Афган

Посидели, поговорили и вышли с Михайловым на улицу подышать свежим воздухом. А что, вечером вполне себе приятственно, уже не жарко и еще не холодно. Континентальный, чтоб его, климат.

– А ты же после института, как тебя в армию занесло? – зачем-то спросил я. Наверное, почувствовав родную душу, решил дать человеку выговориться. А то народу вокруг всегда до хрена, а поговорить толком не с кем.

– Это, блин, история, как из индийского кино. И то там пришлось бы сильно сокращать сценарий из-за преувеличений, – засмеялся он. – Институт у меня без кафедры, и после выпуска выбора не было – только рядовым на полтора года. А куда денешься?

– Лучше, чем два, но хуже, чем ноль, – заметил я. Тут можно было и промолчать, но выпитый алкоголь давал себя знать.

– А призыву предшествовала насквозь романтическая история. Ромео и Джульетта в декорациях развитого социализма. Короче, папа-адмирал не очень хотел видеть свою единственную дочь рядом с еврейским выродком. Не тот жених оказался. Перед тобой единственный в мире представитель финско-еврейского населения.

– Да уж, что ни говори, редкое сочетание. А по профилю и не скажешь, – я пригляделся к носу старшины. Не, обычный шнобель, ничем не выделяется.

– Что там рожа, адмиралы, они такое на генетическом уровне чувствуют, – усмехнулся Игорь. – Так что со значком камээса-вольника меня отправили прямиком в ашхабадскую учебку с ВУС [3] «командир отделения артразведки». Для справки – это, считай, смертники. Саперы и диверсанты нервно курят в сторонке. Но, говорят, наши устраивали гешефты даже в концлагере, так что я родную нацию не подвел и к концу учебки стал досрочно сержантом и вместо постижения науки воевать больше при штабе отирался. Как самого умного и сообразительного меня отправили в командировку в Термез. Попал на начало формирования двух батальонов охраны. Начинали вдвоем – я и начштаба в чине майора. И ящики с личными делами. Ну потом обросли народом, почти тысяча человек штата. Весело там было – охота, рыбалка, пьянки, стрельбы. Понравилось мне там – офигеть. Как родные все стали. Ну тут я расслабился и вписал себя замком в штат. Так и попал за речку.

– Охренеть, доброволец, получается?

– А ты думал, такие только в кино бывают? Четыре месяца, как говорится, не вынимая, по горам бегал, в рейды ходил. Пока в один прекрасный день не убило нашего секретчика, прапора. И тут наш еврейский или финский бог решил, что хватит уже. Всё дело в том, что батальон у нас отдельный, армейского подчинения, должность только через округ. А работа стоит! А пока там в Ташкенте до нашего рапорта руки дойдут, пока нужного человека найдут, да пришлют… Допуск в секретку только у начштаба и командира. Как думаешь, сильно им хотелось этим заниматься?

– Вы, сволочи, что, думаете, я за вас свою работу делать буду? – вспомнил я армейскую мудрость.

– В точку, – засмеялся Игорь. – Начштаба вдруг выяснил, что тот, с кем начинали, с ними и остался. Значит, и допуск есть. Ну и сразу: «Тащ старший сержант, ходь сюда, чего скажу». Я в отказ, да куда там. Если есть шанс не брать на себя ответственность, то его надо использовать. Так мне сразу дали старшину и ключ от секретки. И врио нач секретной части.

– В нашей стране нет ничего более постоянного, чем временные меры, – заметил я.

– Истину глаголешь! Но ладно, тут до дембеля всего ничего осталось, еще немного в госпитале покантуюсь, а там и домой пора собираться.

– Небось, богатств скопил немало? – полушутя спросил, но мне интересен был этот аспект.

– Давай завтра, там надо долго рассказывать.

* * *

Если дерьмо есть, то в него обязательно кто-нибудь влезет. Наверное, Мамедов наложил руку не на весь запас «Тонуса», хотя я ведь писал тогда большими буквами про первый класс опасности. Мне кажется, я знаю источник этой заразы – сраный ночной генерал-лейтенант Павлик Тимофеев. Видать, вращение счетчика в его глазах уничтожило остатки здравого смысла.

