Зимние расследования

– Ма?!

– Тебе и Леночке оставим по кусочку. – Тетушка уже кроила остатки запеканки. – Или ты с нами, дорогая?

– Я с запеканкой, – твердо ответила я.

– Ма!

– И с Волькой. – Я кивнула коту. – И с Вульфом, который Ниро.

– Хорошо, а мы тогда побудем Арчи Гудвинами: поспешим к Марфиньке и посмотрим ее фотоальбомы. – Тетя Ида повернулась к подруге: – Точно помню, я видела у тебя снимки из летнего Крыма: на них ты, такая красивая в чудесных светлых платьях, соло, в паре с Федором и в компаниях. Возможно, на этих снимках есть и Нико.

– Думаешь, я его увижу и узнаю? – Марфинька усомнилась, но противиться не стала и поплыла в прихожую – упаковываться в шубку.

Мы с котом с удовольствием прикончили вкусную запеканку, я убрала со стола, вымыла посуду и села в кресло-качалку у окна под фикусом полистать оставленную Марфинькой старинную книжку. Чувствовала я себя при этом благородной дамой, для полной законченности образа не хватало чудесного светлого платья и патефона, с легким шипением извлекающего из крутящейся и подпрыгивающей пластинки звуки романса на стихи поэта Петрова-Скитальца.

За окном вальсировали снежинки, двор-колодец медленно, но верно засыпало искристым белым пухом. Мадамы, похоже, шиканули и взяли такси, потому что уже минут через десять мне прилетело сообщение от тетушки: «Крымских фоток-74 полно, целый альбом! К обеду не жди».

Мне стало досадно, что я пропускаю самое интересное, и речь не об обеде, поэтому решила более активно поучаствовать в расследовании. Прости, Ниро Вульф, я изменю твоим заветам!

Тетя Ида и Марфинька изучают фотографии в альбомах? Отлично, тогда я тоже поработаю с документами. Пресловутый Федя, составлявший нашей роковой красавице компанию в Крыму в том семьдесят четвертом, который тысяча девятьсот, всю жизнь вел персональную летопись. Я знала это, поскольку видела пронумерованные по годам ежедневники в его домашнем кабинете, когда мы с Иркой расследовали дело о пропавшем Бегемотике[2].

Я позвонила вдове генерала Федоскина. Долгие годы она и Марфинька враждовали, но после смерти их общего Феди неожиданно сдружились. Однако наступать экс-генеральше на давние больные мозоли я не хотела, поэтому объяснила без лишних подробностей:

– Галина Андреевна, мне для нового расследования могут пригодиться дневниковые записи Федора Наумовича, позволите с ними поработать?

– Буду только рада, если они принесут какую-то пользу, – без раздумий ответила экс-генеральша. – Признаться, меня несколько мучает совесть, я ведь подумывала увековечить память о Феде в мемуарах, но так за них и не взялась. Приезжай и работай, сколько хочешь. Сама я сейчас уеду на процедуры, но предупрежу Шахнозу, и она тебя встретит.

Я рассыпалась в благодарностях и всего через полчаса – хотя такси не брала – уже входила в парадную старого дома на улице Гагарина. Не космонавта, а князя, хотя это для сюжета неважно.

– Сейчас кофе-бублик-кабинет, потом плов-щербет-столовая, – вместо приветствия информировала домработница Шахноза, решительно отняв у меня пуховик.

В генеральском доме свои строгие порядки. Гости не должны обслуживать себя самостоятельно и обязаны наслаждаться предложенными им кулинарными изысками. Я уже знала, что «кофе-бублик-кабинет» – это традиция, заведенная лично Федоскиным. Было приятно, что меня фактически приравняли по статусу к генералу.

– Хозяйка придет к обед, – препроводив меня в кабинет, предупредила Шахноза.

Я поняла, что время, отведенное мне на работу с документами, ограничено, и не стала его терять.

Прихлебывая отменный кофе и пощипывая бублик домашней выпечки, я просмотрела ежедневник под номером 1974. Забыла уточнить у Марфиньки, когда именно они с Федей тусили в Коктебеле и окрестностях, поэтому начала с мая – в Крыму это уже летний сезон.

