Помоги проекту - поделись книгой:
Многие из китайцев, кажется, верят бессмертию души и имеют довольно порядочное понятие о будущей жизни; но большая часть тех, с коими мне удавалось о сем рассуждать, имели только темные, смешанные о сем познания. Они большей частью пускались в пустые умствования о том, в каком виде будем мы существовать на том свете и переменим ли внешний образ наш. Ничего не может быть смешнее их суеверия и уверенности, какую они полагают в сверхъестественные действия духов, ведьм, леших и проч., изобретенных горячим воображением, чтоб мучить невежество и легковерие. Собственный мой компрадор старался однажды весьма серьезно уверить меня, что он видел старца в белой одежде с предлинной бородой, прохаживавшегося несколько ночей сряду по двору, ворота коего были замкнуты, и когда он хотел подойти поближе, чтоб узнать, кто это, призрак исчезал сквозь замочную скважину. Компрадор чрезвычайно сердился на мое безверие и удивлялся смеху, с коим принял я рассказ его.
Сверхъестественное влияние, по их мнению, должно быть при всех важных в жизни случаях, и если что-либо такое случится, то немедленно обращаются в
Коль скоро родится младенец, то ему считают уже один год: ибо, по их счислению, от зачатия до рождения проходит 12 месяцев. Все обстоятельства рождения и все необыкновенное, случившееся матери младенца во время ее беременности, старательно записывается, равно и минута самого рождения. Потом родители призывают шинг-шанга, который, написав все сие со тщанием на большой красной бумаге, отправляется в капище узнать от богов, счастливы ли или нет приметы и когда именно они должны сочетать браком новорожденного младенца. Во многих богатых семействах есть домашний астролог, занимающий в то же время и должность учителя при детях; к нему-то обращаются во всех важных обстоятельствах, и его мнение весьма уважают, полагая, что астрологи умеют разбирать древние книги законов, совершенно непонятные для людей обыкновенных; следовательно, шинг-шанги суть люди важные; невежество часто находит им достаточные занятия.
Свадебные контракты заключаются, когда обручающимся не более 4 и до 7 лет. Когда получится решение шинг-шанга, старшая в доме женского пола особа обыкновенно отправляется для начатия свадебного договора с тем семейством, с коим в связь вступить желают. Когда узнают, что предложения отвергнуты не будут, то переговоры ведут открыто и начинают тем, что делающий предложение отправляет подарок, который должен непременно состоять из листов бетеля (чунам) или из приготовленного с известью бетельного ореха, который обыкновенно жуют родители обеих договаривающихся сторон, запивая чаем во время подписей свадебного контракта. Церемония сия необходима, и без оной контракты недействительны. В контракте
Утомительно было бы описывать все комплименты, приглашения, подарки, церемонии и проч., происходящие между договаривающимися сторонами до времени, назначенного для самой женитьбы. Молодой паре не дозволяют разговаривать или даже видеться друг с другом, разве в публичных театрах (где женщины отделены от мужчин), до дня отправления невесты к мужу. Если вступающие в брак богаты, то за несколько дней до женитьбы родственники жениха ходят в богатых процессиях по улицам с музыкой и с подарками для невесты, разложенными напоказ на особых открытых носилках, вызолоченных и выкрашенных. В самый же день свадьбы другая подобная процессия отправляется с подарками ее родителей.
Когда должно отсылать невесту в дом к жениху, то ее садят в богатые вызолоченные носилки, закрытые со всех сторон и замкнутые ключом, который отсылается к жениху. Все носильщики одеты в красное платье. Мне случилось однажды быть при расставании невесты с ее родителями. Ступни ног ее были столь малы, что она не могла ходить, хотя ей уже было 15 лет: ее носила служанка на спине. Вся семья казалась растроганной; женщины плакали навзрыд; отец проливал слезы, и дочь с трудом была вырвана из объятий родительских и посажена в паланкин; сцена сия была весьма трогательна. Родители должны были живо чувствовать некоторое опасение о судьбе их дочери, а она, оставляя кров родительский, не могла не страшиться при мысли, что должна предаться в объятия еще незнакомого супруга и покориться неограниченной его воле. И самое ледяное сердце не могло бы быть спокойным зрителем сей разлуки, которая обыкновенно продолжается до третьего дня после свадьбы. Мне нимало не понравилось сие печальное зрелище и нисколько не дало понятия о счастии, которое должно сопровождать день свадьбы, ибо оно походило более на похороны. Некоторое чувство взаимной привязанности, которое европейцы считают необходимым до свадьбы, китайцы надеются получить по совершении обряда; поелику же случается, что муж имеет решительное отвращение к первой жене своей (ибо она не по его выбору ему досталась), то обыкновенно он бросает несчастную невесту и в разврате и игре ищет развлечений или берет нескольких наложниц. Выбор сих последних уже совершенно зависит от его вкуса; но первая его женитьба, по древнему обычаю, коему он должен необходимо покориться, делается родителями без его согласия.
Может быть, китайские женщины чувствуют при сем случае менее, нежели мы воображаем, ибо воспитание, получаемое ими, не дает им благородных чувствований и мыслей, и то, что нам кажется трудным, для них совершенно обыкновенно. Любовь в Китае не та, что в Европе, т. е. она не облечена той же формой, и у них с любовью сопряжено столь же мало отвлеченных чувствований, сколь редки случаи, могущие возбудить таковые чувства между мужчиной и женщиной. Одно скотское наслаждение должно быть побудительной причиной у народа, не имеющего возвышеннейших понятий и готового всегда потворствовать страстям.
После свадьбы обыкновенно следует несколько обедов у родителей новобрачных для всех родственников и знакомых, и при сем случае, после обеда, невеста показывается гостям вблизи, но никто, кроме ближайших родственников, с нею говорить не смеет. Однажды мне посчастливилось, с тремя другими европейцами, быть приглашенным к обеду такого рода: новобрачный старался особенно показать нам жену свою, держа свечу перед ее лицом: она была прекрасна. После сего он поставил свечу на пол, чтоб указать нам красоту ее малых ног в пять или в шесть дюймов длиной. Признаюсь, мне они не могли нравиться, потому что она не могла стоять на них без помощи двух служанок. Казалось, ей было около 15 лет, но она нимало не была в замешательстве, хотя, по обычаю, глаза ее были опущены вниз, особенно пока мы, европейцы, находились близ нее. Однако ж женское любопытство превозмогло над древним обычаем, и она не утерпела, чтоб не кинуть на нас украдкой несколько взглядов, дабы увидеть, что за звери эти Фан-куэй[48], коих ей, без сомнения, описали как ужасных чертей. Глаза у ней были черные, блестящие, и вообще она была прекраснейшая из виденных мною китайских женщин высшего сословия, кои вообще далеки от того, чтоб быть красавицами. Она была из хорошей фамилии, но небогата; родители жениха избрали ее по красоте: весьма редкое обстоятельство в Китае, где женитьбы всегда основываются на расчетах.
Празднества и обеды сии продолжаются несколько дней и всегда сопровождаются театральными представлениями, доколь все родственники и знакомые не будут совершенно угощены. Театральные представления весьма удобны для хозяина потому, что он не обязан занимать тогда гостей своих разговорами: музыка производит такой ужасный шум, что нет возможности разговаривать. Все украшения и одежды при брачных церемониях должны быть красного, а не другого цвета[49].
Похороны богатых стоят несравненно более, нежели их брачные церемонии. Употребляемый при сем цвет фонарей, украшений и пр. есть светло-голубой, траурные же платья белые с серым. Богатые процессии с музыкой бывают при сем случае, и, как мне сказывали, на одни похороны издерживаются иногда частными людьми от 10 до 15 тысяч пиастров. Если астролог объявит, что, по счислениям его, он еще не нашел счастливого и приличного места для погребения, то по окончании церемонии тело, набальзамированное и положенное в свинцовый гроб, остается непогребенным и хранится в особом освященном месте до отыскания приличного места и счастливого времени. Когда встречают такого рода затруднение, начинаются продолжительные совещания с шинг-шангом, рассматриваются древние книги и писания, приносятся жертвы богам, и таким образом иногда проходит несколько лет, прежде чем на что-либо решатся. Пхан-куэй-куа держал тело отца своего несколько лет, и наконец было решено, чтоб меньший сын отвез в Фокиен и там похоронил оное, что и исполнено.
Во время нахождения гроба в святилище ему воздаются ежегодно те же почести, как бы схороненному. Выбор места для похорон составляет у китайцев один из важнейших предметов совещания, ибо от сего зависят как спокойствие отшедшего в вечность, так и счастье и благосостояние оставшихся родственников. Гробницы богатых требуют весьма больших издержек, занимая большое место, которое должно быть куплено и где строится великолепное здание, долженствующее быть непрестанно поддерживаемо, ибо малейшее в сем небрежение навлекло бы величайшие бедствия на виновных. В Китае живые обитают в низких, болотистых местах, а жилища мертвых занимают местоположения высокие, сухие, открытые, с прелестными видами. Китайские гробницы строятся в виде полумесяца с надписью большими красными буквами; величина гробниц зависит от достатка родственников, но и самые бедные имеют на могилах камень в головах с красной надписью.
ПРИБАВЛЕНИЕ
1. Отрывок из переводов с китайского Г. Кларка (Henry Mattheu Clark)
«В Китае, когда девушка достигнет возраста, в который выходит замуж, т. е. двенадцатого или тринадцатого года жизни, семейство ее обращается к одному из домашних приятелей с просьбой отыскать ей супруга; приятель, на коего возложено сие поручение, является к родителям молодого человека, коего он имеет в виду, и представляет им лист красной бумаги с изображением года, месяца, дня и часа рождения девушки, выдаваемой замуж. Если возрасты молодых согласны, то он получает взамен подобный же лист бумаги с изображением возраста жениха. Тогда только семейства их входят в непосредственное сношение между собой, и, коль скоро они уверятся, что все приличия соблюдены, мать жениха представляется невесте, а отец невесты — жениху. Ни в каком случае жених и невеста, коими таким образом располагают, не должны видеть друг друга.
Когда старейшие в семействах согласятся, то дело уже слажено невозвратно. В день, назначенный для подписания свадебных условий, жених посылает к невесте ящики, наполненные разными конфетами, уборами и драгоценностями, взамен коих он получает обувь и разного рода провизию.
По прошествии некоторого времени, которое не всегда одинаково и простирается от нескольких месяцев до трех и четырех лет, бывает новая церемония. Семейство жениха отправляет в дом к невесте, смотря по состоянию, огромные пироги с изображениями драконов, птиц и пр.; к сему прибавляют нескольких баранов, свиней, гусей и других домашних птиц, также сластей, вина и денег в монете; взамен сего из дома невесты посылают: платья, обувь, шляпы и проч., и тут-то окончательно назначают день, когда все условия свадебного контракта должны быть выполнены.
Наконец наступает день. Жених получает приданое и подарки невесты и посылает за нею носилки разного рода в сопровождении факелов, фонарей, музыкантов и певчих, смотря по богатству его. Она приезжает в назначенных для нее носилках до дверей дома жениха, где он встречает ее и провожает в назначенную для сего комнату. Здесь-то в первый раз снимает она покрывало перед своим супругом, и сюда собираются родственники и знакомые новобрачных, чтоб принять участие в радости сего дня, который оканчивается только тогда, когда присутствующие бросят пук изломанных палочек в знак многочисленного семейства, долженствующего скоро произойти от сего супружества.
На другой день новобрачная убирает себе волосы уже особым образом, предписанным для замужних, надевает красное платье, золотом шитое, и призывает музыкантов. Муж приходит за нею, и они вместе отправляются в храм, чтоб возблагодарить богов, поклониться гробницам предков и изъявить покорность старейшим родственникам. Вечером девицы приходят с поздравлением к преждебывшей подруге их и присоединяются к званным накануне гостям для вторичного пиршества. В третий день новобрачная должна сделать посещение родителям своим, куда является и муж, чтоб отвести жену в дом свой. Здесь собирается общество гостей, одушевленных новой веселостью, и, приветствуя молодую, говорят ей, по случаю нового ее состояния, тысячи разных шуток, кои она обязана сносить и, так сказать, напрашиваться на оные; ибо по обыкновению она должна непрестанно находиться между гостями и отвечать на все насмешки, ей тогда делаемые, дабы показать, что она уже умеет понимать их.
В четвертый день новобрачная вступает наконец в управление хозяйством. Если она из бедного состояния, то уже всем заведует; впрочем, и самая зажиточная обязана приготовлять чай и предлагать оный в сие время родственникам мужа своего.
Таким образом, новобрачные вступили в брак, не имея надобности произнести ни одного слова: они играют совершенно страдательную роль; отец и мать распоряжаются всем, жених же и невеста не имеют тут никакого голоса; за недостатком отца и матери ближайшие родственники заступают их место. Когда же вступают в брак вторично, то уже жених имеет полное право выбирать; вдовы также пользуются сим преимуществом».
2. Обряды, употребляемые при китайских свадьбах (в Пекине)
«Брачный союз не имеет в глазах китайцев той важности, какую мы в нем усматриваем. Это происходит оттого, что у них оный скрепляется только гласностью, с какой происходит свадьба, а отнюдь не обрядами веры или какими-либо гражданскими обязательствами.
Сватовство производится у китайцев таким же образом, как и у нас между низшими сословиями народа. Родители жениха, а более одна мать[50], имея на примете для своего сына невесту, выбирают сваху и посылают ее к родственникам последней с предложением о бракосочетании; здесь сваха старается изобразить жениха в самом лучшем виде, причем почти никогда не избегает лжи. Родители невесты, получив такое предложение, стараются разведать, достоин ли предлагаемый жених получить руку их дочери. Если окажется, что сей брак нисколько не противоречит приличию или, лучше сказать, если жених придется по мыслям родным невесты, то они, давая знать через сваху родственникам первого о своем согласии на их предложение, вместе с тем назначают день смотрин. Иногда, во все сие время, ни жених, ни невеста не знают о намерении своих родных.
В назначенный день мать и другие старшие родственницы жениха едут в дом невесты. Сия последняя, при угощении этих посетительниц, сама подносит им чай и трубки с табаком[51]. Во время сего посещения, желая сколько-нибудь узнать качества и способности невесты, гости стараются как можно более разговаривать с нею, расспрашивая ее о рукоделии и пр. На смотринах сидят обыкновенно весьма недолго. Должно присовокупить, что невеста тогда только садится в присутствии упомянутых гостей, когда они просят ее о том; в противном же случае никак не может этого сделать. Иногда после смотрин мать невесты, желая в свою очередь видеть жениха, приглашает его к себе в дом, но при сем случае ему не показывает дочери.
Наконец, с согласия той и другой стороны назначается день, в который родственницы жениха привозят к невесте подарки, состоящие в головном уборе, кольцах и серьгах. Привозом сих подарков, кои невеста немедленно надевает на себя, утверждается будущее бракосочетание. Иногда все сие делается еще во время младенчества будущих супругов[52].
Для узнания дня и часа, благоприятных для совершения свадьбы, родственники с той и с другой стороны ходят к гадателю.
Между тем как все это происходит, родные невесты готовят ей приданое, которое состоит, так как и у нас, из постели, платья, мебели и проч.
За несколько дней до свадьбы от жениха и невесты рассылаются к родственникам и знакомцам билеты, кои должны быть непременно красного цвета. Посредством сих билетов извещается о будущем бракосочетании с приглашением на оное.
Накануне дня, в который назначено сие торжество, на дворах домов каждого из нареченных супругов делают из циновок большие ставки и в них становят столы, скамейки и табуреты, что обыкновенно берется напрокат. В этот день все те, кои получили приглашение на свадьбу, собираются к жениху и к невесте, смотря по тому, от кого были званы, и приносят денежные подарки. Сии подарки обыкновенно бывают положены в те конверты, в коих рассылались пригласительные билеты. Имя подарившего и количество принесенных им денег непременно записываются для того, чтобы его при подобном случае отдарить тем же самым. Сих посетителей угощают обедом: мужчин на дворе в ставке, а женщин в комнатах. После стола все, исключая близких к дому, расходятся. Все сие происходит одинаковым образом как у жениха, так и у невесты.
По уходе упомянутых гостей из дому последней начинается торжественное отнесение приданого к жениху. Вещи, которые составляют оное, несутся поодиночке, впереди, а за ними следуют в повозках родственники и знакомые невесты. Лишь только поезд приблизится к дому жениха, тотчас сей последний уезжает к своей будущей теще благодарить ее за присланное. Между тем поезжанных (приехавших. —
В назначенное для свадьбы время[53] от жениха посылается за невестой паланкин; сей паланкин[54] сопровождается свахой и некоторыми из знакомцев жениха. По прибытии их в дом невесты, которая к этому времени бывает уже совсем одета[55] и сидит в уединении, сия последняя, поклонившись в ноги родителям и распрощавшись с прочими родственниками и знакомыми женщинами и девицами, садится в паланкин; сей паланкин запирается, ключ от него отдается свахе для вручения жениху, и начинается торжественное шествие.
Впереди несут на палках четырехсторонние клетки, сделанные наподобие фонарей, на коих бывают изображены начертания, означающие
По прибытии таким образом сего поезда к дому жениха, у ворот коего в это время пускают ракеты при музыке особого рода, которая для европейца покажется не очень приятной, паланкин с невестой несут на двор. Тут жених, в присутствии своей матери, выводит из оного за руку невесту, покрытую красным покрывалом[57]. Со двора как молодые, так и гости идут в комнаты, где новобрачный сажает молодую, берет
После сего начинается пиршество. Новобрачные, сидя рядом, пьют вино из двух чарок, связанных красным шнурком[59], меняясь беспрестанно сими чарками. Молодой человек имеет полное право сходить с своего места и потчивать гостей, а супруга его непременно должна сидеть на одном месте до следующего утра. В продолжение сего празднества родственницы новобрачного выдергивают у молодой щипчиками волосы, находящиеся на лбу и на висках.
По окончании пиршества, что обыкновенно случается на следующее утро, гости расходятся, а новобрачные, оставшись с родственниками, подходят к родителям и ко всем старшим, к каждому в особенности, и, став на колени, кланяются по три раза до земли. Тут родные дарят новобрачную разными вещицами, употребляемыми в головной уборке.
Спустя несколько дней после свадьбы отцы новобрачных делают посещение тем особам, кои были на бракосочетании их детей. Что же касается до сих последних, то они вскорости после брака никого не посещают, а первый их выезд бывает через две недели после оного, к родителям молодой. Л-ский».
При сличении сих современных описаний читатели легко усмотрят, что оные весьма между собой сходны, и если представляют какую-либо разность, то сие зависит более от тех особ, кои делали сии наблюдения.
ЧАСТЬ II
ГЛАВА XI
Общее сходство нравов и обычаев разных званий китайцев. — Язык и воспитание. — Трудолюбие и бережливость китайцев. — Должность мандарина нищих. — Характеристический анекдот. — Кантонская полиция. — Проворство и искусство воров. — Ростовщики. — Начало европейской торговли с Китаем. — Запрещения. — Затруднения купцов Хонг
В Китае богатые и бедные, высшего и низшего звания, все соблюдают одни и те же церемонии и обряды; их нравы, обычаи и одежда сходны между собою, исключая различия, естественно происходящего от обладания богатством или от возвышенности звания. Почти все, исключая людей самого низшего класса, даже многие и из сего последнего, умеют читать и писать. Воспитание бедных в некотором отношении в Китае гораздо обыкновеннее, чем в других странах; однако ж, читатель не должен из сего заключать, что китайское воспитание много просвещало ум.
Язык китайский состоит, как говорят, более нежели из 60 000 тысяч букв, или знаков, половина коих неупотребительна, а большая часть остальной половины употребляется только в сочинениях об отвлеченных предметах и в истолковании законов. Из сего легко усмотреть, что число письменных знаков, необходимых в общежитии, не может быть весьма значительно. Человек, знающий от 15 000 до 20 000 знаков, считается весьма ученым, и справедливо, ибо на изучение оных потребна почти половина жизни человеческой. Купцы, лавочники, ремесленники и пр., кои не желают отличиться на поприще литературы, изучают только самые необходимые для их дела знаки; посему-то они часто находятся в необходимости прибегать к помощи
В стране, где прилежный всегда может найти средства жить и где много шинг-шангов, издержки для обучения ребенка нескольким письменным знакам не могут быть значительны или не по силам большой части простого народа. К сему же китайцы вообще понятливы и прилежны и за что раз возьмутся с охотою, тому скоро научатся. Одним словом, они по природе добрый, одаренный способностями народ, который при лучшем правительстве был бы богатым и счастливым. Нельзя, даже и при настоящем правительстве, поживши один месяц в Китае, не удивляться проворству, прилежанию, терпению и умеренности низшего и среднего классов. Китаец, имея несколько пиастров, будет до тех пор работать и стараться, доколе не приобретет столько, чтобы быть навсегда вне нужды. Но между ними также есть много распутных и невоздержанных, хотя по пропорции народонаселения менее, чем в других странах.
Обстоятельства, описанные мною, показывают слабость и недостаток ума в их правительстве, к вящему стыду коего всегда будет относиться и то, что в Китае нет общественных госпиталей или мест для призрения бедных и больных и вообще богоугодных заведений, равномерно и то, что нередко целые толпы нищих от недостатка умирают на улицах!
Никто не имеет права убрать тела сих злосчастных, разве с дозволения мандарина над нищими; посему-то он часто нарочно оставляет перед домами жителей мертвые тела, чтобы вынудить их заплатить ему за дозволение убрать оные.
Нищие ходят толпами от 5 до 20 человек, ударяя в гонги, или тазы, и припевая, особливо когда подходят к лавке или магазину; а купцы, желая избавиться от несносного шума, немедленно выносят им несколько мелкой монеты (каш). Нищие весьма отвратительны, таскаются по улицам почти нагие, покрытые язвами и болезнями; некоторые из них надрезывают тело свое во многих местах бритвами, дабы возбудить сострадание прохожих.
Однажды нищий подошел к дверям моим и лег от изнеможения и голоду, а когда ему подали несколько денег, то он не имел даже сил привстать, чтоб купить себе пищи. Это случилось около 4 часов, и я приказал слугам своим отнести к нему пищи, но они все решительно отказались, ибо в случае смерти нищего они подпали бы ответственности в участии; к вечеру, однако ж, решились снести ему несколько сарацинского пшена, но это было уже поздно: он уже умер. Наутро я послал за мандарином и, не входя в объяснение, как случилась смерть нищего, предложил ему 10 пиастров (50 рублей), чтоб он приказал убрать от дверей моих мертвое тело. Он тотчас согласился, и дело было слажено. Хозяин дома, узнав о сем, немедленно возвратил мне 10 пиастров с изъявлением благодарности, ибо, сказал он, «если бы я просил мандарина о сем, то, вероятно бы, и тридцатью пиастрами не отделался».
С другой стороны, кантонская полиция весьма строго наблюдает за порядком. Вечером в 8 часов ворота каждой улицы запираются, и каждый прохожий должен запастись фонарем, на коем большими буквами означено имя хозяина дома, в коем он живет. Иначе сторожа у ворот останавливают его и допрашивают, откуда, куда и зачем он идет. Во всякой улице есть еще свой особый сторож, независимо от полиции, который утверждается правительством, но получает содержание от обывателей. Сии-то сторожа стоят у ворот и отворяют и запирают оные. Каждый хозяин дома отвечает за всех живущих в оном, что весьма способствует к сохранению полицейского порядка.
При сих распоряжениях, казалось бы, воровства невозможны, но воры в Китае необыкновенно искусны. Большая часть домов и лавок построены в один этаж, покрыты черепицами, без потолков внутри, так что воры, сняв черепицу, опускаются с кровель внутрь и выносят добычу, идя по кровлям домов, устроенных один близ другого, до того места, где сообщники их дожидаются. Таким образом случалось им похищать большое количество товаров неприметно, и даже не разбудив живущих в доме. Впрочем, вероятно, они чаще подкупают ночных сторожей, непрестанно бьющих часы бамбуковою тростью, чтобы показать свою бдительность. Китайцы уверяют, что воры употребляют при сем случае какие-то усыпительные куренья, коими они окуривают внутри дома, открыв кровлю, доколе сонное зелье не окажет, по расчету их, своего действия: оно, говорят китайцы, изливается столь сильно на нервы, что наводит бессилие и сонливость и, несмотря на то, что видишь, как вытаскивают вещи, не имеешь силы воспрепятствовать; после сего слабость остается довольно долгое время. Один знакомый купец рассказывал мне, что его таким образом окурили и что он видел сам, как кипы товаров вытаскивали через кровлю, когда он лежал как полусонный, воображая себе, что видит во сне, и утром только узнал о своей потере. Впрочем, как он был великий трус, то я полагаю, один страх сделал его бесчувственным, ибо известно, что китайские воры умерщвляют хозяев домов, если они противятся их преступным действиям. Посему должно или быть хорошо вооруженным, или быть спокойным зрителем. Если воры входят в дом поодиночке, они обыкновенно бывают совершенно нагие, намазанные маслом, так что схватить и удержать их руками почти невозможно. Их редко ловят, ибо они ходят так искусно, что едва слышны шаги их. По улицам также немало воров, кои днем посещают чужие карманы: мне случилось видеть, что в несколько минут выбрали все из кармана и выворотили оный, не дав даже заметить того хозяину. Многие также занимаются получением и хранением краденых вещей; воры тотчас относят к ним свою добычу, так что если их и поймают, пропажа редко отыскивается, разве заставят их пыткою признаться, куда девались вещи.
В Кантоне множество ростовщиков, дающих деньги под залог вещей. Многие из мелочных ростовщиков принимают и краденые вещи, но те, кои поважнее, на сие не решаются. Они имеют дозволение от правительства, коему за то платят подать, и суть, так сказать, единственные заведения в Китае, заменяющие банки, но они основаны на таких худых правилах, что вместо пользы приносят один вред. Главнейшие ростовщики имеют большие капиталы и дают суммы под залог товаров по условию на известное время и за условные проценты. Они дают только две трети той суммы, в какую они сами оценят товары, или самую низкую справочную цену и требуют огромных процентов, особенно же если заметят, что заемщик нуждается в деньгах. Пятнадцать, двадцать и даже тридцать на сто берут они в случае нужды; а если товары в срок не выкуплены, то делаются собственностью ростовщика.
