Афган

– Да так… повалялись с Бубновым за палатками, пообжимались.

– Это еще зачем?

– Подрались.

– Из-за чего?!

– Из-за кого, – я посмотрел ей в глаза, помолчал.

– Я?..

– Ты. Петя себе вообразил, что у нас медсестер можно расписывать, как пульку в префе. Кому какая причитается.

Женя нахмурилась:

– Доложу Георгадзе. Он сказал сообщать о таких заходах сразу ему. Не затягивать.

– Не надо. Дурака ничем не проймешь. Оставим это на крайний случай.

– Поговорю тогда с ним.

– И этого не надо. Разговор может плохо кончиться.

– Тогда что же делать?

Я тяжело вздохнул. Дураку своих мозгов не вложишь.

– Подумаю.

– Ладно, пока думаешь, иди глянь смешного солдатика, – Женя улыбнулась мне, быстро поцеловала в губы. – У нас все угорают от него. Таких ран ты, наверное, еще не видел.

Эх, знала бы ты, сколько я видел в прошлой жизни… Ничем не удивишь.

* * *

– Ампутировать будем. Готовьте инструменты, – сказал я санинструктору. – Сделать уже ничего не получится.

– Как? – белобрысый парень попытался встать с кушетки, позабыв о боли, взмахнул рукой, сбил лоток и снова лег. – Не-е-ет! Можно же что-то… Доктор… – жалобно протянул он, глядя на ту часть организма, которую я предложил ампутировать.

– Так комиссуют зато сразу, – попытался я его успокоить. – Может, смогут оформить как боевое ранение, пенсию получать будешь. Впрочем, есть способ… Без операции.

– Какой? Я согласен, – радостно затараторил рядовой.

– Таблетки сейчас дам, надо пить по две штуки три раза в день на протяжении недели.

– И пройдет? – с надеждой в голосе спросил наш пациент.

– Не, сам отпадет, – из последних сил сдерживая смех, сообщил я.

Вот санинструктор не выдержал, заржал, испортил спектакль. Тут даже до рядового Макогоненко дошло, с его куриным мозгом. Было бы в черепной коробке чуть больше, чем у пернатого, не додумался бы ставить себе шары.

Инородные тела, вводимые под кожу члена, обычно делают из оргстекла. Для введения нужен инструмент под названием отвертка и отсутствие малейших следов интеллекта у всех участников мероприятия. Потому что обычно никто из них не считает нужным подумать о стерильности. А член у мужчины – образование нежное и всякие грубые вмешательства ему противопоказаны.

Делают это обычно перед дембелем. Тут работает миф, что обладатели подобных украшений якобы становятся половыми гигантами и дамы после контакта с ними о других мужиках даже думать перестают. Естественно, в большинстве случаев после тюнинга хрень эта воспаляется, что ни к чему хорошему не приводит. Вот как сейчас – чудо распухло и болит. Сейчас придется посторонние включения убирать, мазать мазью, делать потом перевязки. А главное – придумать, от чего это. А то ведь товарищи нашего совсем не товарища Карамышева могут нафантазировать что угодно, вплоть до преднамеренного членовредительства. И всем участникам организовать уголовное преследование. Хорошо хоть не расстрел на месте.

– Все понял? – я попытался донести до белобрысого хоть какую-то мораль. На самом деле этот «дурак-с-шарами» оказался просто отдушиной в общем потоки раненых после обстрела. На рядового пришли посмотреть все дамы нашей роты, ржали как не в себя, даже неприступная Тоня. Стресс потихоньку уходил, на измученных лицах появлялись улыбки.

– Все понял, – парень тяжело вздохнул.

Я услышал на улице, как кто-то, Кубарев вроде, начал командовать начинать эвакуацию.

Глава 9

Кстати, мне письмо пришло. Первое за время службы. Самое волнующее, хотелось бы сказать, но ни хрена подобного. Потому что не от Ани, и даже не от матери Панова, а от старинного корефана Давида, князюшки нашего. И хоть подписано оно было «наша дружная семья», мне сразу стало понятно – писал он его один.

Сумбурное немного послание – тут тебе и сожаления по поводу случившегося, имени которому Ашхацава так и не дал, и сразу после этого досада от нового квиновского альбома «Hot Space», который, если бы не полторы годные песни, слова доброго не стоил. Рваные предложения про интернатуру с плачем по поводу нехватки сил и времени. А в конце – вообще ни хрена не понял. Абхаз прямо заявил, что служить мне осталось недолго. Дескать, он замутил одно дело, после которого мы очень скоро совместно сходим попить пивка и чего покрепче в лучших злачных местах столицы.

У меня даже догадок никаких не возникло. Разве что он позвонил в Болгарию, и бабка Ванга сообщила ему точный прогноз. Так и вижу его, постаревшего, кочующего между студиями НТВ и РенТВ, с выражением легкой брезгливости на лице вальяжно рассказывающего эту историю раз за разом в бесконечных ток-шоу. А больше придумать не могу. Хотя Давид мог совершить что-то абсолютно безумное, обязательно приводящее к чувству дискомфорта в области жопы.

Следов вскрытия на конверте не было. Вернее, я не заметил. Ашхацава тайных знаков не оставлял – микрочерточки не рисовал, волосы не клеил, так что внешне конверт выглядел неповрежденным. Может, из Союза корреспонденцию не шерстят? Что там может быть секретное для военнослужащего?

Ладно, освобожусь, напишу ответ из серии «Как тебе служится, с кем тебе дружится». Дождусь письма от Ани, может, она разъяснит, что там затеяло будущее светило отечественной малоинвазивной хирургии. А пока – аккуратно сложил и засунул в карман. Сохраню, первая весточка всё-таки. Надо же, тут людей пачками косят, а там он переживает, что альбом говенный. Не беспокойся, следующий точно будет отличный. Годика через полтора, если мне память не изменяет.

Сегодня со связью не повезло. Гриша устроил неограниченное количество попыток – и все безуспешные. Я позвонил сначала Ане. Никого. Её родителям. Тот же результат. Ашхацаве. Морозову. Да у них там нейтронную бомбу взорвали, что ли? В углу из магнитофона «Весна-202» звучала издевательски точно подходящая к моменту пинкфлойдовская песня со словами «…когда я попытаюсь дозвониться, никого не будет дома». Посмотрев еще раз на трубку, будто что-то от этого изменится, я отдал ее Демичеву.

– Не судьба сегодня, значит, – пожал плечами Гриша. – Будешь счастлив в любви. У вас там девчата теперь, весело. Петушиные бои, наверное, уже начались, а, Пан? – засмеялся он.

* * *

– Студент, ты где шатаешься? – спросил Георгадзе. – Вас отпусти на три минуты, потом сутки не соберешь. Пойдем, прогуляемся.

Он встал с табуретки, кем-то поставленной перед палаткой, и пригладил усы. Если на форму не смотреть, так и кажется, что за углом накрыт стол, на мангале подходят шашлыки, а хозяин встречает запоздалого гостя. Горы есть? Есть. Грузин есть? Есть.

– Что брать? – спросил я, наученный горьким опытом.

– Голову. Ну и ручку. Главный врачебный инструмент. Свидетельства о смерти приходилось заполнять?

– Нет, – ответил я. – Это же обычно в стационарах, а я на скорой.

– Это не страшно, генацвале, сейчас научишься. Ничего сложного, но ошибки всё равно делают, засранцы. А документ строгой отчетности, потом мне мозги ложкой выгребают за них. Так что смотри мне! – вполне серьезно погрозил он. – Напортачишь… Но лучше не надо.

– Так, может, кто умеет, займется этим?

– Это ты. Врач должен всё уметь, хоть немножко. Вот ты роды принимал?

– Было дело, на акушерстве все принимали, без этого зачет…

– Вот! – показал небу указательный палец начальник. – А здесь это умение тебе… только теоретически пригодится. Давай, хватит торговаться, а то до сих пор не знаешь, где у нас морг находится.

Я патанатомию не люблю. И судебку тоже. Вовсе не потому, что трупы вызывают у меня какие-то эмоции. Я вас умоляю. Это у первокурсников случается, они чувствуют себя причастными к божественному, как им кажется, промыслу и, как всякие неофиты, лезут препарировать и вскрывать. Меня бесит въедающийся во всё запах. Упаси боже вас сходить на вскрытие в шерстяном свитере. После этого можете смело отдать его первому встречному бомжу.

Но это у меня так. И ничего не могу с собой поделать. А что, психиатрия – штука заразная, хотя это утверждение и считается лженаучным. У меня, кстати, бзик пока безобидный и никому не мешает. А один коллега у нас всерьез был уверен, что за ним следит трехбуквенная организация. У него имелась разветвленная теория о признаках слежки, которую он рассказывал всем желающим, и он тратил довольно много времени и бензина на то, чтобы оторваться от следующих за ним повсюду машин наружки. А в остальном он был грамотный и хороший специалист.

Местный морг занимал два стандартных сорокафутовых контейнера. То есть получалась общая площадь метров шестьдесят. Тесновато, конечно. Зато аж четыре кондея. Не просто так, подобную роскошь мало кто из простых смертных мог себе здесь позволить. А тут гудят, конденсат не капает даже, а льется тонкой струйкой.

– Слушай, Панов, два раза повторять не буду. Что надо для того, чтобы отправить тело военнослужащего в Союз?

– Свидетельство о смерти, – неуверенно начал я и запнулся. – Шота Николаевич, я в этих военных бумажных делах ничего не понимаю, так что лучше сразу расскажите.

– Перед выпиской свидетельства надо подписать акт опознания. Три автографа – командира подразделения, командира части и мой. Если бы мы делали по правилам, то командиру части и мне пришлось бы переселиться сюда и встречать всяких старлеев. Поэтому подписи ставят, но не одновременно. Потом мы выписываем свидетельство о смерти. Внимательно смотри, чтобы на корешке и в самой бумаге всё совпадало. Записал?

– Сейчас, секундочку, неудобно на весу. Готово.

– Следующее, что от нас требуется – заключение о причинах, повлекших гибель военнослужащего. Без нас оформляют бумагу о причинах ранений, справку о невложении – что в гробу кроме покойника ничего нет, и в конце эпидемиологи свое заключение добавят. Умереть легко, отправить трудно. Готов? Пошли.

– А если труп не опознали? Бывает же такое?

– Всё бывает, – сухо ответил Георгадзе. – Оторвало голову снарядом и все, нахвамдис.

– Нахвамдис?

– До свидания.

– Что же дальше с телом делать?

– Отправляем в Кабул, в центральный морг. Это уже дело прокуратуры – устанавливать личность.

Он открыл дверь, и мы вошли. Трупный запах, конечно, присутствует, но не он главный. В нос первым делом мощно шибануло запахом конопли. Будто зашли в наркопритон какой-то.

– Что, студент, знакомый дух? – улыбнулся начальник. – Чарас. Дело распространенное, хоть и недозволенное. Но ты же понимаешь?

Я кивнул. Понятно. Не дай возможности бороться с постоянным стрессом – солдат с ума сойдет. А в таком месте – очень быстро. Потому что было здесь… ужасно. Обычно в морге кого больше? Правильно, стариков. На их фоне молодые теряются, что ли. Но когда заходишь и видишь десятка два молодых парней, и больше никого… Пробирает.

– Егоров! Шамхалов! Вы где там попрятались? Вылезайте уже! Спите вы, что ли?!

– Никак нет, работаем, – вошел из второго контейнера приземистый паренек в трениках с растянутыми коленями и линялой футболке с олимпийскими кольцами. – Сами видите, отдохнуть некогда.

– А там?.. – кивнул я на дверь.

– В гробы пакуют. Сейчас на этих бумаги подпишут, и их уложат.

Я с трудом сглотнул слюну. И мне тут работать, заполнять документы?

* * *

– Все они – добровольцы, – объяснял мне Георгадзе, когда мы шли назад. – Никто не хочет в морге работать. Хоть и паек офицерский дают, и на дембель в первую очередь. Живут в отдельной палатке. Парии, короче. Слыхал про таких? В Индии целая каста. А ведь это мои люди. Егоров – фельдшер, остальные санинструкторами числятся. Только никто к ним за медпомощью не пойдет. Вот такая петрушка, студент. Вина хочешь? Настоящей, грузинской хванчкары?

Ну кто же от такого отказывается… Я потер себя в районе печени – доживет ли до Союза?

– Хочу. А на разводе?..

– Сегодня опять не будет. Подпол уехал в Кабул.

Мы зашли в персональную палатку Георгадзе, я осмотрелся. А ничего так. Кучеряво. Ковер на земле, кровать с москитной сеткой, нормальный, а не раскладной стол, стулья.

– Слышал, ты уже отработал медсестричку. Черненькую, – капитан достал из баула глиняный кувшин, сбил сургуч. Ох какое темное, густое вино. Ну точно, не магазинное. И пахнет… От такого вина не спиваются – хоть каждый день пей.

– Кто настучал?

– Да все уже сообщили. И о вашей драке с Бубновым тоже.

Я почувствовал, что краснею. Прямо детский сад, ей-богу. Мне стало стыдно за нашу «петушиную» стычку с лейтенантом.

– Я не вмешиваюсь – сами разберетесь, так, генацвале? А не прекратите дурью маяться, так я сочту, что у вас нагрузка маленькая. Доступно излагаю?

Осталось только утвердительно кивнуть.

– Тут все держится на старослужащих в ротах. Хороший дедушка рулит всем – лейтенанты не участвуют. Только передают команды начальства и все. Ну в бою руководят. Если не струсят.

Капитан подлил мне вина, выложил на стол виноград. И это вся закуска? Я почувствовал, что «кровь земли» мне сразу ударила в голову.

– Ты вот что, Панов, давай, рассказывай все эти свои расклады. Разные слухи про тебя ходят… Кто ты на самом деле, почему сюда попал. Да так внезапно. Мне ясность нужна.

Ясность ему нужна. Она и мне самому бы пригодилась. Я покрутил в руках стакан с хванчкарой. Вот почему капитан меня подпаивает. Хочет, чтобы я по пьяни все разболтал. Хрен ему. Буду играть в несознанку.

* * *

Утром я пошел на развод, ничего не подозревая. Всё как обычно, похмелья ни в одном глазу, бодр и почти доволен жизнью… Солнце взошло на востоке, я продолжаю дышать кислородом, армия занимается чем-то непонятным, люди болеют.

– По заявке третьего батальона в рейд выделяется военврач. Не исключена возможность боестолкновения. Бубнов!

– Я!

– Проверишь оборудование, запасы. Панов к тебе стажером. Покажешь там ему всё. Все свободны.

Вот это сюрприз! Я понимал, что рано или поздно всё равно придется в этом участвовать, но надеялся на поздно. А тут… сразу в памяти всплыла безумная по отчаянию засада, которую я пережил, наверное, только по незнанию. А сейчас? Вдруг опять стрелять придется? Я так не договаривался. Всю жизнь людей лечил, а не наоборот. Не хочется от слова совсем. Увы, есть другое слово. Надо.

Бубнов пошел вперед, ничего не говоря. Нет, так не пойдет. Бывают срачи на работе, но я такое не люблю. Мне комфортнее, когда всё хорошо. Поэтому я догнал коллегу, хлопнул по плечу:

– На обиженных воду возят. Слушай свежий анекдот. Только из Москвы. Присутствовал, так сказать, лично при создании.

Лейтенант обернулся ко мне, скептически приподнял брови.

– Сдает студентка экзамен по анатомии в медвузе. Препод ее спрашивает: «Сколько раз у человека за жизнь меняются зубы?» Девушка выпала в осадок, потом говорит: «Два раза». Мы сидим позади нее, готовим свои билеты, ну и угораем. Она, конечно, тупая была – просто мрак. Но не настолько же, чтобы не знать про зубы? Препод тоже удивился, спрашивает: «Какие же смены?» А та выдает: «Молочные на постоянные, и постоянные на золотые».

Бубнов попытался сохранить серьезную мину, но не смог. Улыбка сама просочилась на лицо.

– Ну что, мир? – я протянул руку.