Дурак ты, Сидоров

— Пленка-то не особенно дорогая. Но снимки на ней уникальные.

Мужик почесал свой бритый затылок и предлагает:

— Называй свою цену, парень.

Тут я и думаю: «Чего ж я такого мог наснимать, что ему позарез моя пленка понадобилась? Неужто деревья в инее настолько в цене подскочили?» Я посмотрел на Агату с Климентием. Вижу: они тоже порядком прибалдели. А мужик от нетерпения переминается с ноги на ногу.

— Чего, парень, молчишь?

— Надо подумать, — объясняю, а сам украдкой по сторонам смотрю. Пытаюсь понять, по какой причине этого мужика так колбасит. Но в переулке полная тишь, гладь, да божья благодать. Только с той стороны, откуда он к нам принесся, грузовичок небольшой стоит.

Вот оно, в чем дело! И, естественно, отдавать пленку мне уже ни за какие деньги не хочется. Но тут передо мной во весь рост встает другой серьезный вопрос: что этот мужик со мной сделает, если я откажусь? Ведь он такой спокойный именно потому, что пока надеется. А как надеяться перестанет...

В общем, я строю морду кирпичом и объявляю:

— С тебя пятьдесят баксов, дядя.

— Ну ты, промокашка, загнул, — скривился мужик.

— Дело ваше, хозяин — барин, — продолжил я в прежнем тоне.

— Двадцать пять, — объявляет мужик.

По-моему, и это слишком много. Но я набираюсь наглости и говорю:

— Твое дело, дядя. Только учти: сейчас пятьдесят, а через три минуты станет семьдесят.

Сказал, а самому страшно. Сейчас он мне шею свернет, как цыпленку. Но у него нервы крепкие оказались. Лишь глаза налились кровью. И еще он что-то пробормотал себе под нос. А потом отчетливо сказал:

— Черт с тобой. Времени нет.

И сует мне купюру в пятьдесят баксов.

— Ладно, дядя, сейчас. Только не мешайте. Я сам.

И отхожу чуть в сторону. Пленку сматываю, вытаскиваю, кладу в колбочку и протягиваю ему:

— Вот. Возьмите.

Тут колбочка у меня из пальцев выскальзывает — и в сугроб. Мужик взорвался:

— Ты чего, щенок, издеваешься?

— Сейчас, сейчас, не волнуйтесь, — я принялся рыться в сугробе. — Найду.

А сам незаметненько чистую пленку из кармана вытаскиваю:

— А ты, дядя, боялся.

И чистую пленку ему протягиваю, а ту, отснятую, за пятьдесят баксов, украдкой в карман убираю.

Мужик вырвал у меня колбочку, извлек оттуда пленку и тут же на наших глазах, вытянув из кассеты, засветил.

— А теперь валите отсюда, — рыкнул он. — И чтобы больше мне на глаза не попадались.

— Уходим, уходим, — заверил я.

Мы медленно двинулись прочь, но не прошли ста метров, как увидали Зойку, бегущую нам навстречу.

— Куда? Просила ведь подождать! — обиженно воскликнула она.

— Нас прогнали, — объяснила Агата. — И отобрали пленку.

— Не просто отобрали, а выкупили, — уточнил Клим.

— Пленку? — ахнула Зойка. — Со мной? И ты отдал?

Ее голубые глаза с укором уставились на меня. Я про себя подумал: «Даже если бы и пришлось отдать, то жалко было бы совсем не снимок Адаскиной».

Однако вслух произнес совсем другое:

— За пятьдесят баксов можно и отдать.

— За пятьдесят баксов? — захлебывалась от возмущения Адаскина. — Меркантильный ты человек! — И тут же безо всякого перехода, но совсем другим тоном добавила: — Слушай, Тимурчик, кому это она за такие деньги потребовалась?

Я решил над ней поиздеваться и, украдкою подмигнув Агате и Круглому, произнес:

— Да мужик тут какой-то заметил, что я тебя, Зойка, снимаю. Только ты ушла, он к нам подпилил и ну канючить: «Продай пленку. Я мечтаю иметь фотографию этой девушки».

Круглый не удержался и фыркнул. Агата тоже улыбнулась.

— Ну, хватит мозги мне пудрить, — возмутилась Зойка.

— Нужно мне твои мозги пудрить, — и продемонстрировал ей пятьдесят долларов.

Зойка потрясенно уставилась на купюру. Затем, немного придя в себя, поинтересовалась:

— И где тот мужик?

Мне неожиданно оказалось легко ей объяснить. Именно в этот момент мужик пронесся мимо нас в маленьком грузовичке, который я заметил в переулке.

— Вот он, поклонник твой, Адаскина, — сказал я.

— Маньяк, — задумчиво отозвалась она. Затем воззрилась в упор на Агату: — Тимка врет или правда?

— Смотря что, — улыбнулась Дольникова.

— Естественно, что этот тип охотился за моей фотографией, — пояснила Зойка.

— Естественно, врет, — кивнула Агата.

У Зойки сделалось странное лицо. По-моему, она испытала облегчение, но, одновременно, и немного расстроилась. Вот личность! Даже маньякам готова нравиться.

— Зато все остальное правда, — я вновь с гордостью помахал перед ее носом пятидесятидолларовой купюрой. — Теперь уснимаюсь, причем на первоклассной пленке.

— А все-таки жалко, — вдруг с грустью проговорил Клим.

— Чего тебе жалко? — не понял я.