Случалось, что купец, нуждающийся в наличных деньгах, покупал на кредит товар, который тотчас же закладывал с убытком, чтобы достать наличные, и продолжал сию операцию до совершенного разорения. Игроки также закладывают все, что имеют, чтобы отыграться. В странах, где банки не существуют, ростовщики были бы весьма полезны; но следует подчинить их благоразумным правилам, дабы они не могли притеснять нуждающихся и ускорять их гибель. Если заложишь какую-либо вещь у сих ростовщиков, то дается одна только расписка с означением суммы заложенной вещи и срока, не означая имени хозяина залога; так что кто представит сию расписку, тому и залог выдают, не обращая внимания на то, как ему расписка досталась.
Если мы обратим взор на обширность внутренней китайской торговли и на производимую ими с Индо-Китайскими островами, то нельзя не удивляться, что при всех затруднениях, недостатках и поборах она могла достигнуть сей степени. Причиною сему расположение китайцев к трудолюбию, терпению, постоянству и бережливости и великое народонаселение. Правительство китайское полагает, что народ подобен пчелиному улью и что для получения части произведений его можно истребить половину населения и быть уверенным, что в скором времени оно опять пополнится.
Первые торговые сношения европейцев с Китаем были заведены в Фокиенской, или Фу-дзинской, провинции, в гавани Имуи, где, вероятно, и поныне она производилась бы, если бы тому не помешали поведение некоторых купцов и желание устроить монополию в Кантоне[60], где торговлю тогда же обременили налогами, податями, поборами и наложили на нее ограничения, сопряженные с великими издержками и унизительные для государств, торгующих с Китаем. Китайская компания учредилась вскоре по открытии торговых сношений англичан с Китаем по совету известного Пхан-куэй-куа[61]. Листья чайного деревца сначала были привезены в Европу из Фокиена, где оные называются Тей, откуда произошли и европейские названия the, tea и проч.; в Кантоне же называют оный Ча, откуда, кажется, заимствовано наше русское название.
Подозрительное, боязливое и слабое правительство с охотою приняло предложение о монополии, посредством коей оно могло всегда иметь строгий надзор за чужестранцами и не допускать их до ссор, неминуемо ведущих к войне; а чтоб иметь сей надзор, оно выбрало для сего торговый город Кантон, в коем живет генерал-губернатор, обладающий всеми средствами наблюдать за торговлею и исправнее собирать пошлину. Кроме сего, правительство наложило на сию монополию ответственность за все поступки иностранцев. Сей компании предоставлено исключительное право вывоза и привоза так, что одни только купцы Хонг могут вывозить некоторые произведения страны сей; впрочем, и фабрикантам фарфора и фаянса дозволено отправлять за границу свои изделия. Компании запрещено вывозить: свинец, медь, железо, олово, цинк, золото, серебро, серу, селитру, соль и порох, на нее наложен также исправный взнос в казну пошлин за вывозимые и привозимые[62] на европейских судах товары. Огромный список запрещенных товаров усугубил обманы и лихоимства и сделал контрабанду весьма прибыльным промыслом, столь же безопасным, сколь и честная торговля, особливо если местные начальства задобрены[63]. Полагали, что монополия дает все средства компании Хонг производить торг без соперников, но вышло совершенно противное от бесчестного поведения ее членов: они, будучи небогаты, под видом своих вывозили товары, принадлежащие лавочникам, для получения от них наличных денег на уплату пошлины, которой правительство не требует с них прежде истечения 12-месячного срока. План сей много повредил компании Хонг, ибо иностранцы могут покупать у лавочников товары дешевле, нежели у компании, и вывозить оные через посредство небогатых членов Хонг.
Закон, дающий власть отцу над детьми, повелевает также, чтобы по смерти его оная переходила к старшему сыну, если он совершеннолетний; если же нет, то к дяде или к ближайшему родственнику мужского пола с отцовской стороны. В случае болезни или бедности родителей дети обязаны содержать их. Сыновья часто, женившись, остаются жить в отцовском доме и дают часть выработки своей на содержание всей семьи вообще; таким образом, благовоспитанные сыновья живут вместе по смерти отца под начальством старшего брата многие годы; иногда они ссорятся при разделе имения; в ссору сию вмешиваются часто и племянники, усугубляя сим несогласие, особенно если умерший был богат и оставил много наследников.
ГЛАВА XII
Китайцы путешествуют весьма редко. — Привычка хвастать. — Причина недостатка народного величия. — Частная разность в одежде и общее сходство оной. — Архитектура частных зданий. — Украшения садов. — Иллюминации и потешные огни. — Плоды и овощи. — Рынки и съестные припасы. — Способ приготовления сои. — Сладкие закуски
Я не заметил, чтобы китайцы имели порядочное понятие о своем государстве, хотя они весьма любопытствовали знать, что происходит в иностранных, и в большом кругу знакомых моих нашлись только двое или трое, бывавших в Пекине. Должностные люди и купцы, перевозящие товары на продажу, суть почти единственные путешественники, число же странствующих собственно из любопытства весьма ограниченно: вероятно, строгая внутренняя полиция не дозволяет поездок для удовольствия, кои, не имея определенной цели, могут казаться неблагонамеренными; впрочем, если начать делать в присутствии китайца какие-либо невыгодные для его земли сравнения, он тотчас станет уверять (хотя бы сам ничего не знал), что все находится в отлично-превосходном устройстве в целом Срединном[64] государстве. Когда английские войска находились в Макао, хотя многие китайцы присутствовали при военных эволюциях, но их нельзя было уверить в превосходстве наших стратегических средств; они оставались при своем мнении, что их луки, стрелы и пищали несравненно лучше и удобнее. Один из них с жаром уверял меня, что в одной отдаленной провинции Китая находятся великаны, кои одним ударом своей секиры могут сразить целый отряд европейцев.
Ясно видно, что китайцы, не имея ни бодрости духа, ни твердости характера, соединенных с телесною силою и решительною храбростью, какими отличаются европейцы, не могут быть великим народом, способным к важным предприятиям. Они, напротив того, по природе слабы: к сему много способствуют религия, нравы, обычаи и законы, кои препятствуют развитию благородных чувств; но если с сею слабостью соединены добродушие, прилежание, воздержание и неутомимость, как мы сие видим в китайцах, то нельзя не пожалеть об них.
Я сказал, что в разных провинциях Китая говорят разными наречиями, хотя книжный язык везде одинаков. Случается в Макао, что португалец служит переводчиком при разговоре двух китайцев, одного из Кантона, а другого из Чин-чу (уезд в Фокиен), особливо если они не умеют писать.
Одежда хотя частию и различна в разных областях, но имеет общее сходство, равно как и очерк лица: европеец только после долгого пребывания в Китае может видеть разность в их физиономии, одежде и обычаях. Но сначала, взглянув на толпу, все китайцы покажутся похожими, тем более что все носят длинные волосы и имеют половину головы выбритою.
Большая часть домов в один этаж, а принадлежащие нижнему классу весьма бедны. Жилища богатых состоят из множества больших и светлых комнат, с окнами для света и воздуха; окна сии бывают всегда или с фасада или с задней стороны, но почти никогда с боков. Дома окружены богатыми и обширными садами, кои украшены искусственными прудами, горками, каскадами, разными беседками, мостиками, дорожками и проч.
В украшениях и устройстве садов китайцы превосходят все прочие народы. Посредством вьющихся дорожек сады их кажутся вдвое большими, чем действительно. Бесчисленное множество цветочных горшков, содержащих в себе многоразличные виды прекрасных астр, ими весьма уважаемых, расположены в виде лабиринта, из коего трудно выпутаться без проводника. У них есть несколько сортов астр, особенно один, совершенно белый, величиною с розу, с длинными висящими лепестками. Китайцы употребляют сей цвет вместо салата и считают оный большим лакомством. Когда астры бывают в полном цвете и расположены искусно вокруг воды, а дорожки и аллеи хорошо освещены ночью разноцветными лампами, китайский сад можно сравнить с очарованными местами, описанными в арабских сказках.
Иллюминации и потешные огни приготовляются китайцами с великим искусством. Фейерверки весьма часто употребляются, особенно один род оных, называемый барабаном; они любят показывать его иностранцам, так как он весьма красив и занимателен. Он имеет форму барабана, но гораздо больше, внизу открыт, а вверху закрыт, с фитилем в центре. Барабан вешают на шест в полторы сажени длиною; когда зажгут фитиль, изнутри выходит вид сухопутного или морского сражения и горит весьма красиво; когда сие кончится, зажигают другой фитиль, и новое представление является под барабаном, и так представляют до пяти и даже до семи разных видов. Все сие сделано из бумаги и бамбука самым удивительным и искусным образом. Это лучший из всех китайских потешных огней.
Поелику у китайцев столь хорошие сады, то читатели должны заключить, что там много и хороших плодов: и действительно, в Китае столько фруктов, что на оные обращают несравненно менее внимания, чем в других странах. Почти в каждый месяц поспевают там различные плоды, но более уважаемые из оных суть: апельсины, мангосы или личи, также разного рода груши, персики, абрикосы, сливы, ананасы, арбузы, бананы, плантаны, лонганы, вампизы, гуары, джанки, шадоки, фиги[65], виноград и проч.