А случилось вот что. Прямо на смене упали одна за другой две медсестры хирургического отделения. Генерализованные судороги, проблемы с дыханием. Одну в итоге утащили в реанимацию.

Ой, что сейчас тут начнется! Я сразу включил аналогии со своей практикой в далеком будущем – что было бы при ненадлежащем хранении вещества первой группы опасности, приведшем к тяжелым последствиям. Прокуратура, наркоконтроль, департамент здравоохранения, росздравнадзор, роспотребнадзор. Эти сразу, по факту приезжают. А потом еще какие-нибудь деятели добавятся. И это не плановая проверка СЭС, с которыми всегда можно попробовать договориться. Драть будут жестко и временами с особым цинизмом. Отстранение от работы на время разборок главного врача, заведующего аптекой. Пипец, короче. И тут всё то же самое примерно, только все организации с добавлением слова «военная».

Или нет? Спустят всё на тормозах? На месте Мамедова я бы попытался сделать именно так. Типа – напились сами неизвестно чего, мы тут ни при чем. Цинично, но правильнее. Пострадавшим, которые, кстати, сами виноваты, от проверок легче не станет. Лечить их будут со всем старанием, потому что свои. А в таких случаях не смотрят, хороший ли человек, приятен ли в общении, и вообще. Главное – медик, значит, надо сделать всё возможное. Ему отдадут дефицитные лекарства, если будет стоять выбор, его анализы будут делать под особым контролем, и лучшие специалисты будут их консультировать. Сейчас это так. Благословенное время. Потом оно начнет сворачиваться, когда в профессию ринут козлы с кассовым аппаратом вместо сердца. Наверное, хорошо, что меня там уже нет. Или это я стал сентиментальным?

Конечно, я пошел и предложил свою помощь. Не сразу, после завтрака. Меня вежливо поблагодарили, ответили, что ситуация под контролем, всё будет хорошо. А что бы я сказал сотруднику сторонней организации, мальчику только после института? Да тоже вежливо послал бы. Так что я развернулся и пошел к себе, размышляя о бренности существования и феномене прапорщиков, которых, наверное, пора выделить в отдельный биологический вид. Может, взаимодействие со специфическим расположением звездочек на погонах приводит к непоправимым генетическим мутациям? Как у гайцов, к примеру.

Но долго философствовать мне не дали. Дернули к особисту Каверзневу. Теперь провожатые были не нужны, сам добрался по знакомой дорожке. Он мне даже чай предложил! С настоящими конфетами! Да уж, с этого момента надо быть осторожнее. И правда, началось: кто послал разбирать лекарства, кто там был, что говорил, а вот это, а то? Да чтоб ты сгорел, опричник хренов, со своими конфетами!

Дальше началось более интересное. А что делал прапорщик Тимофеев? Не выносил ли лекарства? Не предлагал ли похитить? А вообще, как себя вел? И вопросов таких десятки, с повторами и новыми формулировками. Всё в лучших традициях. Достало меня всё это довольно быстро. Павлика я не сдавал, понимая, что если я хоть намекну на это, сразу начнется новый вал вопросов из серии «почему не сообщил о преступном замысле?».

– Андрей Никитович, давайте прервемся на сегодня, – попросил я его. – Устал, нет сил просто. Хотите, завтра продолжим?

– Нет, не надо, будем считать, что закончили. Я вашей вины в досадном инциденте не вижу, хотя Тимофеев практически с порога начал обвинять вас в предложениях реализовать медикаменты на рынке.

Вот же сука! Досадный инцидент, значит.

– Ага, прямо в больничной пижаме, разложил бы товар и начал зазывать: «А кому лекарства ворованные по дешевке?!» Его совесть, пусть говорит что хочет.

Каверзнев слегка удивленно хмыкнул. Он что, надеялся, что я куплюсь на такой примитивный развод? Или тоже устал от этих разборок?

– Кстати, поздравляю вас с наградой, Андрей Николаевич, – сказал он, прощаясь. – Когда я узнал обстоятельства, был удивлен. Такое хладнокровие! Всего вам хорошего.

И тебе не хворать. Лучше бы дембель мой торопил, а не с наградами поздравлял. И ведь не сказал ничего, гад. Наверное, ждал, что я просить начну, и тогда он торговлю устроит. Вот же люди, а?

Глава 14

Игорь Михайлов обещание сдержал, и про местные гешефты правду рассказал. Большинству простых смертных этот путь недоступен. Вернее, на месте доступно как раз многим, а вот вывезти богатства на родину – не особо. Потому что срочников шерстят как зеков, и тащат они большей частью мелочовку, не стоящую внимания. Прапорщики в куче с младшими офицерами от солдат и сержантов ушли недалеко. Но тоже не в промышленных масштабах. Хорошо устраиваются только те, кто может миновать границу не в общем порядке. А именно – летуны. У грамотного летчика в машине миллион мест, где можно что-то заныкать. А в транспортнике и вовсе всё ограничивается только фантазией.

Вот только летуны прямого доступа к боевым трофеям не имеют. Служба у них такая, что до богатства всегда хотя бы пара десятков метров остается. По вертикали. Зато простой секретчик, который знает и наземных, и воздушных ребят, может сделать всем хорошо.

В Союзе сейчас пользуются неимоверным спросом электронные часы на семь мелодий. Фуфло полное, конечно, но кого это волнует, пока эту дрянь покупают? С рейдов часы приносили десятками. Брал их Игорь в любом состоянии – десятка за поломанные, тридцатка за целые. А денежки водились, потому что преферансисты имелись не только в нашей палате, но и в штабе батальона. Начсвязи и начфин пулю были готовы писать в любое время суток. И вист у них до тридцати копеек доходил. Впрочем, партнеры по месту службы были классом повыше, но зато у начфина всегда можно было одолжиться. Из кассы, да.

Часы относили местному умельцу, который менял стекла, батарейки, полировал браслеты и корпуса. Проводил предпродажную подготовку за очень смешные деньги. Для справки – в Союзе часы с музыкой шли от полутора сотен. Короче, парень смог уже переправить товару не только на машину, но и на кооперативную квартиру. И даже выслал на родину парочку новых магнитол «Шарп-777», для чего пришлось выгрести весь стратегический запас – швейцарские «Омегу» и «Таг», а также мониста из золотых монет. Может, там и были редкости какие, но как-то не нашелся рядом нумизмат, и сдал он их как лом.

Короче, я узнал, что в гробах контрабанду таскают. Но, во-первых, не очень часто, а во-вторых, не с покойниками. Просто пустой ящик. А уж способов заставить проверяющего правильно эти самые гробы посчитать, много. Везде люди служат. В конце концов, это не оружие, не наркота и не лекарства, украденные у своих. Да и прав был тот древний римлянин, который говорил, что «ворюга мне милей, чем кровопийца».

Спросить бы насчет ребят с холодными руками и чистой головой – не крышуют ли они такое замечательное дело? Не может такого быть, чтобы вот такая штука происходила, а чекисты мимо проходили. Но кто такие вопросы напрямую задает? Я точно не рискнул.

Кстати, насчет судьбы Павлика Тимофеева. Она была решена быстро и эффективно. Не прошло и суток с момента выявления факта продажи населению опасной для жизни отравы, как «специалиста по чего бы стибрить» взяли под белы руки и откомандировали на дальний блокпост в горах. Хорошее место, чтобы подумать о смысле жизни. Никаких тебе внешних помех, мешающих сосредоточиться, всё необходимое доставляют вертушкой. И ты такой просветляешься и просветляешься, до самого конца контракта. Восходы, закаты…

Подробности мы узнали, как это водится, от вездесущего Коростелева. Парню явно пора делать карьеру шпиона. Или журналиста. Сбор информации на ровном месте – его конек.

* * *

Письма домой я писал и отправлял. Хорошо бы, конечно, делать это с помощью авиапочты, как учил Михайлов, но этот способ явно не для госпиталя. А у себя в Кандагаре обязательно испробую. Не может такого быть, чтобы доктору навстречу не пошли. А пока я пребывал в состоянии жителя средних веков, для которого новости, дошедшие спустя пару месяцев, – норма жизни.

Выписку я ждал через неделю. Покажет волшебный анализ отсутствие проклятой сальмонеллы – и прощайте, королевские конюшни! Вроде тут и спокойно, как это может быть в больнице, где каждый день кого-то оперируют, реанимируют, а временами и хоронят даже. Но мне такие обстоятельства не помеха, как живущему у железной дороги проходящие мимо поезда не препятствуют сну.

А вот человеческая глупость – очень даже. Началось всё с мелкого и ничего не говорящего стороннему наблюдателю события. Внезапно понедельничным утром в нашу палату зашла старшая медсестра отделения, Майя Андреевна. Не одна, в сопровождении дежурной, Клавочки. Они почему-то посмотрели на меня, после чего старшая коротко выплюнула ноту «ля», в стандартной частоте камертона, четыреста сорок герц, и удалилась. Музыкальный ликбез продолжился снаружи. Наш человек во внешнем мире, Коростелев, сунул было свой любопытный нос в форме картошки, но толком ничего не узнал. Чихвостили пятничную смену за раздолбайство и думание исключительно посредством жопы. Обвинения неспецифичные и могут говорить о чем угодно. Но меня взгляд мелкого начальства почему-то встревожил. Что они там, анализ перепутали? У меня вдруг нашлось то, чего быть не должно? Пропустили какое-то обследование и теперь из-за этого сдвигается выписка? Дали не то лекарство?

На каждую гипотезу я отвечал себе «нет». Анализы я сдал все, медикаменты не путали. Не такая уж сложная болезнь, этот брюшной тиф. За месяц с копейками я стал специалистом в своей патологии и ходовые случаи смогу вести самостоятельно. Что-то другое стряслось. Хреновое. Противный червячок сомнений всё зудел, не давая покоя. Минут через десять я нехотя закончил партию в «козла» и, извинившись, заявил смену игрока.

Пошел я сразу к заведующему. Если косяк случился, он должен знать. Мимо него пройти не может, начальник обязан быть в курсе, хотя бы для того, чтобы знать направление удара и возможность минимизировать потери для себя и подчиненных.

Майор Сергеев был занят. Мне даже спрашивать не пришлось – особенности архитектуры нашего отделения факт обхода не скрывают. Вот сейчас они смотрели свежую порцию вновь поступивших. Мешать не стоит, пока вроде ничего остро критичного не произошло, можно и подождать немного. Но и возвращаться в палату не стал, так и остался торчать у двери, будто меня как самого молодого на шухер поставили.

И не напрасно ждал, заведующий, увидев меня издалека, сам позвал:

– Панов! Андрей Николаевич! Зайдите ко мне, пожалуйста!

И опять эта несвойственная военным и начальникам вежливость. И если в прошлый раз генеральская случилась почти нейтральной, даже с уклоном в положительную, то теперь я почему-то ничего хорошего не ждал. Не было предпосылок. Вот этот утренний визит, похожий на попытку убедиться, что я на месте и со мной ничего не случилось. А должно было? Что же, сейчас просветят, надеюсь.

Майор медицинской службы Сергеев прибыл сюда поднимать целину из Питера, из самого сердца отечественного военного здравоохранения – Военно-медицинской академии имени великого врача Сергея Мироновича Кирова. ВМА вообще сильно потрепали в самом начале войны – сюда высадили целый десант специалистов. Но южный колорит академическую жилку не выбил, и Тимофей Станиславович являл миру легкую вальяжность пополам с утомленностью рутиной, которую вот так сразу и не изобразишь, приходится полировать годами общения со студентами. А так – мужик хороший, я от него ничего плохого не видел. И работу в этом бесконечном дурдоме смог наладить очень правильно, до той степени, что его вмешательство уже почти и не требуется. Мы с ним как-то даже пообщались по поводу хеликобактер, и он меня признал за своего. Увидел, что я не хлопчик с золотой ложкой во рту, которого паровозом в науку тащат, а сам всё делал. Зауважал.

– Присаживайтесь, Андрей Николаевич, – кивнул он на стул в своем маленьком кабинетике. Может, со временем тут расширится всё, а пока здесь занят каждый клочок свободной площади. Я втиснулся между стеллажом с историями болезни и столом и молча уставился на заведующего.

– Слушаю, Тимофей Станиславович, – подтолкнул я беседу. Боже, чем думали его родители, когда давали такое зубодробительное имя-отчество? Скороговорка какая-то получается, честное слово.

– У нас тут случилась… э-э-э… накладка, – нашел он наконец нужные слова. Было видно, что говорить всё это ему не очень нравится. А что сделаешь – работа начальника как раз в том, чтобы заниматься и вот такими вещами, не только плюшки получать.

– Со мной? – утонил я.

– Да, – он вздохнул и продолжил: – В пятницу, в восемнадцать двадцать была зафиксирована гибель нашего пациента от печеночной комы. Так бывает, – зачем-то объяснил он. – Свидетельство о смерти было оформлено в тот же день, и тело после обработки было передано…

– Похоронной команде, – подсказал я. – Я знаю процедуру.

– Да. В субботу тела были доставлены на аэродром, погружены в транспортный самолет и отправлены в Союз.

– Тащ майор, не томите, я тут с какого боку?

– Рядового звали Андрей Николаевич Панков, – выпалил заведующий. – Произошла накладка, о недоразумении оперативно сообщили…

Он что-то говорил, а у меня перед глазами висела картинка, как Аня поднимает телефонную трубку, и специально обученный сотрудник военкомата, прошедший пять циклов углубленных курсов по правильному общению с населением, максимально корректно сообщает ей о моей смерти. Что будет? Дальше мое воображение рисовать что бы то ни было отказывалось.

– Спасибо за информацию, товарищ майор, – я аккуратно встал, стараясь не завалить ничего. – Пойду осознаю, и всякое такое.

* * *

– Слушай, Пан, случилось что? – спросил меня Лапкин, когда я вернулся в палату. – Выглядишь, будто тебе ноги отрезать собрались.

– Почти, – ответил я, падая на свою койку, которая от такого грубого обхождения тут же обиженно застонала. – Похоронили меня случайно.

– Это как? – влез Баркарь.

– Умер рядовой с похожей фамилией, дежурный документы подписал в запарке, тело отправили в Союз.

– Охренеть, – протянул Лапкин. – И что дальше?

– Вроде бы отмену вдогонку послали. Но это же армия, ни в чем уверенным быть нельзя.

– И аттестат восстанавливать теперь, – невпопад ляпнул Баркарь. Ну да, кто про что, а вшивый про баню.

– Игорь, можно тебя на минутку? – позвал я. – Спросить кое-что надо.

– Звонить? – высказал догадку Михайлов, когда мы отошли в сторонку.

– Да. Любые деньги, пофиг, срочно связаться. Не представляю, что там будет, когда…

– Да понимаю я всё, – не стал он слушать мои стенания. – Сейчас схожу, узнаю.

Узел связи в госпитале был поскромнее кандагарского. Меньше народу, стоек с аппаратурой. Но для меня был важен результат. Даже если бы звонить пришлось из кладовки с уборочным инвентарём, в окружении ведер, швабр и тряпок. Ладно, успокоиться надо. Сообщить, и всё. Жив, почти здоров, чего и вам желаю. Конец предложения.

Я почему-то верил, что все эти поганки: ведро с гранатой, госпиталь, фальшивая смерть – всё это было исключительно прелюдией конца кошмара. И я поеду домой. Знаю, у психиатров это называется «магическое мышление». Но верить всё равно хочется.