Не знаю, каким был Федоскин в личном общении, но летописец из него получился неважный. Записи он делал крайне лаконичные, при этом по неистребимой привычке бойца невидимого фронта шифровал информацию. Не зная контекста, я бы никогда не догадалась, что «Мн. гул. с М. в К., см. м-лу Юнге» – это «Много гуляли с Марфой в Коктебеле, смотрели могилу Юнге». К счастью, я помнила топовые достопримечательности юго-восточного Крыма. Это помогало понять, что «Ход. с М. по тр. Гол-на» – это «Ходили с Марфой по тропе Голицына», «Куп. с М. на Ц-м пл.» – «Купались с Марфой на Царском пляже», а «Цел. с М. в самш. р.» – «Целовались с Марфой в самшитовой роще».

К чести Федоскина, ветреником он не был и «гул.», «ход.», «цел.» и «куп.» исключительно с «М.». Некоторые другие инициалы сопровождались сокращениями «л.», «ст. л.», «кап.» – я рассудила, что это воинские звания «лейтенант», «старший лейтенант», «капитан», а, значит, некоторые записи имеют отношение к генеральским трудам на благо родины.

Заметки с частым упоминанием «М.» имели место во второй половине мая и первой неделе июня. Видимо, именно тогда Марфинька отдыхала в Крыму с любовником, ловко совмещавшим приятное с полезным.

И кто-то еще там был с ними, я имею в виду – из штатских. «С 19:00 до 23:00 у С.» – писал генерал. «Снова до 00:00 у С.». «Опять у С., т. зел». «Тоска зеленая» – расшифровала я и предположила, что понятия этого или этих «С.» о веселом времяпрепровождении с генеральскими существенно расходились, тем не менее Федоскин бывал у него или у них регулярно и подолгу. Наверное, там нравилось Марфиньке. Та всегда любила светскую жизнь – приемы, салоны и тому подобное. До сих пор ни одного вернисажа или театральной премьеры не пропускает.

У меня сложилось впечатление, что «у С.» – обозначение каких-то культурных собраний. Возможно, званых вечеров с пением и декламацией – занятиями для штатских хлыщей, а не бравого служивого. А поскольку загадочный Нико явно был большим любителем красивых жестов, душещипательных романсов и прочей сентиментальщины, я предположила, что он тоже присутствовал на этих вечерах.

Что интересно, несколько раз Федоскин явно раздраженно упомянул какого-то надоеду. «Гул. с М. в гр. Ш-на. Ф. К. пел. НАДОЕЛ», – написал он, выведя последнее слово полностью и крупными буквами. «Гуляли с Марфой в гроте Шаляпина», – расшифровала я и задумалась: кто такой Ф. К., который пел и надоел? И тем ли только надоел, что пел? Может, Федоскину не нравилось присутствие этого Ф. К. по причине того, что тот ухлестывал за Марфинькой?

Версия была вполне рабочая.

Вот только в нужное «Нико» имеющееся «Ф. К.» никак не разворачивалось.

Я решила, что пошла по ложному следу. Это меня не сильно огорчило: плов, которым накормила нас с Галиной Андреевной в обед искусница Шахноза, стоил потерянного времени.

В тетушкину квартирку на Петроградке я вернулась раньше, чем хозяйка, и к ее приходу успела приготовить ужин – потушила мясо с овощами. Это было непростым делом: Волька искренне полагал, что совершенно незачем портить хорошую говядину какой-то несъедобной растительностью, и всеми силами пытался увести мясо из дурной компании. Мне пришлось безотлучно сидеть у плиты, не подпуская к ней хвостатого овощененавистника. С него бы сталось самоотверженно выловить говядину из кастрюли с кипящим бульоном.

К возвращению тетушки ужин был готов, а кот сердит. Едва тетя Ида переступила порог, он побежал жаловаться на меня и гнусно кляузничал, пока я с намеком не звякнула крышкой кастрюли. Тогда поганец сообразил, что на раздаче еды сегодня я, а значит, портить отношения до ужина не стоит.

– Вы что, поссорились? – тетушка внимательно посмотрела на кота, а потом на меня.

Хитрый кот талантливо отыграл мимическую миниатюру «С чего такое дикое предположение?» и для пущей убедительности тщательно протер собой мои ноги, пакостливо изгваздав домашние вельветовые джинсы своей шерстью.

Я вместо аплодисментов положила ему в миску приличный кусок говядины, и зверь заурчал над ней, звучно чавкая и косясь на меня с видом «Я тебя еще не простил». Пришлось выдать ему добавку.

– А я тоже не с пустыми руками, – похвалилась тетушка, вымыв эти самые руки и сев за стол. – После ужина будем смотреть фотографии из альбома Марфиньки, я пересняла их своим аппаратом.

Словом «аппарат» она уважительно называет смартфон. Иногда так и отвечает на звонки: «Ираида Львовна у аппарата».

– На фото есть кто-то интересный? – Я положила тетушке тушеного мяса, поставила перед ней тарелку, наполнила свою и тоже села за стол.

– Много интересных! – Тетушка покивала, попробовала мясо и похвалила: – Очень вкусно.

– Сметанки?

– Не откажусь… Достаточно, спасибо… Так вот: у них там в Коктебеле летом семьдесят четвертого была, как это называет Марфинька, богемная тусовка. И костяк ее составляли кинематографисты.

– О?

Стало понятно, почему Марфиньку тянуло туда как магнитом. Она мечтала сниматься в кино, но попала на экран всего пару раз, да и то в эпизодах.

– Да, как раз тем летом в Коктебеле снимали исторический фильм «Колокольчики звенят».

– Не помню такого. – Я отложила столовые приборы, чтобы потянуться за смартфоном и узнать, что это за фильм.

– Разумеется. Положи аппарат! – Тетушка одним строгим взглядом выбила смартфон из моей руки. По ее мнению, даже застольный разговор о делах – уже большое нарушение правил хорошего тона, и позволить мне за трапезой занырнуть в Интернет она никак не могла. – Этот фильм так и не вышел на экраны, его производство прекратили на стадии монтажа. Вот это Марфинька прекрасно помнит, потому что случился скандал. Режиссер картины приехал на съемки с подругой, оказавшейся женой какого-то крупного чиновника Минкульта. Это вскрылось, и обманутый муж отомстил обидчику, поставив крест на его фильме.

– Как драматично. То есть этот режиссер не мог быть тем Нико, который ухлестывал за Марфинькой, – сделала вывод я.

– Режиссера можно вычеркнуть, – подтвердила тетушка. – Как и пару популярных в свое время актеров, которых я узнала на фото, и автора песен к фильму, и художника по костюмам.

– Почему? Они все приехали на съемки с чужими женами?

– Не в этом дело. Просто романов с актерами Марфинька никогда не заводила, считала это ниже своего достоинства. А поэт-песенник не стал бы ей дарить чужую книгу, презентовал бы свою, да с автографом.

– А художник подарил бы картину, – сообразила я. – Так кто же у нас остается? Кто мог быть нашим Нико?

– Да есть на снимках пара-тройка юношей бледных со взором горящим. Закончим ужин – я тебе их покажу.

Упомянутым юношам, как выяснилось чуть позже в процессе изучения фотографий, было около сорока. Одного мы с тетей отмели сразу: он был на голову ниже Марфиньки, а она любила исключительно видных мужчин. Двое оставшихся участников гандикапа на звание таинственного Нико упорно шли голова в голову: оба крутились рядом с Марфинькой и на групповых снимках непременно оказывались поблизости от нее. Федоскина, что характерно, ни на одном коллективном фото не было!

– Почему так? – спросила я.

– Ты не знала Федора. – Тетушка слегка покривилась: она его тоже с удовольствием не знала бы, да служба заставила. – Он был помешан на секретности и старался «не светиться» в сомнительных компаниях.

– Значит, наш Нико – один из этих двух условных юношей. – Я постучала ногтем по улыбчивой физиономии курносого блондина и хмурому лицу брюнета с бровями вразлет. – Как бы выяснить, кто они такие?

– Мы уже знаем, кем они не являются: не режиссеры, не актеры, не литераторы, не художники, – напомнила тетушка. – Кто остается? Кто еще мог посещать богемные тусовки?

– Кто угодно, – вздохнула я, припомнив те богемные тусовки, на которые иногда водит меня и Ирку наш общий друг Вася Кружкин, известный художник. Там кого только нет! Как в «Бородино»: уланы с пестрыми значками, драгуны с конскими хвостами… – Боюсь, что методом исключения мы этого Нико не вычислим.

– И что же делать? – огорчилась тетушка.

– Думать, – постановила я.

После ужина тетушка прилегла отдохнуть, намереваясь еще восстать к вечернему чаю, к которому собиралась испечь шарлотку, а я поднялась в светлицу на втором этаже и удобно устроилась на широком подоконнике с видом на заснеженную крышу. Зимой по ней никто не ходил, и ее белый покров выглядел чистым и непорочным, как та репутация, которую упорно создавал себе генерал Федоскин.

Мысли мои вернулись к загадочному Нико. Итак, что мы о нем знаем?

Он то ли веселый курносый блондин, то ли унылый бровастый брюнет, и на момент, когда суровая судьба свела его с Марфинькой, ему было около сорока. Не детский возраст, в такие годы человек уже должен состояться как личность и профессионал. Чем же он мог заниматься, если был завсегдатаем богемной тусовки в Коктебеле? Скорее всего, каким-то творчеством.

«А что, если он был музыкантом? Певцом или композитором? – подсказал мне вдруг внутренний голос. – Мы совершенно упустили этот класс креативных личностей. А между тем наш Нико заложил своим письмецом с колокольчиком страницу с романсом!»

– Начинающимся словами, которые должны были стать названием фильма, – вяло парировала я. – То есть, возможно, это было всего лишь напоминание об обстоятельствах, при которых они с Марфинькой познакомились. Хотя…

Идея была стоящая, и я решила проверить, кто автор музыки к кинофильму «Колокольчики звенят».

Увы, об одноименном фильме поисковик ничего не знал и предложил мне на выбор композитора Владимира Соколова, написавшего в 1936 году песню для хора на стихотворение Пушкина «Колокольчики звенят», и Джеймса Лорда Пирпонта, автора новогодней песенки Jingle Bells. Но Соколов умер в тысяча девятьсот семьдесят третьем, а Пирпонт – и вовсе в девятнадцатом веке. Значит, ни тот, ни другой не могли ухлестывать за Марфинькой в семьдесят четвертом.

«Они-то умерли, но их произведения живут! – пафосно напомнил мне внутренний голос. – Звучат, а это значит – что?»

– Что Нико вполне мог быть исполнителем романса! – сообразила я и дала поисковику, потерпевшему фиаско с фильмом, шанс реабилитироваться.

Тот его не упустил и вывалил мне целую кучу информации.

Оказывается, первая песня на текст стихотворения Петрова-Скитальца «Колокольчики-бубенчики звенят…» появилась в 1905 году. Ее написал композитор Михаил Карлович Штейнберг. Романс имел большой успех, стал настоящим шлягером – только пластинок с ним в разных артистических интерпретациях было выпущено более десятка. Поисковик утверждал, что трудно было найти исполнителя, в репертуаре которого не имелось этой песни!

– Ну, спасибо, – саркастически молвила я. – Что-то не очень ты мне помог.

Тот ничуть не усовестился и от щедрот выдал еще вагон и маленькую тележку сведений. Сообщил, что композитор Штейнберг так вдохновился успехом своего произведения, что спустя три года после выхода песни пересочинил текст, оставив неизменным только запев-рефрен. Выпустил, как сейчас сказали бы, «Колокольчики-бубенчики 2.0». И пошло-поехало! Пример Штейнберга оказался заразительным, и несчастные колокольчики с бубенчиками непрерывно пересочиняли в течение всего двадцатого века эстрадные и народные певцы, барды, заключенные в местах не столь отдаленных… Текст и музыку переиначивали кто во что горазд, оставляя неизменным только узнаваемый зачин Петрова-Скитальца: «Колокольчики-бубенчики звенят».

Я поняла, что при таком разнообразии утону в море вариантов. К счастью, у меня была возможность сузить рамки. Я забила в строку поиска запрос «Колокольчики-бубенчики звенят», исполнитель, 1974 год».

И поисковик не подвел.

Я не сдержалась, закричала:

– Эврика! – и этим радостным воплем разбудила тетушку.

– Что? Что ты там нашла? – донеслось снизу.

Я услышала скрип ступеней и встревожилась:

– Не надо ко мне подниматься, я сейчас спущусь!

Лестница в светлицу крутая, почти вертикальная, без усилий и риска для здоровья ее преодолевает только кот. Я сама с легкостью совершаю исключительно спуск, но лишь потому, что наловчилась скатываться по перилам.

– Елена! Ты опять! Сколько раз я просила: спускайся, как нормальный человек! – Тетя Ида схватилась за сердце.

– Нормальные люди тут ноги ломают, забыли, как в гипсе ходили? – парировала я, без задержки проследовав к столу.

Села, демонстративно выложила на скатерть смартфон с открытой интернет-страницей и с хитренькой улыбочкой спросила, уверенно меняя тему:

– Рассказать, кто такой наш Нико?

Марфинька примчалась через четверть часа. Не иначе, всю дорогу нетерпеливо притопывала каблучком и подгоняла таксиста, тыча в спинку водительского кресла острием своего зонта-трости.

Просторный, как небо над Атлантикой, и крепкий, как чугунный котел, зонт она взяла не для защиты от снегопада, а чтобы прятать за ним неидеальный наряд. Обычно блистательная Марфа Ивановна не выходит из дома, не создав безупречно стильный лук, а тут спешила так, что явилась в пальто поверх домашнего платья и без прически – с гулькой на голове!

– Где он? Какой? Показывайте! – потребовала она с порога, сбросив обувь с ног двумя энергичными пинками в разные стороны – спавший в углу кот едва успел увернуться от просвистевшего мимо винтажного ботильона.

Я развернула к ней заранее приготовленный ноутбук с выведенной на экран картинкой – афишей с изображением бровастого брюнета в концертном пиджаке с галстуком-бабочкой. Горящими очами он взирал в неведомую даль, не обращая внимания на встречный ветер, вздымающий его гиацинтовые кудри.

«Заслуженный артист РСФСР Феликс Козырев, – представляла брюнета афиша. – С программой «Праздник романса» в летнем турне по Черноморскому побережью».

– Это же он? – спросила я Марфиньку, которая уставилась на афишу и надолго замолчала, закусив губу. И, не дождавшись ответа, сама же сказала:

– Он самый. На коктебельских фотках то же лицо.

– Мы только не поняли, как Феликс стал Нико, – призналась тетушка.

– Как, как… Очень просто, – наконец ожила Марфинька. – Феликс Козырев – это артистический псевдоним. Фамилию он оставил настоящую, а имя поменял, потому что оно не годилось для сцены. Никифор Козырев – это звучало бы смешно!

– Никифор Козырев – Нико! – наконец поняла я принцип словообразования. – Уж не вы ли его так назвали, Марфа Ивановна?

– Ну я, – подтвердила та. – А как мне было его называть? Кифа? Форя? Понятия не имею, как сокращается имя Никифор.

– То есть теперь ты его вспомнила? – спросила тетушка. – Благодаря парадному портрету?

– Нет. Исключительно благодаря упоминанию летнего турне по Черноморскому побережью, – призналась Марфинька. – Он привозил мне оттуда подарочки. Магнолии из Сочи, домашнее вино из Туапсе, шкатулку в виде дольмена из Геленджика, сувенирную амфору из Анапы. Шкатулка, кстати, до сих пор цела. Хотя что ей сделается, она же из камня…

Марфинька горестно вздохнула, показывая, что сама она вовсе не каменная, и потянулась погладить одухотворенное лицо брюнета, но я поспешила отодвинуть макбук – нечего заляпывать его следами пальцев.

– И на что только он рассчитывал с такими брежневскими бровями, – с прискорбием пробормотала Марфинька, опять вздохнула, встряхнулась и вполне бодро спросила: – Он еще жив? Мой Нико?

– Нет, что вы! Он же был даже старше вас! – брякнула я.