Апельсин иногда стоит не более одного каша и бывает всегда очищен, ибо кожа оного стоит более самого апельсина, употребляясь на медикаменты. Продавцы весьма искусны в чищении оных. Фрукты разложены по улицам на скамьях, и у каждого сорта поставлена бамбуковая палочка с означением цены, так что молено брать и есть, что угодно, а потом положить деньги на стол и, не говоря ни слова, отправиться. Овощи также продают, а иногда и носят по улицам, но большею частию оные продаются на вес. Покупщик весит сам для себя на принесенном с собою
По улицам видны всякого рода ремесленники, как-то: переходящие кузнецы, сапожники и пр.; разносчики рыбы и мяса ходят беспрерывно по улицам. Рыбу носят живую в ведрах на коромысле. Сим способом китайцы все носят, и если им нечего в одно из ведер положить, то для равновесия они кладут туда камень. В предместьях Кантона, сверх того, есть несколько больших рынков, малые же видны почти на каждой улице. Свинина есть любимое мясо китайцев; да я и не удивляюсь предпочтению их, ибо оное в Китае несравненно нежнее всех прочих мяс. Сначала иностранцам оно не нравится, ибо слишком жирно. Китайцы столько же пекутся о своих свиньях, сколько и о детях. Кроме вареного риса и воды, свиней ничем не кормят (я говорю о назначаемых на убой): их держат в стойлах, моют ежедневно, даже и по два раза в день, и выскребают начисто; сим сохраняются они в здоровье и скоро жиреют. Увидев, сколь чисто животные сии содержатся, я уже не имел к свинине отвращения, которое я сначала чувствовал, и стал предпочитать оную всякому другому мясу. Хорошую говядину можно только иметь в Вампоа, в Кантоне же нет, а баранина весьма дорога. Говядина стоит около 80 коп. ассигнациями за фунт, а свинина 90 коп. и рубль. Баран большого рода с толстым хвостом, каковые водятся на мысе Доброй Надежды, откормленный, стоит от 17 до 25 пиастров каждый, т. е. до 100 рублей. Их пригоняют из северных провинций и откармливают в Кантоне.
Домашние птицы в Кантоне весьма хороши, особливо каплуны, кои стоят от 4 до 5 рублей каждый; но они бывают весьма велики и весят от 7 до 9 фунтов. Индейки дороги, потому что климат им вреден; особая болезнь, похожая на оспу, обнаруживаясь на головах индеек, истребляет великое их число. Индейка стоит от 20 до 40 рублей. Гусей и уток весьма много, и они дешевле других птиц. Китайцы большие охотники до соленых утиных яиц, почему огромные стада уток содержат в закрытых лодках на воде. В одной лодке бывает их от 1000 до 1500 штук; за ними ходят не более 2 или 3 человек; они их пасут, как овец, днем на пашнях сарацинского пшена. Птицы сии удивительно послушны и по данному знаку тотчас сходятся и переменяют место или отправляются в лодку. Лодки сии весьма широки, с палубою в средине, которая переходит через края лодки на 5 или на 6 футов, занимая две трети всей длины. Вокруг, с внутренней стороны палубы, устроены в два этажа гнезда, где утки кладут яйца. К ночи их зовут домой, и они прибегают, услышав знакомый голос хозяина. Вот тут начинается большая суматоха и кряканье между ними; каждая старается первой попасть на доску, которую опускают с палубы, и оставшихся последними трех или четырех уток всегда секут маленькою плеткою, чтоб выучить их быть вперед проворнее. Я спрашивал хозяев, часто ли у них пропадают утки; они отвечали мне, что весьма редко и что они весьма послушны, и если которая отстанет от стада, то, услышав зов, тотчас прибегает. Ремесло сие весьма выгодно, ибо все китайцы очень уважают утиные яйца; меня уверяли, что песочные бани употреблялись с пользою для вывода уток. Я заметил, что рыбаки на рейде Макао употребляли большое количество сих яиц. Они обмазывают белком яичным сети, отчего оные в воде блестят, а желтки солят для употребления в пищу. Дикие утки, гуси и пр. ловятся в изобилии, но имеют особый вкус. Гусей ловят силками на рисовых полях; уток же ловят сетями, кои развешиваются на шестах близ прудов, кои они посещают ночью. Два человека стоят на концах в готовности, и только что птицы прилетят, они разом опускают сеть и берут всех живыми. Их потом садят в корзины и содержат в темноте; кормят же рисом в шелухе, называемым китайцами
Мало есть городов, снабженных лучше Кантона жизненными припасами, несмотря на это, Кантон есть самое дорогое место жительства на Востоке для европейца; сие зависит частию от множества местных начальств. Все прислуживающие или имеющие сношение с иностранцами, будучи обязаны давать большие взятки мандаринам, разумеется, берут столько с европейца, чтобы покрыть сию издержку и получить себе прибыль. Кроме сего, торговцы, пользуясь сим случаем, обманывают иностранцев везде, отговариваясь тем, что мандарины их выжимают (техническое выражение китайцев). Если спросите перевозчика или другого, зачем берет он с вас так дорого, единообразный ответ его состоит в том, что он обязан платить мандарину. Одним словом, за всякое движение в Кантоне Фан-куэй должны платить, и, можно сказать, они живут там, как в обширной тюрьме, под надзором целого народа, присматривающего за их поступками.
Некоторые из миссионеров, кои были изгнаны из Пекина, уверяли меня, что они там пользовались большею свободою, чем европейцы в Кантоне. В то же время они признавались, что знакомство их ограничивалось только кругом среднего состояния, к высшим же и богатым доступ был весьма труден, особливо же к служащим мандаринам.
Китайцы любят рыбу, которая в Кантоне весьма изобильна и составляет дешевейшую пищу. Они прилагают большое старание к содержанию и размножению в прудах карасей, карпов и проч., кои бывают весьма жирны и вкусны. Почти все хозяева, у коих есть сады, имеют и пруды, рыбою наполненные.
Особое кушанье, до коего китайцы всех состояний охотники, называемое
Мяса вообще употребляют мало, и оное служит почти только приправою к рису, коего простой народ съедает два или три блюда разом. Рис должен быть весьма питателен, ибо носильщики хлопчатой бумаги, работающие непрестанно, кроме риса и овощей, ничего не едят.
Варенья и конфеты весьма употребительны в Китае; но только два сорта можно с удовольствием употреблять — это имбирь и ананас; прочие же так сладки, что заглушают вовсе вкус плода или ягоды.
ГЛАВА XIII
Высокомерие местных начальств. — Политика Пекинского двора. — Иногда снисходительна к иностранцам. — Пожар на корабле «Альбион». — Погибель оного. — Я покупаю днище сего корабля. — Способ поднятия оного со дна морского. — Индеец Хормаджи. — Удивление китайцев. — Продажа частей корабля. — Взятки мандаринов. — Происшествие с разбойниками. — Сражение корабля «Катахуальпа» с разбойниками. — Оказанная, мною помощь. — Капитан Белль. — Капитан Стерджес. — Его признательность. — Странный поступок хозяина корабля[67]
Местные начальства в Кантоне оказывают всегда гордость и напыщенность в сношениях своих с иностранцами: поведение сие кажется как бы одним из правил их политики и принятою системою Пекинского двора для принуждения иностранцев иметь почтение к правительству, которое не может не чувствовать своей собственной слабости. Китайцы, зная совершенно, сколь европейцы дорожат своею с ними торговлею, употребляют для достижения своих намерений высокомерное обращение, неприличные речи, угрозы, а иногда и явное даже презрение; и все это потому, что еще никто не вздумал дать им порядочного урока. При всем том в некоторых обстоятельствах, где иностранцы были совершенно в их власти, особливо же, когда дело было им хорошо объяснено китайскою компаниею, мне случалось видеть, что они соглашались без малейших усилий. Однажды большой корабль, с лишком в тысячу тонн, «Альбионом» называемый, прибывший из Бомбея под командою капитана Робертсона, нагрузился в Вампоа и принял для перевозки несколько сот тысяч пиастров монетою от китайской фактории в Кантоне. Едва только деньги были нагружены, как корабль сей, стоявший на якоре посреди многочисленного флота купеческих судов, вдруг загорелся. Все усилия к спасению корабля остались тщетными; почему все старание приложено было к охранению сей важной суммы денег, которая, за исключением немногих тысяч пиастров, и была благополучно доставлена на берег. В днище же судна прорубили отверстие, обрубили якорные канаты и пустили оное вниз по течению. Доплыв до нижней части Вампоа, судно ударилось о землю и, повернувшись на бок, пошло на дно. Сим огонь был на той стороне потушен; но другая сторона горела, и мы, употребив все усилия, наконец залили оный. Имея под командою моею баркас с пожарною трубою, я оставался при горевшем судне для спасения некоторых вещей из груза по просьбе капитана, который был болен.
Корабль сей принадлежал богатому парсийскому коммерческому дому[68], один из хозяев коего, именем
Вследствие такового обещания я купил оный; все же знакомые мои, смеясь надо мною, говорили, что никогда не достану его из-под воды; многие даже предлагали мне биться об заклад, и я выиграл их деньги. Через 24 часа по заключении условий о сей покупке Хормаджи принес мне чоп, или дозволение, и я тотчас начал работу. Осмотрев свою покупку, я нашел, что один бок еще совершенно цел и что во время отлива и маловодия порты верхнего дека видны; нижние же порты были заделаны, когда судно грузили. Сначала я нанял двух китайских водолазов, которые, спустясь, заткнули прорубленные отверстия пенькою и забили листовым свинцом; сам же между тем с рабочими заколотил порты верхнего дека кожею и замазал внутри синею глиною, которая в Кантоне, хотя мягка, но в воде не распускается и оной противостоит. Другие нанятые мною восемь работников действовали своими цепными деревянными насосами, кои хотя так устроены, что выбрасывают воду только под углом 45°, но по настоящему положению на боку судна могли удобно выкачивать оную. К сим я приобщил те корабельные насосы, которые оставались еще целы. Когда же вода была на убыли, я укрепил снаружи вокруг корабля острыми ершевидными гвоздями особый трос[69], к коему привязал ряд пустых бочек, и тотчас, когда следующий отлив оставил сухое место для рабочих, приказал начать действовать насосами; через восемь же часов после сего корабль уже всплыл и стал на якорях. Хотя в нем еще оставалось большое количество воды, но оная была драгоценна, потому что часть груза составлял сахар в мешках, который весь растаял, и остававшаяся вода сделалась совершенно сладкою; почему китайцы охотно покупали оную для приготовления рому. Главный мой китайский работник, весьма сметливый и проворный парень, производил сию продажу и, сложив весь остаток груза в одну кучу, приискал покупщиков. Корабельные мачты, срубленные во время пожара, упали со всеми снастями близ корабля на дно: мне много труда стоило достать их оттуда и больше, нежели самый корабль. Как бы то ни было, но я, при помощи одного приказчика и китайского компрадора, в три месяца совершенно окончил дело сие, продав все, кроме пушек, за 21 000 пиастров. Во все время я жил на острове Вампоа, распоряжаясь сам всеми работами; и должен сказать, что ни разу не мог пожаловаться на притеснение от мандаринов или других мелких начальников и свободно ездил туда и сюда во всякое время дня и ночи.
Из сего должно заключить, что иногда можно положиться на обещания их правительства; тем более что в настоящем случае они бы легко могли найти разные предлоги, чтоб остановить и помешать исполнению моего предприятия; напротив того, я не имел ни малейших притеснений или придирок и даже оставался на острове несколько времени по истечении срока моему дозволению, когда только я получил официальное объявление, что срок пребывания моего там кончился. По сим уважениям мы должны заключить, что таковое поведение правительства означало, что оно хотело оказать снисходительность и великодушие к иностранцу, потерпевшему великое несчастие, так как оно всегда полагало, что я только агент и работаю для Хормаджи, на имя которого последовало дозволение, и, вероятно, строгие приказания о сем даны были от вицероя мелким мандаринам, ибо вообще они весьма беспокойны и большие взяточники, чему я ежечасно был свидетелем во все время моего в тех странах пребывания. Ничто столько не удивляло меня, как крайняя беспечность и леность некоторых мандаринов: они литерально (буквально. —
В начале сих замечаний[70] упоминал я о числе и силе морских разбойников на берегах Китая, а как мне случалось самому много раз иметь с ними дело, то я не излишним считаю рассказать здесь случившиеся со мною происшествия, которые могут показаться занимательными моим читателям.
Морские разбойники, или, как их там европейцы называют,
ГЛАВА XIV[73]
Происшествие с американским, кораблем «Азия». — Оный попадает на мель. — Нападение разбойников. — Я поспешаю с вооруженными гребными судами на помощь. — Как стащили судно с мели. — Кафры — хорошие работники. — Признательность страховых компаний. — Серебряная ваза. — Китайское правительство неуступчиво. — Эскадра Дрюри приходит в Макао. — Упорство коменданта. — Высадка войск. — Сдача португальских крепостей. — Жалоба вицерою. — Упорство его. — Эдикт его против англичан. — Сношения все прерываются, торговля останавливается. — Снабжение эскадры припасами
Почти каждый год пребывания моего в Китае был ознаменован каким-либо необыкновенным происшествием, в коем, казалось, судьбою назначено было мне участвовать. В сентябре 1807 года американский корабль «Азия» в 950 тонн, принадлежащий богатому торговому дому в Филадельфии, с грузом жин-сенга[74], сукна, камлотов и пр. на 200 тысяч пиастров и с 400 000 пиастров наличными деньгами, прибыв в Макао, взял лоцмана для прохода через Боко-Тигрис в Вампоа. Судном сим командовал шотландец Вильямсон, старинный мой приятель. Около захождения солнца корабль, приблизясь к Чиунпи, заливу немного пониже устья реки, на северном берегу, был застигнут шквалом с мокрым и густым туманом, который произвел такую темноту, что лоцман не мог видеть вех и, приняв одну обширную иловатую мель за Боко-Тигрис, набежал с кораблем на оную и до тех пор не узнал своей ошибки, доколе капитан не бросил лота, испугавшись цвета воды, и нашел, что глубина оной не превышала одной сажени и что они уже долгое время плыли по глубокому и жидкому илу. Тотчас спустили паруса, и, к счастию, дно было так мягко, что корабль не наклонился, а стоял прямо, как бы на воде. Во время отлива вокруг корабля воды было только на пол-аршина, так что когда один из матросов вздумал купаться, то погряз в иле по самые плечи. Ночью с корабля видно было по обе стороны множество огней, кои, как полагал капитан Вильямсон, были рыбачьи; но когда он начал допрашивать лоцмана, то тот признался, что это были огни морских разбойников, кои уже около двух месяцев стояли там на якоре. Известие сие привело Вильямсона в смущение, и он тотчас приказал вычистить и зарядить свои четыре пушки (более он не имел); равномерно и десяток ружей, составлявших весь его корабельный арсенал, были приготовлены. У лоцмана была отличная, на ходу легкая лодка: капитан обещал ему прощение за его ошибку и сверх того богатый подарок, если он, тотчас отправясь в Вампоа, доставит ко мне письмо. Лоцман согласился на сие с удовольствием, объявив, что он меня хорошо знает и что я всегда по воскресеньям обедаю на корабле английского командора, а как следующий день был воскресенье, то он наверное застанет меня там. Он действительно хорошо отгадал; ибо я точно поехал в тот день к командору и застал там не только всех его капитанов, но и начальников многих индийских кораблей, кои плавают между Индией и Китаем и известны там под названием провинциальных кораблей (Country ships). Уже в половине обеда слуга мой принес мне письмо, прибавив, что оно ему отдано лодочником, который требовал немедленного ответа «Вздор!» — перебил я и уже хотел положить оное в карман с тем, чтоб прочитать по окончании обеда, как командор, подле коего я сидел, удержав меня, сказал: «Прошу без церемонии, читайте ваше письмо; может быть, оно важное». Пробежав оное, я передал командору, который прочитал содержание оного громогласно: это была усерднейшая просьба Вильямсона, описывавшего опасное и неприятное положение своего корабля, о подании ему скорой помощи: ибо если разбойники, подойдя ближе, узнают его слабость, то непременно судно его сделается их добычею. Командор, возвратив мне письмо, спрашивал, что я намерен делать. Я отвечал, что постараюсь собрать у моих знакомых и приятелей-капитанов столько баркасов и людей, сколькими они без затруднения могут меня ссудить, и тотчас пущусь в путь для спасения корабля от пиратов и для снятия его с мели. «Благородно решено, — сказал командор, — и я первый предлагаю свой баркас с якорями, канатами, двенадцатифунтовым орудием и столько вооруженных людей, сколько в оном поместятся, с офицером, коему прикажу быть в вашей команде, и я уверен, что все братия наши, капитаны, сидящие здесь за столом, последуют сему примеру, и вы скоро увидите под своею командою целый флот гребных судов; тогда, если вы не спасете нашего товарища-моряка от угрожающей ему гибели, сами на себя пеняйте!» Все, одобрив предложение командора, послали приказы вооружить немедленно гребные суда. Случилось это в 4 часа пополудни, а через два часа флот мой уже был готов вступить под паруса. Через час еще я сообщил каждому командиру баркаса инструкцию и сигналы, для коих командор снабдил меня флагами. Флот мой состоял из 16 судов, из коих 14 имели по двенадцатифунтовой пушке; в остальных двух помещались часть вооруженных морских солдат и все якоря, канаты и пр., ибо иначе вещи сии нас стеснили бы в случае сражения. Всего было с лишком 250 человек, пятьдесят из коих были сильные кафры, взятые с провинциальных кораблей нарочно для приведения в движение ворота в самый дневной жар, когда европейские матросы не могут вынести палящих лучей тропического солнца. Сначала дул попутный ветер, но после мы часто принуждены были идти на веслах; поелику же все расстояние не превышало 44 миль (66 верст) и шедшая на убыль вода была нам попутна, то мы в 7-м часу утра прошли Боко-Тигрис; и хотя тогда прилив сделался нам противным, но взамен подул свежий ветер, при помощи коего мы шли более 3 узлов в час. В 1 часу пополудни подошли уже так близко, что в подзорные трубы наши увидели разбойничью флотилию на расстоянии пушечного выстрела от корабля «Азия», также заметили мы, что приближение наше привело пиратов в большое замешательство. Я тотчас дал сигнал: «Спускаться на неприятеля». Они тогда стояли на якоре, но мы еще не успели подойти к ним на расстояние наших выстрелов, как они уже подняли якоря и пустились в бегство в беспорядке, несмотря на то что сила их простиралась до 70 ионок. Мы пустили им вслед несколько ядер и усугубили их бегство, ибо они и весла и паруса употребили для своей ретирады, почему я оставил гнаться за ними, чтоб подать помощь кораблю; но они уже не смели более показаться.
Капитан Вильямсон не знал, чем доказать нам свою признательность за скорую и деятельную помощь в его гибельном положении. Мы тотчас приступили к делу для облегчения сколь возможно корабля, а как в тот же день два крейсера высокопочтенной[75] Ост-Индской компании бросили якоря свои на рейде, то мы перегрузили на них все наличные деньги, 400 000 пиастров (2 000 000 рублей), уложенные в 400 бочонках или ящиках. Потом приказал я двум из ботов своих вымерить глубину и нашел, что дорога, по коей корабль пришел, была самая мелкая и дальняя и что глубочайшая и ближайшая дорога была на четыре или пять румбов на правом галсе. Капитан же Вильямсон и его подчиненные желали, чтоб я отбуксировал корабль кормою вперед по той же дороге, по коей он пришел, но я не согласился, во-первых, потому что расстояние было дальше и вода мельче, а во-вторых, чтоб тем не повредить руля. Они полагали, что нет возможности поворотить корабль кругом, когда он уже вошел в ил на такую глубину; но я думал иначе, по причине жидкости ила, и остался при своем мнении, отвечая за успех. Наконец, мое мнение восторжествовало, и я тотчас приказал завести два якоря вперед прямо перед носом и один поближе на правой стороне прямо против кремболя. Первые два навивали, а последний тянули воротом, у коего я заставил работать кафров. Только по навитии 15 сажен каната корабль тронулся, и я с удовольствием увидел, что он, стоя прямо, двигался; почему я велел кафрам сильнее работать воротом. Часа через два канаты, бывшие прямо перед носом, уже оказались одним румбом и более на левом галсе; почему надобно было их снова завести. И я приказал бросить оные на два румба правее, а кафры так исправно ворочали, что в два часа канаты опять очутились на левой стороне. Продолжая таким образом, к вечеру другого дня корабль был поворочен и стоял носом прямо против того места, куда я предполагал вести оный; почему мы завели все якоря вперед и тянулись буксиром таким образом. В седьмой же день корабль уже плыл по Боко-Тигрис без всякого затруднения, к величайшему изумлению большой толпы китайцев, пришедших нарочно смотреть на сию операцию. Мы протянули корабль на расстояние 16 канатов, каждый во 120 сажен, что составляет 11 520 футов, или около 4 верст. Кафры были сильные, здоровые работники, которые могли ворочать рычаги в самый палящий зной; европейские же матросы работали только по ночам и вечерам. Корабль «Азия» был застрахован в главных страховых компаниях Северо-Американских Штатов с лишком за 4 000 000 рублей, следовательно, спасение оного было для них весьма важно и возбудило в них чувства признательности к тому, кто принимал столь деятельное участие в избавлении оного. Что до меня касается, я не имел другой побудительной причины, кроме желания помочь человеку, который, будучи в гибельном положении, требовал моего содействия, и следовательно, я не ожидал никакого вознаграждения. Однако ж в следующее лето страховые компании из Нью-Йорка, Филадельфии и Балтимора прислали мне в Кантон превосходную серебряную вазу с надписью ценою в 1000 пиастров (5000 рублей); вазу сию я привез сухим путем из Камчатки, и оная поныне находится у меня, в Санкт-Петербурге. Хотя она изготовлена в Филадельфии, но знатоки считают, что работа оной есть одно из превосходнейших и классических произведений в серебре, когда-либо в Европе виденных. Следующее описание происшествий может дать понятие, сколь твердо китайское правительство всегда придерживается принятых оным с давнего времени правил и поведения в отношении иностранцев, и в особенности англичан, коим оно весьма завидует, но вместе с тем и опасается, не дозволяя им воспользоваться ни малейшею торговою выгодою, если можно оной воспрепятствовать.
В течение многих лет я считался британским агентом или комиссаром и снабжал индийский флот припасами и пр., особенно же во время командования сира
Ничто не могло сравниться с неудовольствием, которое почувствовал адмирал, получив решительный отказ на предложение о высадке войск своих, особливо же когда оный сопровождался торжественными уверениями макаоского губернатора, что он никогда не получал от гойского вицероя уведомления о прибытии туда английских войск. Ответ сей совершенно противоречил инструкциям, кои получил адмирал от своего правительства, и он не знал, как верить оному. Тотчас начались у адмирала переговоры с макаоским губернатором, в коих участвовал и начальник, или глава британской торговой фактории. Все роды доказательств были употреблены со стороны англичан, чтобы уверить губернатора, что повеление о принятии войск должно непременно скоро прибыть; но он упорно отказывался, доколь не покажут ему повеления, так как действовать иначе было бы не согласно с долгом чести военного человека и противно присяге, данной его законному государю. Видя, что ни уверения, ни просьбы не действуют, нетерпеливость адмирала Дрюри взяла верх над его благоразумием; почему он написал требование коменданту о сдаче крепостей через час, угрожая в противном случае взять оные силою. Потом адмирал начал быстро приводить в действие свою угрозу и, подвинув к берегу два линейных корабля для прикрытия высадки, высадил войска на берег прежде, чем комендант успел перейти в главную крепость или принять какие-либо меры к обороне; ибо у него был гарнизон едва 200 человек, кои были рассеяны по разным укреплениям и батареям. Посему он только выстрелил одним ядром выше голов английских солдат, поднимавшихся на холм к крепости, дабы тем показать, что он не согласился добровольно сдать крепость, и потом, спустив флаги, сдал укрепления. Наутро комендант написал протест на сие насилие и вместе жалобу кантонскому вицерою на поступок адмирала, представив оный в самом неприязненном виде для китайцев и португальцев, с коими обоими Англия состояла в дружеских сношениях. Едва вицерой получил официальное о сем уведомление, как тотчас издал указ, запрещая всякое сношение с англичанами и предписывая казнить смертию всякого китайца и иностранца, кои вздумали бы снабжать припасами английских солдат или эскадру либо подавать им помощь и пособие. Читатель легко может себе представить мое критическое положение, ибо я для исполнения должности своей принужден был поступать вопреки законам страны, где я жил.
Несмотря, однако же, на сей ужасный эдикт, немедленно удаливший от нас всех китайцев, кои обыкновенно нам помогали и доставляли припасы открыто, и невзирая на трудности и опасности, окружавшие меня, я успевал снабжать эскадру нужным хлебом, скотом, рисом, водкою и всем, что требовалось. О сих обстоятельствах, без сомнения, читатели мои потребуют объяснения; для сего я должен здесь предварить, что я, проживая в Китае уже немалое время, успел сделать связи и знакомства со всяким родом людей, особенно же с теми, кои для каждого иностранца в Кантоне необходимы: я разумею с контрабандистами, о коих читатели мои слышали уже в предыдущих главах. Список запрещенных к вывозу вещей столь длинен, что не было бы возможности снабжать корабли необходимыми для них предметами без помощи сих людей, кои, особенно в настоящем опасном и критическом положении, никогда не покидали меня, и действовали мужественно и осмотрительно, не теряя терпения. Конечно, им за все сие хорошо платили; но если бы они не поступали со мною столь честно и справедливо, то могли бы вовлечь меня в большие неприятности и заставить эскадру удалиться несравненно скорее, нежели правительство их могло сие сделать. После сего начались новые переговоры у адмирала и начальника английской фактории с вицероем кантонским: первые старались уверить последнего в необходимости удержать английские войска для защиты Макао, а последний объявлял, что, доколе войска не оставят Макао, до тех пор всякое сообщение и торговля будут остановлены и что великий богдыхан, император Небесной империи, сам довольно могуществен для защиты собственных земель и не нуждается в помощи иностранцев. Уверившись таким образом, что логика переговоров не имеет успеха, положено было учинить в то же время некоторые неприятельские демонстрации; почему адмирал и поднял свой флаг на фрегате «Фаэтон» под командою благородного[76] капитана Флитвуда Пеллю, который поднялся на рейде Вампоа, сопутствуемый капитаном Досоном с его фрегатом «Dedaigneuse», оставив линейный 74-пушечный корабль «Руссель» у второй отмели; остальная же часть эскадры стояла на якорях на Макаоском рейде. В сие время число ост-индских кораблей в Вампоа простиралось до 22, каждый от 1200 до 1400 тонн, вооруженных от 18 до 36 пушками, с полным комплектом людей. Столь сильный флот, казалось, был достаточным для вразумления китайцев, движения же адмирала Дрюри совместно с некоторыми сообщениями, сделанными вицерою, казалось, могли устрашить его; но он не соглашался и упорно требовал во все время переговоров предварительного удаления английских войск, и сие условие было
ГЛАВА XV
Фрегат «Фаэтон», — Погоня мандарина за мною. — Намхой. — Храбрый гардемарин. — Поход адмирала Дрюри. — Нападение китайцев. — Отъезд адмирала. — Разбойники. — Их нападение и наша победа. — Черная эскадра. — Женщина-атаман. — Ночные воры в Кантоне. — Спасение от смерти американца К-ка. — Его похождения на Сандвичевых островах. — Мое с ним свидание. — Король Тамеамеха. — Приведение к послушанию вассалов его. — Он пишет письмо к российскому императору. — Миссионеры. — Сандвичевы острова
Во время[77] пребывания фрегата «Фаэтон» в Вампоа мне часто самому случалось помогать перевозить рис с берега на корабль; для сего у меня была легкая шлюпка с девятью только матросами; оружие же мое состояло из пары больших пистолетов. Однажды за мною гнался мандаринский баркас, полный вооруженных людей, по приближении коих я, заставив одного матроса заряжать пистолеты, беспрерывно стрелял и держал сих трусов в почтительном расстоянии, доколе не приехал под защиту пушек фрегата, и тогда только китайцы перестали за мною гнаться.