Потянулись долгие минуты ожидания. Что-то там связист говорил, слушал и в конце концов с легким сожалением произнес:

– Нет ответа. По другому номеру звонить будете?

– Давайте в Орел, по этому, – я быстро накарябал пять цифр номера.

А вот тут повезло сразу.

– Аллё, – я услышал голос матерного сожителя.

– Федя, это Андрей.

– О, Андрюха, здравствуй, – обрадовался он. – Только вспоминали тебя. Что там…

– Мать дома? – прервал я его.

– Так Валя на работе, вот беда, – засокрушался он.

– Неважно. Слушай меня внимательно. Я живой. Вот сейчас, сегодня, понял?

– Что случилось? – наружу вылез военный, желающий точных фактов без двусмысленностей и толкований.

– На меня случайно оформили похоронку. Перепутали, фамилия похожа, имя и отчество совпали. Тело отправили в Союз. Федя, прошу, что угодно сделай, но сообщите это Ане. Я дозвониться не могу до нее. Не важно где и с кем вы ее найдете – скажите, что я живой и со мной всё в порядке. Договорились?

– Сделаю, Андрей. Не беспокойся, – сказал Федор таким голосом, что я теперь ни на секунду не сомневался – этот найдет. И скажет. Вот и хорошо.

* * *

После этого из меня будто стержень вынули. Да и палата наша потихонечку рассосалась. Совместно отбыли Лапкин с Баркарем, а через день – выписали и Михайлова. Остальные мне были не интересны, и я тупо провалялся до выписки в постели, мучая «Слово и дело» Пикуля, очередь на чтение которой дошла до меня. Одолев за два дня едва сотню страниц по диагонали, понял, что царствование Анны Иоанновны заинтересовало меня примерно так же, как и отчет профсоюзной организации, в котором детально расписали траты на производство портретов членов Политбюро, и отдал книгу следующему.

Перед отъездом зашел повидать особиста. По сути Андрей Никитович ничего плохого мне не сделал. Ну постращал слегка насчет иностранных журналистов – так работа у него такая. Зато Тимофеева принял быстро и качественно. Слышал, что были шмоны в госпитале, весь «Тонус» изъяли, заперли и опечатали в аптеке с наркотиками. Хрен кто теперь отравится.

– Что, тезка, починился? – Каверзнев отложил писанину, внимательно на меня посмотрел. – Что-то лица на тебе нет…

Я коротко пересказал особисту свою ситуацию.

– Вот долбодятлы! – Андрей Никитович выругался, потом еще прибавил матерно. – Ну нет, какие же идиоты кругом. Дня не проходит, чтобы какой-нибудь залет не случился! Куда катимся?

Дальше особист начал жаловаться на жизнь, опять на идиотов вокруг. Рассказал, что до перевода в ограниченный контингент служил в Ленинграде, курировал один закрытый НИИ. Там яйцеголовые ребята решили проверить советскую систему образования. Которая, как известно – лучшая в мире. Но ведь всегда есть что улучшить, правда? Притащили американскую систему измерения интеллекта – IQ. Разумеется, слегка адаптировали ее для отечественных реалий. Запустили проверки в школах.

– У шестидесяти процентов интеллект не был вообще обнаружен, – особист залез в сейф, достал бутылку водки, два стакана.

– Я не буду! – Пришлось идти в отказ.

– Чего так?

– Мне такие лекарства во время лечения давали… еще год печень восстанавливать…

– Ну ладно, а я выпью, – Каверзнев набулькал себе беленькой. – Так вот. У тридцати процентов интеллект оказался ниже среднего. У семи процентов – он просто средний, и только у трех процентов был больше ста. Гениальных детей вообще не обнаружили. Что тут началось! Комиссии, проверки, партком… Кого выращиваем? Кто будет строить коммунизм? Вот эти дебилы? – Особист достал вслед за водкой, бутылочку «Тонуса». Как я заметил, не вскрытую.