сказав: «Прежде чем умертвите сего человека, убейте меня!» Сия мужественная защита имела хорошее влияние, и сначала никто не смел его тронуть; но, когда толпа увеличилась, явился один из начальников и требовал, чтоб отдали ему арестанта. Сержант не мог противиться и принужден был выдать его, взяв, однако ж, с них обещание, что они пощадят его жизнь. Начальники согласились, с тем чтобы он вылечил одну старуху от холеры. Его тотчас привели к ней, и он нашел ее в больших мучениях. Но при помощи Божией, дав ей спирту с опиумом внутрь и посадив ее в теплую ванну, потом тер ее горячею фланелью с водкою; старуха скоро оправилась и была так благодарна, что всем объявила, что те, кои осмелятся тронуть его, будут прокляты. После сего водили его к другим больным, и он довольно счастливо вылечивал всех. Несмотря на сие, его содержали под арестом, доколе сержант не освободил его. Генерал-капитан потом, по просьбе моего племянника, произвел сержанта сего в офицеры за его мужественный поступок. Как беспорядок сей остался безнаказанным, то жителям понравились бунты, и вскоре после того они снова восстали уже против испанцев, и генерал-капитан, желая тотчас привести к повиновению бунтовщиков, сделался первою жертвою их злобы. Вскоре вспыхнуло и третье возмущение после убиения генерал-капитана, но было потушено, когда прислали нового правителя с подкреплением гарнизону. Несмотря на сии жестокости манильских жителей, вообще обитатели Луконии весьма добры и из всех азиатских народов самые веселые. Они любят музыку и искусно играют на гитаре, на скрипке и на фортепиано и вообще весьма понятливы. Они часто наживают богатства, но не охотники до тяжелых работ, для исполнения коих нанимают китайцев; впрочем, они весьма способные матросы и храбрые солдаты. Они охотники до игр и до far niente, т. е. праздности. Между играми петушьи бои особенно ими уважаются. Едва ли где-либо молено найти столь храбрых и задорных петухов, как в Маниле; жители вооружают их ноги особыми смертоносными шпорами в виде сабли. На одной из поездок моих к озерам остановился я, чтоб посмотреть сражение двух петухов перед толпою тагалийцев. Тут указали мне одного человека, который в сию игру проиграл не только деньги, имение, дом и все, но даже жену и детей своих, что все сделалось собственностью его противника. Они искусные ездоки и имеют породу лошадей росту небольшого, но весьма крепкого сложения, быстрых и неутомимых на бегу. Каретным лошадям никогда не дозволяют ложиться; мне стало жалко однажды, что животные сии всегда на ногах, но я никак не мог уговорить кучера своего дозволить лошадям лечь; он уверял меня, что они тотчас испортятся. Привязанность к хозяевам есть отличительное свойство тагалийцев: испанцы не могут довольно нахвалиться верностью их; и я сам могу в том свидетельствовать, ибо имел у себя в услужении многих из них, и все они вели себя отлично верно.

Под хорошим управлением, без сомнения, тагалийцы сделались бы деятельным, прилежным и предприимчивым народом, тем более что они могут похвалиться, что живут в стране, которую природа щедро одарила всеми своими благами. Заключим замечания наши изречением: «Deliberandum est diu, quod statuendum semel».

ПРИБАВЛЕНИЯ

1. О переселении китайцев

В подтверждение сказанного нами о переселении китайских выходцев и для сравнения наблюдений автора с сведениями, собранными английским парламентом, представляем читателям выписки из одного современного журнала.

Китайцы отправляют каждый год великое число своих джонок (судов) с товарами в Синкапор (Сингапур. — В. М.), Кохинхину, Яву, Японию и вообще во все соседственные государства. Несмотря на весьма дурную постройку джонок и происходящие от того большие повреждения в оных, торговля сия производится весьма деятельно. Пошлины, взимаемые правительством с сего рода торговли, равняются только двум третям пошлин, платимых европейцами; сверх того китайцы пользуются преимуществом выходить из различных гаваней своей страны, а европейцы ограничены одною кантонскою. Величайшим пособием для сей торговли служит большое число китайцев, поселившихся в разных частях соседственных государств. Китайцы выхолят обыкновенно из тех областей, где производится иностранная торговля, а именно: из Кантона, Фокиена, Шекиена и Кианнина. Из двух последних переселения бывают редко и, кажется, только в Тонкин и на Филиппинские острова. Выходцы отправляются во все соседственные Китаю государства, где они могут найти занятие и покровительство; но в некоторых странах их не принимают или притесняют по политическим причинам; в других они неохотно селятся по отдаленности расстояния или по недостатку места. Они, так же как и европейцы, отнюдь не впускаются в Японию по политическим видам; в Кохинхину мало принимают их по тому же; испанцы и голландцы во время властвования Филиппинскими островами и Явою всегда смотрели на них с величайшею недоверчивостью. Отдаленность и особенно народонаселение, многочисленное и промышленное, удерживают их от переселения в ост-индские владения англичан, где они находятся в малом числе. Китайские сапожники и другие ремесленники живут только в больших городах: Калькутте, Мадрасе и Бомбее. Известно, что в последнее время большое число китайцев отправилось на остров Маврикия.

Каждый выходец, оставляя Китай, думает воротиться туда, хотя немногие могут выполнить сие намерение. Издержки на переселение незначительны. Переплыть в китайской джонке из Кантона в Синкапор стоит не более шести пиастров испанских, а из Фокиена — девять (45 руб.). Столь небольшая сумма обыкновенно выплачивается первым наймом выходцев, но редко вперед. Выходцы почти всегда принадлежат к классу поденщиков и работников. Обыкновенно имеют они с собою в дороге платье, которое на них, узел с платьем поношенным, да матрац и подушку испачканные, на которых спят. Лишь только они приедут, их состояние видимо улучшается. Они находят земляков и, может быть, родственников и друзей. Тотчас сыскивается для них работа в стране, похожей на их отечество, но где труд дороже втрое, а все необходимые предметы почти вполовину дешевле.

Физически и умственно китайцы превосходят все народы и племена, у коих они поселяются. Ростом китаец выше сиамца почти двумя дюймами и тремя выше жителя Кохинхины и малайца или яванца. Он силен и строен. Превосходство его еще заметнее в ловкости и сметливости. Доказательством сему может послужить сравнение платы разным жителям в Синкапоре; например, там платят за работу различным наемщикам таким образом: китайцу восемь пиастров в месяц, уроженцу Коромандельского берега — шесть, малайцу — четыре. Следственно, труд первого ценится одною четвертью выше труда второго и вдвое против третьего. Но где ловкость и сметливость зависят от навыка, там разница еще более: китайский плотник получает двенадцать пиастров в месяц, индиец только семь, а малаец, кроющий дома соломою, или пильщик (так как из этого народа нет плотников) только пять.

Разные китайские выходцы живут отдельно, не только от других народов, но и между собою. Есть большая разница в характере и привычках китайцев различных областей. Уроженцы Фокиена могут почесться лучшими в обращении с людьми. Выходцы из кантонской области разделяются на три разряда, то есть это или жители Кантона и его окрестностей, или жители Макао и островов речных, или уроженцы гористых округов сей области. Первые, кроме страсти к торговле, отлично занимаются ремеслами и весьма способны к предприятиям, относящимся до разработки руд. Они более всех употребляются при серебряных рудниках Тонкина, Борнео и Малакки, также при оловянных рудниках сего полуострова и Банки. Китайцы макаоские и другие жители тамошних островов не уважаются соотечественниками; но третий, и самый многочисленный разряд, есть самый последний. Его занятие — рыболовство и кораблеплавание. Из этих людей прежде набирали европейцы матросов, когда бывало нужно. Это самые непослушные и буйные из всех китайцев. Есть еще один разряд китайцев, поселяющихся в государстве бирманов; они во многом отличны от описанных выше. За исключением небольшого числа выходцев из области кантонской, которые находят средство уходить в Яву морем, они все из области Юнаня и, по моему замечанию, умом и оборотливостью гораздо ниже выходцев из Кантона и Фокиена. Наконец, люди пород смешанных отличаются от всех сих категорий совершенным знанием языков, обычаев и привычек тех стран, где живут они; но в промышленности и торговой деятельности они стоят не на высокой ступени. Из них выбирают европейцы маклеров, менял и проч. Редко занимаются они ремеслами и работами. Китайские выходцы всех разрядов с усердием идут в должности земледельческие, но редко, если только не могут избежать того, в простые работники по сей части. Они почти исключительно занимаются произращением и обработкою индийской акации (cachou) по берегам пролива Малаккского, перцу в Сиаме, сахару на острове Яве, в Сиаме и на островах Филиппинских.

Различествуя в обычаях, в привычках и даже в языке или наречии, сохраняя взаимную приязнь и предрассудки областные, китайские выходцы часто ссорятся, дерутся и даже проливают кровь при сих схватках. Это может иногда нарушать порядок в европейских заведениях; впрочем, нельзя опасаться союза и сопротивления китайцев. Из всех азиатцев, поселившихся в английских восточных владениях, это самые покорные и менее всех заставляющие судебные места заниматься их делами, несмотря на то, что они многочисленнее и богаче других. Народонаселение китайское в государствах, соседственных Китаю, можно приблизительно определить следующим образом:

На островах Филиппинских 15 000

Борнео 120 000

Яве 45 000

В голландских поселениях, около пролива Малаккского 18 000

В Синкапоре 6 200

Малакке 2 000

Пинанге 8 500

На полуострове малайском 40 000

В Сиаме 440 000

Кохинхине 15 000

Тонкине 25 000

Всего 734 700

Это народонаселение особенное по природе своей, ибо в нем по большей части молодые мужчины и весьма малое число женщин и детей. Объяснение сего заключается в том, что китайские законы вообще запрещают переселение и наказывают смертью мужчину, ушедшего из государства. Женщины и дети повинуются оным, или, чтобы сказать точнее, обычаи и народные мнения препятствуют им оставлять свою родину. Никогда не слышно о женщине между выходцами. Выходцы охотно соединяются с женщинами тех стран, где они живут, и потомки их, вступая в брак друг с другом или с китайцами, через несколько поколений уже не отличаются от сих последних даже чертами и цветом лица; всюду, где китайцы поселились с давнего времени, есть многочисленное народонаселение креолов сего рода, встречаемое на Яве, в Сиаме, в Кохинхине и на островах Филиппинских. Но где водворились с недавних времен, там несоразмерность между мужчинами и женщинами чрезвычайна. Например, в Синкапоре при 6200 китайцах женщин только 360, и то большею частию лишь по имени китаянок. Можно судить о великости ежегодного переселения китайцев по тому, что их прибыло в Синкапор в 1825 году 3500, а в 1826 более 5500. Число выходцев, ежегодно переселяющихся в Сиам, простирается до 7000. Известно было, что одна джонка привезла их 1200. Число возвращающихся в Китай также значительно; но оно слишком мало в сравнении с приезжающими оттуда. Есть и такие, которые переселяются два раза.

Таким образом, вне Китая есть китайское народонаселение, простирающееся до миллиона душ. Оно сохраняет постоянные сношения с своим отечеством и замечательно еще тем, что нигде не образует государства отдельного и всюду покоряется законам той страны, где живет. По этому-то народонаселению судили о характере китайцев, о их промышленности и о склонности к принятию обычаев и мануфактурных произведений европейских. Даже делали довольно любопытные статистические выводы. Например, по количеству чая, потребляемого одним китайским семейством в Синкапоре, и принимая в соображение богатство сей колонии в сравнении с Китаем, можно заключить, что в Китае потребляется чаю около 846 миллионов фунтов, а это почти в двадцать восемь раз больше, нежели потребляется оного в Англии.

В Синкапоре семейство из шести человек потребляет 70 фунтов чаю; в Китае же потребляют половину сего количества на такое же семейство по причине разницы в богатстве низших классов обоих государств. Следовательно, на 140 миллионов жителей можно полагать 846 миллионов фунтов чаю.

Китайскую торговлю, на джонках китайских, сиамских и других, полагают в 80 000 тонн, считая среднюю пропорцию джонки в 300 тонн. Сия торговля обратила на себя особенное внимание парламентного комитета по причине предполагаемой, но и оспариваемой возможности заменить торговлю в Кантоне торговлею туземцев в случае, если бы китайцы заперли свои гавани для иностранцев.

2. О Маниле

Может быть, те из читателей моих, кои любят вникать в описания отдаленных стран и сравнивать современных путешественников, не сочтут излишним приложенный мною при сем отрывок из замечаний на возвратном пути из Южной Америки на корабле «Принцесса Луиза» одного немецкого ученого, коего творения, как я слышал, переводятся на наш язык и часть коих уже была в сем году напечатана в «Санкт-Петербургских ведомостях». Ученый путешественник говорит о Маниле следующим образом:

«Манила есть одна из прекраснейших стран в свете и едва ли не предпочтительнее самой Бразилии. Близость моря, пространные озера во внутренности острова, множество гор и прохлада господствующих ветров соделывают тамошний климат весьма приятным, хотя остров лежит недалеко от экватора. Бамбуковая и обыкновенная трость, сменяясь с пышными тропическими растениями, с прекрасными пальмами и древообразными папоротниками, придают стране сей особенную прелесть. Там, где человек победил дикую природу, являются поля, засеянные сарацинским пшеном, и сахарные плантации. Ни Бразилия, ни богатые страны по берегам Оронока (Ориноко. — В. М.) не наделены столь щедро от природы, как Манила. Одного пизанга (бананов Musa paradisiaca и sapientum. — В. М.) здесь находится более 70 различных пород, и между ними самые сладкие и вкусные из всех, которые мы ели. Прекраснейшие мангосы, по моему мнению, самый лучший плод индейцев, водятся здесь в большом изобилии. Превосходнейший саго, который никогда не обращается в торговле, составляет здесь самую обыкновенную пищу. Есть места около большой, посещенной мною лагуны (озера), где собирают жатву по три и четыре раза в год. Два раза сеют на сей почве сарацинское пшено и один раз дыни. Множество дичи, небольших оленей, свиней, также птиц, больших ящериц и летучих мышей, которые все употребляются в пищу и имеют превкусное мясо, а равно изобилие в рыбах и раках морских (крабах. — В. М.), речных и озерных способствуют к чрезвычайному благосостоянию сей страны, и мы можем засвидетельствовать с истинным удовольствием, что ни в какой из посещенных нами стран не видали большего довольства между жителями. В селениях образованных тагалийцев во внутренности острова, где все старейшины и даже священники (curas) происходят от сего племени, господствует чистота и порядок, а в устройстве бамбуковых зданий и в разведении дерев и кустарников перед сими домами находишь естественный, изящный вкус, поражающий и радующий путешественника. Нельзя также не полюбить простосердечных людей, пользующихся большим благосостоянием в сей стране. Тагалийцы, некогда завоевавшие Филиппинские острова, принадлежат к племени островитян Южного океана. Добродушие, составляющее отличительное свойство сего, одаренного от природы редкою красотою поколения, гостеприимство и правдивость, вероятно, порожденная в нем христианскою верою, служат сему народу величайшею честью. Они живут патриархально целыми семействами в пространных зданиях (разумеется, из бамбуковой трости) и оказывают старшей хозяйке в доме величайшие почести. Вообще жены тагалийцев любезным своим простодушием приобрели некоторое господство над мужьями.

Жители Манилы отличаются большою набожностью. Если при захождении солнца колокол подает знак к молитве (orazion. — Oracion. — В. М.), то все прохаживающиеся по улице останавливаются и снимают шляпу, а тагалийцы внутренних областей преклоняют даже колени и, обратясь лицом к хозяйке, воссылают к Богу громогласную молитву.

После сего все встают и желают друг другу, каждый на своем наречии, доброй ночи. К иностранцу, которому всегда отдают лучший свой покой, приходят они и, став на колени, восклицают: «Покойная ночь!» В больших поместьях (haciendas) богатых испанцев я часто видал, как вся домашняя челядь в несметном множестве приходила к своему барину и, целуя на коленях его руку, восклицала со всех сторон: «Buennas noches, Sennor!» Это священный обычай, которого никто не смеет нарушить. Вообще обряд молитвы (orazion) строго наблюдается у всех народов испанского происхождения. Нередко, посреди самых шумных собраний народа, на больших площадях Южной Америки, на хребте Кордильерских гор, на таких высотах, до которых не доходят облака в нашем отечестве, в знойной Бразилии, равно как и на отдаленных островах Китайского моря, заставал нас, так сказать, звук молитвенного колокола. Тогда со всех сторон раздается: «Орацион, орацион!» (Орасион! — В. М.). Все останавливаются, и только гармоническая игра колоколов с отдаленных башен города прерывает всеобщее молчание.

Невзирая, однако, на природное свое добродушие, тагалиец ненавидит испанца и, встретясь с ним, бежит от него, как от человека, одержимого чумою. Только тогда, когда добрые сии люди узнали, что я не испанец, встретили они меня с радушием и гостеприимством.

Первая наша поездка из Манилы была в самую северную часть области Тондо. Мы отправились туда вверх по Рио-Пазиг (реке Пасиг. — В. М.) на легком индийском судне, именуемом банка. Более получаса пути вверх по реке тянутся сельские домики жителей Манилы, построенные все из камыша подле самого берега реки. Ряды роскошных пальм, сменяясь с исполинскими бананами и самыми пышными цветами обеих Индий, придавали сему краю истинно райский вид. В самой реке, перед каждым домом, сделаны из бамбуковой трости заколы для охранения купающихся от речных чудовищ. Берега усеяны прекрасными травами и папоротниками. Миновав сельские домики, видишь по обеим сторонам реки плодороднейшие поля, покрытые сарацинским пшеном и сахарным тростником, со всех сторон мелькают деревни с великолепными монастырями и прекрасные леса бамбуковой трости (Bambusa arundincea). Богатая страна сия очень многолюдна: мы встречали на пути своем большие селения: с. Мигуэль (Сан-Мигель), Пандакан, Санта-Ану (где в сухое время года ведет через реку Пазиг бамбуковый мост), далее Сан-Педро, Макати, Гвадалупу и Сан-Николас, где несколько рукавов реки сливаются из самых различных направлений. Здесь прекращается вулканическая область и исчезает туф, покрывающий всю страну на юг и восток от Манилы.

Близ большой деревни Пазиг впадает в реку сего ж имени — река де Сан-Матео, которая в сие время года была очень быстра. Мы поплыли вверх по оной и нашли, что, начиная от сего места, более и более исчезает владычество человека. Здесь начинаются непроходимые бамбуковые леса, и деревни Сан-Матео и Балете суть последние в сей стране тагалийские селения. В сих двух деревнях видели мы обыкновенную пальму, растушую подле кокосовой пальмы. Через узкие дороги положены во многих местах перекладины, на которых водятся обезьяны. Кроме породы Cercopilhecus, мы видели здесь еще двух обезьян из внутренности страны, о коих не имеем еще никаких сведений. На окружающих деревьях сидели в бесконечном множестве попугаи. Мы застрелили здесь двух buceros (птица-носорог) и собрали множество прекрасных насекомых и растений. В одну ночь я видел вершины бамбуковых тростников, освещенные на вышине от 40—45 футов фосфорическим сиянием тысячи блестящих насекомых, — зрелище необыкновенное и очаровательное!

Целью сего путешествия было посетить большую пещеру близ Сан-Матео, о которой до сего времени еще не доходило до нас сведений. Она лежит в нескольких часах поверх деревни Балете, в одной из прелестнейших стран в свете. Посещение сей пещеры было соединено с большими трудностями, не только по причине переправы через реку Сан-Матео, которая там с ужасным ревом низвергается по утесам, но и потому, что индейцы противопоставляли нам всевозможные препятствия, чтобы удержать нас от исполнения нашего предприятия: они говорили, что если нам и удастся переправиться через реку, то мы найдем в пещере больших змей и злых чародеев, что вся пещера наполнена водою и проч. Но все сии представления никак не подействовали. Двенадцать индейцев взялись перевезти нас со всею свитою и поклажею через реку. Они принадлежали к племени октасов (вероятно, аэта. — В. М.), которые живут на горах, пользуясь совершенною независимостью. Они весьма крепкого сложения, ходят почти нагие и на перевязи носят на спине большой нож (cuchillo). Между тем как мои люди приготовляли кушанье и варили рис, заступающий здесь место хлеба, индейцы, срубив несколько бамбуковых стволов, построили плот длиною около 30 футов, на котором мы и совершили переправу. Индейцы бросались в быстрые волны, чтобы вести веревки (сплетенные из разных стелющихся растений) от одного утеса к другому. Счастливо перебравшись на другую сторону, мы взлезли на крутые, покрытые разновидными растениями пригорки, и достигли отверстия пещеры.

Пещера Сан-Матео принадлежит, может быть, к величайшим в свете. Она находится в известковом утесе и внутри, подобно всем пещерам сего рода, покрыта капельниками (сталактитами. — В. М.). Миллионы летучих мышей (из рода phylostoma) были встревожены нашим приходом, и многие при сем случае лишились жизни. И подлинно, шествие наше уподоблялось как бы адской процессии. Нагие индейцы несли перед нами большие пучки сухого бамбукового тростинка, служившие нам вместо факелов. Более двух часов шли мы по сей обширной пещере, как вдруг, к величайшему моему сожалению, остановлены были небольшою рекою, образующею красивый водопад. Шум его падения уже издалека поразил нас и придавал еще более ужаса в сем глухом месте. Между тем как извне температура воздуха была 25°, вода в сей подземной речке имела только 19°, и сия температура вместе с увеличивающеюся глубиною ручья заставила нас, после тщетной попытки, возвратиться из пещеры.

Я не сомневаюсь, что в ней находятся остатки допотопных животных, хотя я и не нашел их в намывных слоях извести. Полая вода в сие время года препятствовала предпринять здесь разрывания. Впрочем, пещера лежит около 600 футов над поверхностью моря.

Спустя несколько дней по возвращении моем в Манилу я предпринял путешествие к большой лагуне (озеру. — Оз. Бай. — В. М.). Дорога туда также идет по реке Пазиг до деревни сего имени; далее же, до самой лагуны река состоит из нескольких ручьев, взаимно соединяющихся и образующих как бы естественный канал для стока воды из лагуны в реку де Сан-Матео, которая от места соединения принимает наименование Рио-Пазиг. Богатые селения поблизости сих вод много занимаются разведением уток. Жители кормят их маленькими улитками и речным илом. По прошествии двух или трех лет откормленные таким образом утки дают по яйцу в день.

Благосостояние и довольство жителей, богатство прозябения (см. прим. на стр. 66) и красота самой природы делали нам местопребывание в сей стране одним из самых приятнейших. Особенно не изгладятся из моей памяти те дни, которые я провел в поместье Гати-Гати, где мы были приняты с величайшею ласкою одним французом, женатым на испанской маркизе. В середине большой лагуны лежит вулканический остров Талин (Тааль. — В. М.), столь изобильно покрытый прозябением, что мы в немногих только местах могли пристать к оному. Плывя близ самого берега, мы заметили много дичи, а особенно так называемых летучих собак (Pteropus javanicus Lesch. P. edulis Esch.). Мы встретили их на небольшом острове, неподалеку от Талина. Они висели на ветвях дерев, заслоняя самые листья. После нескольких выстрелов они поднялись с ужасным воем и окружили нашу лодку; но через несколько времени обратили полет свой к другому ближнему острову. Стая, которую мы принудили к бегству, состояла, может быть, из 10 000 штук. Птицы сии не только гнусного вида, но и самый крик их противен, и вред, который они причиняют жителям, неисчислим. Уже издалека они чуют созревшие плоды и, нахлынув на них ночью, все поедают. И здесь, как и везде, где природа расточительна в своих дарах, летучие мыши, обезьяны, ящерицы, муравьи и саранча часто в одни сутки истребляют то, что могло бы целые месяцы служить множеству людей пропитанием. Однажды, возвращаясь из гор, мы видели здесь несметные, затмевавшие солнце стаи саранчи. Несколько тысяч из них налетели на сахарную плантацию, через которую нам надлежало пройти, и нам невозможно было продолжать путь свой, пока мы не привели в движение сих неизвестных гостей. Большие озера в окрестности весьма изобилуют земноводными и разными водяными чудовищами. В лагуне водится настоящий кайман (род крокодила) в 24 фута длиною. Самка его имеет 25 футов длины. Одно животное, убитое во время моего пребывания в Луконии, имело в желудке своем до 175 фунтов и 4 лошадиные ноги. Голова его весила 240 фунтов. Здесь водится также прекрасный трионикс (testudo ferox?) от 60—80 фунтов весом и даже огромная, еще неописанная, пила-рыба. Удавы встречаются довольно часто, и я сам имел змею сего рода в 22 фута длины.

Число подданных испанского правительства на всех Филиппинских островах простирается ныне до 2 400 000 человек. Собираемый с них королевскою казною в Мадриде доход едва составляет 90 000 пиастров. Но торговля островов с каждым днем распространяется. Ежегодно приходят в манильскую гавань от 60 до 70 больших судов, и 630 малых судов занимаются внутреннею торговлею. Сахару вывозится уже несколько лет сряду более чем на 120 000 — 130 000 пикосов, или более 17 1/₂ миллиона фунтов. Индиго, не отличной доброты, отпускается до 1 300 000 фунтов, цигарок — 4500 ароб (по 25 фунтов каждая); а рому 19 000 галлонов. В 1818 году из Манилы вывозили только 14 450 пикосов сахару. Регулярные войска на филиппинских островах состоят ныне из 7000 человек, из коих едва ли 400 человек европейских войск. 16 октября мы, оставив манильскую гавань, опять поплыли в Китай».

Сравнив сей отрывок о Филиппинских островах с изложенным в последних главах сего творения, читатели удостоверятся в справедливости замечаний автора.

3. Китайское войско

В дополнение к описанию китайских войск, находящемуся на странице 253 (сноска 18), можно еще прибавить следующее, которое недавно сообщено было публике в «Северной пчеле» почтенным соотечественником нашим г. Леонтьевским, долгое время жившим в Пекине. Надобно заметить, что китайцы отечество свое называют Дайцин.

«Ежегодно бывает большой смотр 24 дружинам, расположенным в Цзин-чене (дайцинской столице, которую еще доныне неправильно называют Пекином), и производится на поле Янь-шень-ва на северо-востоке, в шести русских верстах от упомянутого города.

День смотра назначается самим гуандием (государем), обыкновенно в первых числах ноября. Поле Янь-шень-ва очень пространно. Оно защищено с севера цепью высоких гор, простирающихся от запада к востоку, и бывает засеяно хлебом, который ко времени смотра войск весь бывает убран. На сей смотр назначаются поочередно те воины дружин, которые в предыдущем году не были на оном. О назначении гуандием сего смотра в третий день ноября я узнал от албазинца, числящегося в маньчжурской дружине желтого знамени с красною каймою, Эргэчуня. Он, как крестник мой и переписывавший нужные для меня бумаги на китайском и маньчжурском языках, жил при мне в Российском посольском подворье. Мы условились ехать на место смотра войск ночью. Кому не покажется любопытным видеть дайцинское войско, только однажды в году собираемое в столь великом количестве! Я воображал, что глазам моим представится устройство, порядок, точность и красота движений сих войск, хотя не в таком совершенстве, в каком я привык видеть оные у нас на святой Руси; но все-таки думал увидеть по крайней мере некоторую азиатскую пышность в вооружении и одежде собранных на поле ратников. С такими мыслями, а еще более с намерением посмотреть то, что редкие из европейцев могут видеть, и слабым рассказом передать своим соотечественникам, я приготовился ехать и, выпросив на сие позволение от начальника миссии, нанял через слугу извозчика и сказал нашему дворнику, чтоб он отворил ночью ворота. В полночь извозчик въехал в подворье и дожидался нас, пока мы напились чаю и оделись. В 2 часа пополуночи мы выехали и при лунном свете шагом тащились по замерзшей грязи в улицах, никого совершенно не встречая. Одни только будочники (кань-узе-ди), сидя в своих лачужках при слабом свете ночников, постукивали палками в долбишки. Слыша стук повозки, по бугоркам замерзшей земли переваливающейся с боку на бок, они полагали, что едет какой-либо чиновник, и потому стучали чаще и больше, показывая тем, что они бодрствуют. Некоторые из них при проезде нашем мимо их окликивали нас: шуй (кто?). Но обыкновенно на сие ответа никто не дает. Вдоль стены, окружающей дворцовый кремль, мы доехали шагом до улицы Ань-дин-мын-дацзе, названной по имени городских ворот Ань-Дин (мира), к которым она ведет прямо. На сей широкой улице мы увидели воинов, поодиночке идущих, и чиновников, едущих в одноколках (че) к месту смотра. Некоторые из ратников несли в руках луки и стрелы; другие имели на плечах весьма малые ружья; а третьи, вероятно, лишь для счета, шли с пустыми руками. У городских ворот Ань-дин составляющие стражу, с бумажными фонарями в руках и с таковыми же на больших треножках, осматривали выходящих и выезжающих через одну отворенную половину ворот, между тем как другая была затворена. В ночное время люди, служащие могут выезжать из города в таком случае, когда имеется в виду приказание о безостановочном их пропуске, но в сие время никого, ни под каким видом не впускают в оный; и наоборот, впускают лишь одних служащих в город, в случае если будет приказано, и уже в то время никого, ни под каким предлогом не выпускают из оного. Так и в сию ночь внутри города при внутренних и вне стены городской при внешних воротах (находящихся в стене, образующей полукружие перед главными воротами, и обращенных на запад) несколько стражей внимательно замечали выходивших и выезжавших и даже, подобно досмотрщикам, заглядывали в повозки. От сих ворот по тесным улицам мы доехали до места Янь-шень-ва. В открытом поле, от востока к западу, представился нам ряд больших фонарей с наклеенными на них из красной бумаги китайскими надписями, означающими названия тех дружин, коих воины должны были собираться на сем месте. Фонари сии висели на длинных шестах, воткнутых перед каждою дружиною, начиная от востока, с дружины красного знамени. Воины, столпившиеся около сих фонарей, казалось, собирались и становились по своим местам. Повозка наша остановилась на западной стороне насыпного из земли кургана, на котором стояла большая, синею китайкою покрытая палатка, обращенная на север. На западной и восточной сторонах сей палатки висели на высоких шестах большие бумажные фонари, освещавшие курган. На восточной, западной и южной сторонах, при подошве кургана, поставлены были также покрытые синею китайкою палатки для военачальников (Ду-тун и Фу-ду-тун-ов). Около сих палаток толпились чиновники, воины, продавцы с хлебцами, печеными в подвижных висячих печках (глао-бин), кашицею (цзинми-чжеу) из сарацинского пшена, растущего близ Пекина, хлебцами (мянь-тоу), варенными на железной решетке на парах (китайские пельмени. — В. М.); тут же некоторые земледельцы, с корзинами в одной руке и граблями в другой, ходили и подбирали конский помет. От кургана мы повернули к воинам и, перешед шагов сто, приблизились к орудиям.

Любопытно было для меня посмотреть на сии орудия, которых ныне во всем дайцинском государстве никто не умеет отливать, и дайцинская артиллерия, если только можно ее удостоить сим пышным названием, пользуется лишь орудиями, отнятыми у голландцев в Малой Бухарии, или теми, которые отлиты были на заводах под руководством католических веропроповедников за сто и более лет до настоящего времени. Подошед к сим орудиям, я увидел, что они лежат на деревянных четырехколесных станках и привязаны к ним узловатыми веревками. Это меня удивило; перехожу к другим орудиям и вижу еще более: самые станки связаны такими же веревками, а чугунные и медные пушки, от одного до полутора аршина длиною, обращены были к кургану. Три таковые орудия приготовлены были к пальбе, а другие, по сторонам их находящиеся, были скрыты под покрышками, сделанными из циновок, с намерением ли не обнаружить их достоинства или чтобы сырость воздуха не повредила их, представляю судить о том другим, а я не осмелился более осматривать пушек, дабы не возбудить подозрения в окружающих сии орудия ратниках, которые могли бы от сего узнать, что я любопытный иноземец. Тут же лежали большие литавры, носимые четырьмя человеками на шестах, крестообразно расположенных. Воины начали уже становиться в ряды, за которыми в недальнем расстоянии находились палатки из синей китайки для военачальников. Окинув все сие взглядом, я отправился к моей повозке и ожидал прибытия на курган тех особ, которые будут осматривать войско. На востоке небо начало уже бледнеть; луна потеряла свой блеск и, склонясь к западу, потускла. Фонари у рядов все были спущены и погашены. Наконец, назначенные гуандием для осмотра войск, в носилках, прибыли и вошли в палатку, стоящую на кургане. Главный из сих сановников приказал спустить фонари, висевшие по сторонам. Воины уже стояли в направлении от востока к западу в три очень длинных ряда. Странный звук буреней, у кургана произведенный, повторен был в оных. После сего из трех против кургана стоявших пушек сделаны три выстрела, один за другим. Постараюсь удовлетворить любопытство читателей рассказом странным и занимательным для воина. Признаюсь, я не был при сих пушках, когда из них стреляли, но слышал от тамошних пушкарей, что когда хотят выстрелить из пушки, то кладут в дуло так называемый да-яо, или порох, составленный из большой части угля, смешанного с малыми частями селитры и серы, и грубо обработанный, и на затравку сыплют хороший порох, с большею частию селитры составленный. Когда же от прикосновения из сученой бумаги свитого фитиля к затравке огонь проникает в пушку, в то время да-яо начинает шипеть, а пушка двигаться взад и вперед, и спустя минуту и более после сего огонь вылетает из пушки. Вероятно, и тут то же происходило, но за отдалением я заметил только, что пушки возвышены были под углом 20 и более градусов, как то казалось по огню и дыму, показавшимся после выстрелов. За пушечною пальбою последовала ружейная, но стреляли не все ратники, а лишь один двадцатый, начиная от средины рядов к концам оных; каждый ряд стрелял по очереди; причем оные подвигались вперед при беспорядочном ударении в вышеупомянутые большие литавры. Такая ружейная пальба повторялась до шести раз. Когда же ряды дошли до предназначенного места, тогда все воины подняли общий крик, повторенный раз до пяти. После сего ряды начали отступать, также при беспорядочном бое литавр, производя по-прежнему ружейную пальбу, а возвратясь на прежнее свое место, все производили беспорядочный беглый огонь, причем задние ряды держали ружья кверху под углом 60 или 70 градусов, дабы выстрелами не нанести вреда товарищам, стоящим впереди, и чтобы да-яо не высыпался из дул ружейных, ибо дайцины не знают, что значит прибивать заряд, и даже не имеют в употреблении шомполов. Таким образом сия часть пехоты, состоящая из 20 000 воинов, кончила свои действия. Между тем конница, чиновники и простые воины стояли по правую и левую стороны кургана у главных знамен, расположенных в виде небольших дуг. Конница сия, по данному буренями (улиткообразными раковинами. — В. М.) знаку, переехала на противоположные стороны в совершенном беспорядке: всадники, имевшие быстрых коней, опережали тех, кои, сидя на клячах, едва тащились. Сим бегом заключен был смотр. Сановники, делавшие смотр, отправились домой, а вслед за ними начали расходиться военачальники, чиновники и ратники в совершенном беспорядке. Воины, имеющие ружья, одеты были в голубые китайчатые полушубки, отороченные белою китайкою, и одежда сия отличала стрелков от прочих воинов, не действовавших на смотре, но стоявших в рядах только для счета.

Под названием ружья должно представить себе железное в аршин дуло, толстое и от неупотребления и небрежения почерневшее, прикрепленное к деревянной ложе, без шомпола и курка. Последний заменяется загнутым, раздвоенным железным прутом, в который вкладывается бумажный населитренный фитиль. Сим фитилем запаляется порох на полке, совершенно открытой.

Вот каков был главный смотр дайцинских войск. Я описал его в том самом виде, в каком оный представился мне на поле Янь-шень-ва, совершенно без всяких прикрас».

4. Письмо короля Рио-рио

Просвещенные читатели мои, без сомнения, с любопытством взглянут на письмо короля Сандвичевых островов Рио-рио, сына короля Тамеамехи, писаннное на французском языке секретарем его г. Ривом к блаженной памяти императору Александру I в 1820 году. Хотя секретарь Его сандвического величества и называет себя французом, но слог и орфография письма сего обличают его в противном, и, судя по фамилии его Rives, можно почесть его за англичанина, долгое время жившего в колониях французских.

Я счел нужным напечатать как подлинное письмо короля Рио-рио на французском языке без всякой перемены, кроме исправления некоторых грубых грамматических ошибок, так и близкий перевод оного.

Перевод письма короля Рио-рио к императору Всероссийскому

25 марта 1820 г.

Его Императорскому Величеству ИМПЕРАТОРУ ВСЕРОССИЙСКОМУ.

Государь!

Слыша, что Ваше Величество были всегда весьма добрым и очень великодушным Монархом, я полагаю, что Вы никогда не дозволите подданным Вашим делать зло кому-либо безнаказанно.

Я посылаю письмо сие через посредство находящегося здесь ныне Генерального консула Вашего Г. Добеля, дабы известить Ваше Величество, что Российско-Американская компания поступает весьма неприязненно со Мною, ибо она отправила корабли и людей, с тем чтобы завладеть одним из островов Моих, называемым Вахоо; кроме сего, компания сия утверждает, якобы она купила у короля Томарей остров Атувай; основываясь на сем, она домогается владеть сим островом и требует уплаты за одно судно с грузом, у них разбившееся на Наших берегах. Но поелику король Томарей есть данник Наш, то он и не имел никакого права продавать остров сей; равномерно и требовать вознаграждения за груз, уже проданный, и за судно, которое самими русскими разбито на берегах Наших, весьма несправедливо. Посему Я совершенно уверен, что Ваше Величество выслушаете жалобы Мои и не дозволите впредь подданным Вашим приезжать в виде неприятелей к народу, который всегда желает мира и дружбы с Вашим Императорским Величеством и со всем светом.

Твердо уповая на благость и на величие души Вашей, Я прошу, дабы Мы были друзьями и дабы Ваше Императорское Величество оказали Мне помощь и покровительство Ваше для поддержания власти и престола Моего, оставленного Мне одному отцом Моим Тамеамехою, скончавшимся 8 мая 1819 года.

Не зная Сами французского языка, Мы повелели секретарю Нашему, французу, г-ну Риву, начертать письмо сие, в коем Я прошу Ваше Императорское Величество оказать милость принять оное с тою же уверенностью, как если бы все оно было писано Моею собственною рукою. А чтобы изъявить привязанность, которую Я чувствую к имени Вашему и к славе Вашей, Я дал ныне Генеральному консулу Вашему двойную кану (лодку), изготовленную жителями островов Моих и которую Я прошу Ваше Величество удостоить принять как знак великого почтения и уважения Вашего усердного слуги.

(Подпись) Рио-рио

Король Сандвичевых островов

5. Список китайских слов, в книге сей помещенных, с их кантонским и пекинским произношением и с принятою ныне учеными ориенталистами орфографиею оных

Китайские слова по кантонскому произношению русскими и английскими буквами с их значением — Китайские слова по пекинскому произношению и по принятому ныне правописанию

1. Тичин, или тайчин (Titchin), безмен китайский — Дтачин

2. Омунь (Omunn), название острова Макао — Аомин

3. Цан-тук (Tsan-took), наместник — Дзун-ду

4. Пак-тей-иен или Пи-тей-джин (Pack-Tay-yen, Pe-Tay-djin), два названия кантонского наместника — Бо-да-жин

5. Колао (Colao), странное название Верховного министра Чжун-тхан — Гэ-лао, ныне называется Чуань

6. Ионка, или джонка (jonk), китайская лодка и мореходное судно — Чуань

7. Хонг (Hong), компания купцов — Ханг

8. Фокиен (Fo-kieng), провинция в Китае — Фу-цзянь

9. Пекин (Pekin), столица китайская — Цзин-чен и Шунь-тхань-фу (столица)

10. Чунам (Chunam), особый цемент, которым наклеивают бумагу на чайные ящики — Янь-ляо

11. Цан-Кухан, или Джан-Кухан (Tsan Quahan), кантонский военный губернатор — Джан-гуанг

12. Ту-тонг (Too-tong), вице-губернатор — Ду-тхун

13. Пу-чен-ци (Pou-chen-tse), казначей — Бу-чжен-сы

14. Ан-ча-ци (An-cha-tsi), уголовный судья — Ань-ча-сы

15. Ли-унг-то (Le-ung-to), раздаватель дозволений и паспортов — Лу-инь-дао

16. Пун-юнь (Pun-youn), помощник полицмейстера — Бань-юань

17. Хо-нам (Ho-nam), южная сторона реки кантонской — Хэ-нань

18. Чион, чин, или тунг-чин (Chion, chin, tung-chin), мелкая монета с отверстием в середине — Цянь и Тчун-цянь

19. Таель, или тель (Tael), монета — Лань

20. Сай-си (si-cee) — Си-сы или Инь

21. Сам-чу (Sam-tcheu), крепкий напиток из сарацинского пшена — Цзю

22. Тао-куанг (Taou-kuang), «свет разума», название китайской династии — Дао-гуан

23. Юень-гоей (Youen-goey), первобытное изящество — Юань

24. Тиан-хиа (Tian-hia), поднебесный, или империя — Тьхан-ся

25. Пак-фунг (Pack-fung), северный ветер — Бэй-фынь

26. Фан-куей (Fan-quay), чужие черти, т. е. иностранцы — Фан-гуй

27. Канг-хи (Kang-hi), Юнг-чинг (Young-ching), название правлений богдыханов — Кхан-си, Юнь-чжен

28. Шен-си (Shen-cee), имя области — Шень-си

29. Ванг-еу-по (Wang-eu-po), имя автора, объяснившего священный эдикт — Ван-ю-бо

30. Чеу (Cheu), имя династии китайской — Чжеу

31. Квантонг (Quantong), Квантси (Quantsy), названия областей — Гуан-дун, Гуан-си, а по-ученому Лян-юэ

32. Чулан(а) (Chulan), цветы — Чжу-лань

33. Или (Ily), место на русской границе — Или

34. Нанкин (Nankin), древнее название города — Нань-цзин, а ныне называется Цзяннинь-фу

35. Сун-нин (Soon-nin), праздник Нового года — Синь-нянь

36. Кай-ять (Kai-yat), первый день праздника Нового года, значит птичий день или куриный — Цзи-жи

37. Коу-ять (Cou-yat), второй, собачий день — Гэу-жи

38. Чью-ять (Cheu-yat), свиной день — Чжу-жи

39. Яонг-ять (Yaong-yat), бараний день — Янь-жи

40. Ню-ять (New-yat), коровий день — Ню-жи

41. Ма-ять (Ma-yat), конский день — Ма-жи

42. Янь-ять (Yen-yat), человеческий день — Жинь-жи

43. Ко-ять (Ko-yat), хлебный день — Гу-жи

44. Мо-ять (Mo-yat), день льна — Ма-жи

45. Тоу-ять (Tou-yat), день гороха — Дэу-фу

46. Ять-ють (Yat-youit), первый в году месяц — Юань-юэ

47. Эй-ють (Ei-youit), 2-й месяц — Эм-юэ

48. Сам-ють (Sam-youit), 3-й месяц — Сань-юэ

49. Ци-ють (Tsi-youit), 4-й месяц — Сы-юэ

50. Унг-ють (Ung-youit), 5-й месяц — Ву-юэ

51. Лок-ють (Lock-youit), 6-й месяц — Ло-юэ

52. Цать-ють (Tsat-youit), 7-й месяц — Ци-юэ

53. Пать-ють (Pat-youit), 8-й месяц — Па-юэ

54. Коу-ють (Cou-youit), 9-й месяц — Цзю-юэ

55. Тонг-чи-шан-ють (Tong-chi-shan-youit), 10-й месяц — Ши-юэ

56. Шап-ять-ють (Shap-yat-youit), 11-й месяц — Ши-и-юэ

57. Шап-ей-ють (Shap-ei-youit), 12-й месяц — Ши-элл-юэ

58. Лонг-чу (Long-chu), драконовы шлюпки — Лунь-чуань

59. Фанг (Fang), берегись — Фан

60. Ва-кхуонг (Wa-khuong) фо-шан (Fo-shan), бог огня или дьявол — Хо-шень

61. Тай-суй (Tai-suy), бог-покровитель жатв и планета Юпитер — Тхай-суй

62. Фанг-шан (Fang-shan), бог ветра — Фынь-шень

63. Шинг-шанг (Shing-Shang), Астролог — Синь-сянь

64. Улуссу (Ouloossoo), Русские — О-ло-сы

65. Тей, ча (Tey, cha), чай — Чае

66. Тоу-фу (Tou-foo), кисель из гороха — Дэу-фу

67. Джинсенг (Gin-seng), лекарственный корень — Жинь-шень

68. Хайло-си, труба военная — Хайло-ши

69. Бохя (Bohea), черный чай — Бай-хаа

70. Сингло (Singlo), зеленый чай — Сун-ло

71. Кианг-нань (Kiang-nan), область — Цзян-нань

72. Кианг-си (Kiang-si), область — Цзян-си

73. Ше-кианг (She-kiang) — Чже-цзян

Прочие Китайские слова и имена, в книге сей встречаемые, принадлежат собственно Кантонской провинции, в столице Китайской вовсе не известны, почему мы не могли и произношения оных поместить. А. Дж.

Конец