— Ну, мы ведь теперь так никогда и не узнаем, почему этот мужик испугался, — ответил он.

Тут наступил мой звездный час. И я эдак небрежно бросил:

— Почему же, интересно, не узнаем?

— Чтобы узнать, не нужно было продавать пленку, — откликнулся Клим.

— Нет уж, лучше продать, — решительно заявила Агата. — По крайней мере, живы остались. Неужели не понимаете? Если бы Тимка отказался, мужик все равно бы у него аппарат отобрал, и неизвестно, что с нами бы при этом сделал.

— Эх вы, — сказал я. — Меня недооцениваете. Думаете, я такой лох, чтобы ему эту самую пленку отдать? На фига, по-вашему, она у меня в снег падала?

— Поменял? — допер наконец Круглый.

— Знай наших, — кивнул я. — За пятьдесят баксов могу и свеженькую уступить. Для хорошего человека не жалко. Особенно, если он к тому же и щедрый.

— Ну, ты даешь! — ребята смерили меня восхищенными взглядами.

Я с трудом сдержал довольную улыбку. Честно сказать, люблю, когда меня хвалят. Но показывать этого я не собирался. Поэтому проворчал:

— Чем зря тут торчать, лучше пошли обменяем баксы на наши родные отечественные рубли. Во-первых, запасусь свежей пленкой, во-вторых, отдадим в проявку отснятую.

— И тогда мы узнаем, в чем дело? — Зойку прямо трясло от волнения.

— Там видно будет, — холодно произнес я.

— Тимурчик, ты баксы не обменяешь, — сказала Зойка. — В обменниках паспорт требуют.

— Ну и что, — я пожал плечами. — У меня уже есть. Мне как четырнадцать исполнилось, сразу и оформил. Это вы еще маленькие.

— Тоже мне, большой нашелся, — усмехнулась Агата.

Однако факт оставался фактом: ни у кого из них пока паспорта не было.

— Ладно. Пошли, — поторопил Клим.

— Нет уж. Сперва пусть Тимурчик снимет меня, — вдруг потребовала Зойка. — Зря я за пленкой бегала?

Сколько лет живу, а такой вредной девчонки, как Адаскина, еще не встречал. Понимаете, вечно ей надо все сделать по-своему. Вот и сейчас: такое важное дело, а ей, видите ли, сниматься приспичило. Тоже мне, фотомодель! Я еще понимаю: Агата.

— Знаешь, Зойка, — сказал я. — Давай сперва отдадим пленку в проявку, а потом уж я тебя сниму. Полчаса можешь потерпеть?

Адаскина, конечно, поморщилась и надула пухлые губы. Но, видно, ей тоже было интересно, что на той пленке. И она неохотно произнесла:

— Могу.

— Ну и отлично, — ответил я и подумал: «Даже если бы ты сказала «не могу», фиг бы я сейчас стал тебя снимать».

Мы побежали на Сухаревскую площадь в проявку. Там очень быстро делают. И обменный пункт рядом. Обменщик оказался очень недоверчивым. Сперва долго рассматривал мой паспорт, а потом принялся то же самое делать с купюрой. Он ее и в приборчик пихал, и на просвет смотрел, а под конец начал что-то на ней изучать сквозь лупу. Я уж было решил, что мужик мне фальшивые баксы запарил. Но в результате все обошлось. Обменщик, наконец, вручил мне эквивалент в родной российской валюте под названием рубли. С ними-то мы и отправились в магазин «Кодак».

Там я сперва отдал заветную пленку, которую обещали сделать через час, а потом обзавелся еще двумя чистыми. Как вы уже поняли, одна или две свежие пленки в работе фоторепортера не лишние. Кто знает, вдруг опять что-нибудь криминальное снимем? Я даже подумал: «Если такое случится, на сей раз потребую больше пятидесяти баксов. А пленочку, естественно, заныкаю».

Едва мы вышли из «Кодака», Адаскина снова потребовала:

— Ну, давай, Тимурчик, я готова. Может, прямо в скверике меня и заснимешь? Смотри, как тут сегодня красиво!

Деревья в сквере, тянувшиеся от метро до «изумрудного дома», сплошь покрылись инеем. И впрямь красиво.

— Ладно, — вздохнул я. Когда Адаскиной что-нибудь приспичит, все равно не отвертишься. — Иди, Зойка, сниматься.

Она сдернула с головы шапочку и принялась поправлять мелкие черные кудряшки.

— Надень шапку, простудишься, — посоветовал я.

— Много ты понимаешь, — показав мне язык, ответила дура Адаскина. — Без шапки на фоне снега красивее.

Я только рукой махнул. В общем-то, мне плевать. Дело хозяйское, а вернее, Адаскинское. Если хочет, пусть простужается. Мне даже лучше. Не будет за нами повсюду таскаться.

— Куда мне лучше встать? — спросила Адаскина.

Я чуть не брякнул в ответ: «Какая разница», — но вовремя просек, что это с моей стороны было бы непрофессионально, и велел ей идти под одно из деревьев. Зойка прислонилась к стволу. Я уже навел камеру, но тут Адаскина закричала:

— Погоди! Погоди!

Я чертыхнулся и опустил камеру.

— Чего еще годить?

— Пусть Агата скажет, хорошо я так выгляжу или плохо?

— Да хорошо, хорошо, — попытался убедить Адаскину я.

Но она возразила:

— Я, между прочим, спрашиваю не тебя, а Агату.

Я совсем обозлился: