Афган

Минут через семь с половиной капитан отвлекся от своих важных дел. Вздохнул тяжело, завязал тесемочки на картонной папке с надписью «Дело», спрятал ее в сейф и приступил к беседе. Я ведь уже грамотный и знаю, что допрос – он по повестке, а если просто потрындеть без протокола – то беседа.

– Я понимаю, вы не до конца выздоровели еще… Самочувствие как? Не помешает нашему общению? – поинтересовался он.

Мягко стелет, под интеллигента косит, сволочь. Поосторожнее с таким надо, а то не успеешь погоду в Кабуле обсудить, как дело в военный трибунал передадут. Придумают за что.

– Нормальное, – ответил я. – По поводу чего общаться?

– Командование, товарищ лейтенант, интересует, каким образом информация о вашем месте службы попала к иностранным журналистам. А это, кстати, сведения, составляющие военную тайну.

А вот здесь меня особист смог удивить. Я о такой фигне даже не думал. Где я, а где иностранные журналисты. О чем я и сообщил немедленно.

– Не могу знать, товарищ капитан. С момента призыва ни с одним журналистом не общался. В письмах сведений о местоположении не разглашал. У кого хотите спросите. Вот у нашего особиста Карамышева хотя бы.

– Хорошо, так и запишем, – отмахнулся особист. Похоже, его слабо вдохновляла эта фигня.

– А что случилось хоть, можно узнать? – спросил я, когда чекист закончил записывать. – И как к вам обращаться, если не секрет?

– А я не представился? Вот дурья башка, совсем закрутился, – капитан довольно естественно хлопнул себя ладонью по лбу. – Каверзнев Андрей Никитович. Шутить по поводу соответствия фамилии и места службы не советую. Надоело уже. Про журналистов могу поделиться. Начиная с позавчерашнего дня «Голос Америки», «Немецкая волна» и Би-Би-Си одновременно начали сообщать в новостных выпусках, что молодого советского ученого, лауреата международной премии Андрея Панова злые силы загребли в армию, отчего наука потерпела невосполнимую утрату. А потерпит еще большую, как только его убьют, цитирую: «бойцы афганского сопротивления», ибо бросили в самое пекло. Как-то так приблизительно.

– Так ведь бросили! – завелся я. – Или вам про рейд не рассказывали? А про сбитый вертолет вы в курсе?

– В курсе, – отмахнулся Каверзнев. – Это обычная жизнь советского солдата. Который что?..

– Что?..

– Обязан! – особист назидательно поднял палец. – Стойко переносить тяготы и лишения службы! Между прочим, в уставе записано.

О как шпарит… Прям как по писаному.

– А можно я вернусь в свою палату дальше переносить тяготы и лишения? Между прочим, можете заверить вышестоящие начальство, – я поднял глаза к потолку. – Тиф – это охрененные тяготы. Никому не порекомендую.

– Нет, нельзя. Мне нужно отчитаться по зарубежным публикациями и отработать твои контакты тут. Давай колись. Быстрее расскажешь, через кого вышел на репортеров – быстрее вернешься в палату. Ведь можно и другое место пребывания организовать! Про тюремные больницы слышал?

Вот уже и угрозы пошли. Но я почему-то не испугался.

– Даже не знаю, что и предположить… – я якобы в задумчивости начал тереть лоб, пытаясь не заржать вслух. Вот так Дава, вот так сукин сын! Я бы до такого не додумался. – Кстати, источник новости может быть и не у нас.

– В смысле? – встрепенулся особист.

– Ну вы же сами сказали – ученый, лауреат. Тема исследований открытая, одобрена Четвертым управлением Минздрава. Поэтому круг общения включает в себя не только отечественных ученых. Кто-то мог просто позвонить мне, невеста ответила, допустим, что буду не скоро, призван на службу. Вот коллеги из-за границы могли и проявить беспокойство.

– Вы запишите, пожалуйста, всех, кому известен ваш адрес, – особист пододвинул мне листик.

– Так тут и писать нечего. Невеста, мать, товарищ мой, работает в ЦКБ. Чазов Евгений Иванович тоже знает. Писать? – спросил я.

– Не надо. Вот эти три фамилии хватит, с указанием, кто и как. А как вы вообще у нас оказались? Добровольцем пошли?

– Хорошая шутка, – буркнул я, записывая орловский адрес. – Вызвали, сказали – сутки на сборы, согласно статье приказа об интернатуре. Правда, потом представитель военной прокуратуры сказал, что он уже не действует. Так что неизвестно даже, что я здесь делаю.

– Ну давайте вашу статью, диктуйте, – вдруг насторожился капитан. – Проверим законность вашего призыва.

А это как понимать? То пугал и грозил, и вдруг внезапно «добрый следователь».

– Пункт три приложения номер один приказа Министра здравоохранения СССР и Министра высшего и среднего специального образования СССР от двадцать седьмого марта 1967 года за номером двести сорок дробь сто восемьдесят семь, – отбарабанил я ненавистные слова.

– …восемьдесят семь, – повторил Каверзнев, записывая всю эту белиберду.

– Могу идти?

– Идите.

Ну я и потопал к себе. Попутно обдумывая всю эту бодягу. На верхах явно идет какая-то борьба «за Панова». То особист был злой, отрабатывал заказ из Москвы. То вдруг подобрел, типа сочувствует моему незаконному призыву. Может, он мою историю «продаст» еще кому-нибудь высокопоставленному? Или, например, Андропов меня все-таки узнал в окне и отдал команду разобраться по совести? А тут одновременно поступил сигнал про зарубежные публикации. Вот и у особиста сломался мозг.

В палате в кои-то веки убрали карты – забивали обычного советского «козла». То и дело слышалось: «пара», «дубль», «рыба»… Меня тоже позвали играть, но я отказался. Лег на кровать, накрылся с головой. Мне надо было подумать.

Может, подать официальную жалобу? Чтобы не замотали вопрос. Будет какая-никакая бумага, ответ Минобороны. Этот ответ можно дальше обжаловать. Я слышал, что советские зэки практикуют такой метод в тюрьмах. Устраивают вал жалоб – благо есть на что жаловаться – и дальше ломают многочисленными документами неповоротливую чиновничью машину.

– Пан, расскажи еще про медиков, – попросил Лапкин. – Достало это домино уже.

Благодарным военным можно было впаривать байки с бородой любой длины.

– Короче, один дружок пошел работать медбратом в больничку для ветеранов. Студент, по ночам дежурил. Вот приходит он на смену, а там в назначениях клизма очистительная. В рамках подготовки к обследованиям. Вот он зовет клиента в клизменную, говорит, мол, ложитесь на бочок. А дед мычит только что-то. Подумал товарищ, что у того последствия инсульта, у пожилых обычное дело. Ввел он наконечник, начал воду подавать, как положено, холодную и с мыльцем. И вдруг у мужика начинает изо рта струйка воды фигачить. Приятель испугался, на задницу сел. А ветеран только ржет, оказалось, что он в рот воды набрал.

Дружный гогот прервал очередной гонец. Что-то они сегодня зачастили.

– Панов! Где лейтенант Панов?!

К нам забежал какой-то запыханный сержант с ошалевшими глазами. Одетый в парадку, выглаженный и красивый.

– Ну я Панов.

– Идите скорее к главрачу! Там генерал Гуськов приехал. Награждать вас будут!

Глава 13

Сержант рванул с места как при выполнении команды «Ко мне!». Явно не для меня темп, я в последнее время предпочитаю размеренный шаг в стиле «легкий прогулочный щадящий». Пришлось служивого притормозить – знал бы дорогу, дошел сам, но как-то главный врач меня на чаи звал не очень часто.

Обслуга обычно держится возле генералов за счет личной преданности и четкого выполнения приказов. Вариант с привычкой отпадает – срочники быстро меняются. Но мне было пофиг – генерал начальник посыльному, но не мне. И надрывать свое здоровье ради ускорения встречи с каким-то Гуськовым я не стал. Но для отвлечения внимания спросил, к кому идем. Удивить – значит победить. Кто это сказал хоть? Суворов? Сунь-цзы? Макиавелли? Или это одна из фальшивых цитат Бисмарка? Неважно, просто от моего вопроса сержант выпал в осадок. Его мозг не мог воспринимать информацию, что кто-то не знает самого Гуськова. Оказалось, чин немалый. В начале заварухи тот командовал всей кабульской группировкой. И вообще, десантник, участник Великой Отечественной, куча орденов, количество прыжков с парашютом считать перестали, потому что военные такие гигантские числа воспроизвести не могут. «Тоже неплохо», – вспомнил я анекдот про дембеля и генерала.

Перед кабинетом главврача уже собрался небольшой коллектив. Шестеро в таких же пижамах, что и у меня, и один капитан. Службу обладатель четырех звездочек явно нес вдали от горных троп и прочих экзотических мест – форма его была шита по фигуре, а на лице читалась печать легкого недовольства мелочовкой, которой приходится заниматься.

Впрочем, мне руководитель церемонии ничего не сказал, хотя я и пришел последним. Потому как сразу начал инструктаж. Все как обычно при встрече с большими начальниками – отвечать на вопросы, самому инициативу не проявлять, личных просьб не передавать. Я в ЦКБ такого наслушался в достатке, даже подписался кровью под несколькими. Этот хоть недолго нудил. Рассортировал всех по росту, чтобы шеренга не походила на след от мочеиспускания вола, на секунду оставил нас одних, зайдя в кабинет, и после возвращения скомандовал заход.

Главного врача я видел впервые. Оно и понятно – человек занимается административной работой, а тащить на себе такую махину, как военный госпиталь – врагу не пожелаешь. Слышал только, что туркмен, и зовут его Мурад Ахмедович Мамедов. Но как бы его ни звали, я даже сморгнул, пытаясь развидеть. Мои родственники долго жили в Туркмении, и внешность главного тамошнего писателя, а заодно и пожизненного отца всех туркмен мира была мне хороша известна. Так вот, Мамедов был один в один похож на него, только с поправкой на молодость и меньший объем щек. Бывают в жизни совпадения.

Впрочем, главным тут был не врач, а генерал, конечно. Простой вроде внешности, но, блин, суров! Такой слуга царю, отец солдатам, без лишних антимоний способный ради выполнения задачи положить сколько надо солдат в землю. А ведь приходилось, если командует таким количеством народу и в таком серьезном месте. Он встал, едва мы зашли в кабинет, и молча ждал, пока мы замрем куцей шеренгой напротив стола главврача.

Капитан выудил откуда-то папочку казенного красного цвета, открыл и начал читать. Формулировки были примитивные, но за каждой стояли чьи-то жизни и чье-то здоровье. Потому что в нашей команде не все явились в полном комплекте – у двоих отсутствовали верхние конечности, обе левые, только у одного по середину предплечья, у второго почти по плечевой сустав. По крайней мере, подогнутый пополам и застегнутый английской булавкой рукав заполняло ничтожное количество плоти.

Награды тоже подавал капитан, коробочки были разложены на краю стола. Он зачитывал фамилию, имя и отчество, звание, вызываемый делал шаг вперед, и мы слушали краткое содержание мужества и героизма, ну, и чем наградить. После чего Гуськов пожимал награжденному руку, прикалывал орден или медаль, тот произносил «Служу Советскому Союзу!», и всё повторялось. Я слушал все эти «подавил пулеметный расчет» и «вывел подразделение из-под огня превосходящих сил», и что-то настроение у меня совсем не праздничным становилось. Вот этому Жучкину медаль «За отвагу» руку не вернет. Гордость, конечно, берет, что пацан этот девятнадцатилетний, истекая кровью, мочил духов из пулемета, прикрывая отход своих товарищей, но на хрена, а?

Вызывали по алфавиту, и я оказался предпоследним. Признаться, был очень удивлен, когда моя формулировка прозвучала «за выполнение операции». Странно, но я ожидал Красную Звезду за засаду и ПЗРК, а тут нежданчик – «За боевые заслуги» за гранату. Вот жук Георгадзе, и слова не сказал ведь! Быстро, однако, и месяца не прошло с того дня. Наверное, медали местной властью дают, минуя Москву. Я почему-то подумал, что сравнялся с особистом Карамышевым. Глупая мысль, конечно. Неужели я ему завидую? Или хочу что-то доказать? Да быть этого не может!

* * *

После седьмого – старшего лейтенанта Юрасова, получившего Красную Звезду, генерал обратился с речью, крайне короткой и эмоциональной. Она состояла из двух слов: «Спасибо вам!» Мы чуть вразнобой гаркнули «Служу Советскому Союзу» и направились было на выход, но тут Гуськов сказал:

– Лейтенант Панов, задержитесь, пожалуйста.

Я слегка офигел. Мало того что генералу надо что-то от меня лично, так он еще и «пожалуйста» говорит. Наверное, о таком можно легенды рассказывать потом.

Все вышли, а я пытался придумать, что начальнику надо со мной почти наедине решать. Нет бы как профессиональный пофигист спокойно дожидаться того, что не в силах изменить, только нервы себе мотаю. Так и не научусь, наверное.

Когда гипотезы достигли уровня «он мой дальний родственник, о котором мне никто не сказал», мы наконец остались втроем. Мамедов, за все время обронивший от силы пару фраз, вместе со мной отыгрывал немую сцену. Гуськов подошел, внимательно посмотрел на меня и сказал:

– За Руслана Арашева спасибо. Такого офицера спас! Слов нет! Молодец!

– Да я что… – почему-то смутился я. – Там любой бы…

– Любого там не было, а ты случился.

– Разрешите вопрос, товарищ генерал.

– Николай Никитович, и давай без этих танцев вприсядку.

– Как там товарищ майор? Сами понимаете, мне узнать неоткуда.

– В Ташкенте лечится. Обещают месяца через четыре в строй вернуть. Пришлось, правда, кое-кому там хвоста накрутить, но ногу спасли. Просил найти тебя, благодарность передать. Вот, выполнил просьбу товарища. Мурад Ахмедович, а что ты как неродной? – он повернул голову к главврачу. – По сто грамм не выпьем ради такого дела?

– Так готово уже, – Мамедов гостеприимно показал на дверь, ведущую, скорее всего, в комнату отдыха. – Милости прошу, дорогие гости!

Стол от яств не ломился, но по местным меркам был вполне на уровне, даже для генерала. В тарелках была разложена вполне достойная закусь – зеленушка всякая, балычок, колбаса сырокопченая, сыр порезан. Красота, короче. А что, достойно встретить гостей любого ранга – обязательное умение руководителя. У главного врача, похоже, такой навык имеется.

Из холодильника была извлечена бутылка «Столичной», да не простой, а пузатой, с ручкой, которая, кажется, только на экспорт шла. Вместимость ее вроде литра два, что ли. Хотя нет, без одного стакана, вон мелким шрифтом на этикетке 1,75. Не полная, правда, но если по сто грамм каждому, то захода на четыре точно хватит. Следом вынырнул мой любимый «Юбилейный» коньячок, а потом… Ёксель-моксель! «Тонус»! Я же предупреждал…

– А это что за бодяга? – спросил Гуськов, поднимая бутылку со стимулятором.

– В караване захватили. Бодрит необычайно, – ответил главный врач. – Говорят, вкусная штука.

– Ну, значит, попробуем, – одобрительно кивнул генерал и начал скручивать пробку.

– Николай Никитович, нельзя этого «Тонуса» много пить! Он вообще не про алкоголь. Да еще и с водкой мешать…

– А тут написано, что тридцать процентов! – Гуськов потряс бутылочкой. – Я английский знаю немного. Это же больше, чем в вине.

– Там стрихнин, – буркнул я.

– Да по хрену, – генерал отмахнулся от меня. – Очко десантника в момент отрыва от рампы самолета способно перекусить стальной лом. А тут всего лишь какой-то «Тонус». Так что, лекарство?

– Стимулятор. Не больше чайной ложки в сутки. И то… в крайнем случае только, – продолжил я нагнетать страху. – При передозировке возникают судороги, плавно переходящие в мучительную смерть.

– Мамедов, ну ты и жук, – нервно хохотнул Гуськов. – А если бы я сейчас стакан хлопнул? Правда, что ли, коньки отбросить можно? Да не переживай, я тоже на этикетке только градусы смотрю, – успокоил он слегка побледневшего главврача. – Не, давай по старинке, водочки. А раствор лучше моим отгрузи, будем разведгруппам давать. Тебе что, лейтенант? – спросил он, покачивая «Столичной».

– Соку или воды без газа. Я, Николай Никитович, только отходить от тифа начал, там такой удар по организму был, что сам удивляюсь, как жив остался и до операции не дошло.

– Да, тиф… то еще говно, – кивнул генерал. – Ладно, а мы, пока здоровы, накатим потихонечку. Наливай, Мурад Ахмедович.

* * *

Перед палатой поразглядывал медаль. В голове немного шумело – одну рюмку выпить все-таки заставили. Бедная печень. Алкоголь плюс лекарства от тифа. Взрывная смесь.

Дизайн у медали был почти минималистичный – вдавленные красные буквы СССР, надпись с названием, внизу винтовка с саблей. Вроде как из серебра сделана, хотя из меня ювелир тот еще, могу и перепутать. За что ее давали? Кажется, за инициативу и смелость, сопряженные с риском для жизни. Именно наш случай. Как там Марадона сказал? Это было ведро бога, во! Не, аргентинец про руку так сказал, которой он гол забил. А у нас граната прямо в ведро упала.

В палате тем временем громко спорили. Откуда пошла вся эта бодяга с грузом «двести» и «триста». Как оказалось, был еще и «пятьсот». Это дезертиры. Михайлов солировал. Рассказывал, что в одной мотострелковой дивизии в закат свалил целый майор. Ему не верили – требовали деталей. Михайлов напирал на секретность.

Пока разглядывал и вертел в руках медаль, узнал, что есть «груз сто» – это боеприпасы, «груз четыреста» – контуженый боец, «груз шестьсот» – что-то крупногабаритное. «Груз семьсот» – денежные средства. Даже для ядерного оружия в армии была своя спецификация. «Груз восемьсот».

– Все от цинковых гробов пошло, – авторитетно рассуждал Михайлов. – Как раз под мертвеца – не больше двухсот килограммов.

– Контуженый – это тот же «трехсотый», – я зашел в палату, показал народу награду. Все зашевелились, повскакивали с коек. – Я их уже оформлял. И там идет как раз «форма 300» в сопроводиловке. Отсюда так и начали называть раненых.

– Панов! Мы тебя поздравляем!

– Качать героя!

– Как проставляться будешь? – вперед вылез Лапкин. – Говорят, в госпитале какой-то крутой «Тонус» появился. Тридцать процентов алкоголя в бутылке. Мы больные, но понюхать-то можно!

Я застонал.

* * *

Деньги у меня были. На пару с Михайловым мы потихонечку дергали Лапкина с Баркарем, не доводя дело до тысяч вистов проигрыша и подставляясь время от времени, чтобы ребята не перестали играть. Как-то, мучимый совестью, я предложил уменьшить вист хотя бы до пяти копеек, но Баркарь даже обиделся, заявив, что он не нищий студент, по полкопейки играть, и всё пошло по-прежнему. Так что сейчас у меня было на руках сто чеков и шесть сотен афгани. На проставу хватало с головой, даже надумай мы гусарствовать и катать фуражку в отдельном такси, поливая окрестности шампанским. Вот только где всё брать?

Я позвал Михайлова, как самого ушлого из своих соседей.

– Вообще не вопрос, – сказал он. – Что брать?

– Вина какого-нибудь, чтобы не заплохело, газировки сладкой, вкусняшек, колбасы, наверное…

– Ну сотку тебе выпить придется, отнекаться не получиться. Ладно, задачу понял. Скоро буду.

– Погоди, деньги…

– Потом сочтемся, – легкомысленно махнул он рукой. – Жди, я недолго.

* * *

Вечеринка и вправду получилась довольно символичной. Даже меня впечатлило, как паренек из солдатской палаты буквально пару дней назад наелся чего-то запретного, и его потом долго полоскало. Невольными свидетелями чему стали все. У нас тут как в деревне – на одном конце пукнул, а на втором уже направление на анализы выписывают. Смотреть в лицо вечности через замочную скважину чаши Генуя или турецкого унитаза, кому как больше нравится, охотников немного. Но мне налили в кружку водки, я окунул туда медаль и выпил. До дна. Напиток, хоть и был приобретен в военторге, был ни разу не люксовым, и мне пришлось приложить усилие, чтобы убедить его, что у меня в желудке не так уж и плохо, обижаться и уходить вот так сразу не стоит.