В сие время адмирал отправил меня из Вампоа в Кантон, чтоб испросить позволение перевезти к нему часть провизии, купленной мною еще до разрыва, и дал в мою команду два баркаса с хорошо вооруженным экипажем, двумя офицерами и одним молодым гардемарином. Я доехал беспрепятственно в Кантон; но едва прошло 10 минут по выходе моем на берег, как пришел переводчик от намхоя, или полицмейстера, с объявлением мне, что если я более 24 часов останусь в Кантоне, то, по приказанию вицероя, меня схватят и приведут под стражею в город; я же попросил его заметить, что я не один и что все мы хорошо вооружены и намерены защищаться до последней крайности. «Но, — прервал он, — вицерой не дозволяет ничего отсюда отвозить к адмиралу». — «Это все так, — отвечал я, — однако ж некоторые из моих собственных чемоданов и бумаг я непременно отвезу завтра и притом еще не дозволю, чтобы мандарины рылись в моих вещах или осматривали оные; посему, пожалуйте, объясните обстоятельство сие, как угодно, вашему намхою, а завтра, в 11 часу я возвращусь в Вампоа».
Во время сих переговоров и споров, продолжавшихся немалое время, китайцы поставили вокруг жилища нашего караул из 200 человек пехоты с двумя офицерами[78]. Упомянутый выше сего гардемарин наш, мальчик лет двенадцати, расхаживал близ нашей фактории недалеко от китайских солдат; двое из них, видя, что он совершенно один, подкрались к нему сзади и, стянувши руки назад, дали время офицеру отнять у него красивый тесак его с позолоченною рукояткой. Мальчик прибежал в ужасном горе и досаде ко мне, жалуясь на учиненную обиду и прося вытребовать у китайцев свой тесак, ибо потерю оного считал он величайшим бесчестием. К счастью, в то самое время явился толмач с ответом намхоя о дозволении мне увезти мои чемоданы, как мне угодно, с тем только, чтоб я скорее избавил Кантон от моего присутствия. Почему я, тотчас объяснив толмачу случившееся с нашим гардемарином, торжественно объявил, что я дотоле не оставлю Кантона, доколе китайский офицер, отнявший тесак, не вручит оного перед фронтом гардемарину с извинением. Негоциации (переговоры. —
Окончив дело сие и видя, что нет средства перевезти провизию для адмирала, я, собрав мои чемоданы, пустился в путь. Едва оставил я Кантон, как вицерой захватил всю факторию мою со всеми припасами и вещами; да сверх того несколько пушек, спасенных мною со сгоревшего в Вампоа корабля[79].
Вице-адмирал Дрюри, уверившись совершенно в невозможности иметь свидание с вицероем или получить удовлетворительный письменный ответ на его требование и видя возрастающие трудности в снабжении припасами эскадры и компанейских кораблей, решился употребить последнее средство, т. е., испугав вицероя, заставить его согласиться. Мера сия, однако ж, была весьма неблагоразумна, особливо же после всего того, что он о сем слышал от других. На вопросы же его, будут ли китайцы отражать силу силою, я откровенно сказал ему мнение свое, что китайцы, зная через знакомых своих, компанейских капитанов, что он не имел от своего правительства приказания действовать неприятельски, решительно думали, что он не осмелится стрелять по них. Он покраснел и, казалось, был недоволен ответом моим, прибавив: «Увидите, что я пойду в Кантон и силою возьму то, чего не хотели дать мне добровольно; в доказательство же вы сами пойдете со мною в моем баркасе послезавтра рано».
В назначенный час я не упустил явиться к адмиралу и, взошедши на палубу фрегата, увидел множество капитанов и офицеров, принимающих свои инструкции; вокруг же фрегата собрался целый флот гребных судов числом более 40, каждое имея двенадцатифунтовое орудие и полный комплект людей, вооруженных саблями, пистолетами, ружьями и ручными гранатами. Адмиральский же 18-весельный катер, вооруженный 18-фунтовою медною пушкою, имел 30 морских солдат кроме матросов, кои все были также вооружены.
Сам адмирал, капитан Флитвуд Пеллю, капитан Досон, сэр Вильям Фрезер, португальский толмач и я занимали места на баке. Видя, что Фрезер и я вооружены только тонкими шпагами, адмирал схватил два широких абордажных ножа и, подавая оные нам, сказал: «Вот, господа, два верных клинка; в случае нужды можете их употребить». Тут я не шутя подумал, что он намерен дать порядочный урок китайцам. Таким образом, мы отправились с флотом нашим к Кантону, но, приблизясь к первой крепости, заметили, что поперек реки протянут канат, к коему прикреплен мандаринский бот с толмачом, коему поручено было объявить нам, чтобы мы выше в реку не шли, в противном случае по нас будут стрелять с кораблей и с крепостей. «И если вы, — прибавил он, — после сего извещения не оставите намерения вашего, то сами отвечайте за неприятные последствия». Адмирал отвечал, что он один на своем катере желает поговорить с мандарином, командующим военными судами. «Вы можете объяснить желания ваши здесь через меня, и я не советую вам идти далее». — «А я, — отвечал адмирал, — решился приблизиться к военным судам, кои вот там стоят». И, скомандовав, мы скоро приблизились к оным. Число их простиралось до 20; все стояли на море одно близ другого поперек реки, полные вооруженных людей, а пушки четырех из них наведены были в одно место прямо на нас. Когда мы приблизились к ним на сто сажен и когда наш толмач, встав, начал говорить им по-китайски, фитили их были вдруг приложены к затравкам, и порядочный залп осыпал нас картечью; все крепости и корабли в то же время выстрелили по нас. Они дали по нас не менее ста залпов; но, видно, были такие плохие артиллеристы, что ранили одного только из солдат наших, сидевшего за мною; однако же мы все забрызганы были водою от сыпавшихся около нас ядер и картечи. В сие время я привстал в одно время с капитаном Пеллю, а адмирал сказал нам, чтоб мы сели на свои места; но я отвечал ему, что я не очень люблю сидеть, когда в меня стреляют. «И я также, — прибавил Пеллю, — посему позвольте нам дать знак прочим судам нашим присоединиться к нам, и мы дадим славную таску китайцам!» Адмирал, не отвечая ничего, бросил на нас грозный взгляд и приказал рулевому квартирмистру править прямо в середину китайских лодок, чем заставил китайцев стрелять через нас, ибо они опасались убить кого-либо из своих. Сим путем возвратился он к протянутому канату, где стояла наша флотилия, и китайцы тотчас прекратили пальбу. Бросив якорь, мы принялись завтракать и в то же время начали снова переговоры с китайским толмачом; но видя, что от него ничего добиться нельзя, адмирал возвратился с гребными судами в Вампоа и после ответа, данного ему мною на катере, совершенно переменил обращение свое со мною, так что с тех пор я уже ни одного слова не слыхал от него до отъезда его из Китая; поелику же он решительно отказался взять провиант и амуницию, мною для него купленные, то я через сие понес потерю более 4000 фунтов стерлингов (до 100 000 рублей) за одно сказанное мною слово. Может быть, я и виноват, что не удержался, но можно ли не чувствовать досады, видя, как по храбрым британским морякам трусливые китайцы стреляют безнаказанно? А тем более что над головами нашими развевался адмиральский английский флаг, часто заставлявший трепетать целые флоты.
Поделиться книгой: