Афган

– Что, дали жару? – спросил он. – Много побило народу?

– Хватает. Скучать не будем. Гриша, можно позвонить домой? А то начальник у меня там уже скоро по стенам бегать перестанет, на потолок перейдет.

– Извини, не могу. У нас тоже тревога, линии забиты. Может, завтра.

– Ну завтра так завтра, – я тяжело вздохнул.

– Да не переживай ты так – лица на тебе нет. На вот, глотни.

Гриша протянул мне фляжку. Опять афганская самогонка? Что это тут все бухают как не в себя? Понятно, что стресс надо снимать, но так и без печени остаться легко. Я принюхался к содержимому. Ой, коньяк! И судя по запаху, неплохой.

– Пей, это «Двин».

– Тот, который Черчилль любил?

Связист засмеялся.

– Черчилль пил специальный десятилетний. Этот попроще. Ребята приехали из Союза, привезли.

Я глотнул. Хм… амброзия!

– Лимона нет, на вот, гранатом закуси, – Гриша выложил плод на стол.

Тут резко открылась дверь пункта, внутрь зашел Карамышев. Произнес сакраментальное:

– Ага.

Когда скрипнула дверь, я успел по старому медицинскому рефлексу убрать фляжку вниз к ноге. Закрыл сапогом. Заметил, не заметил?

– Почему посторонние в пункте связи?

Гриша разоблачил ногу, показал повязку:

– Вот, доктор пришел глянуть.

– Смотреть надо в перевязочном пункте!

– Там битком, – пояснил я. – Не подступиться.

Старлей принюхался, подозрительно посмотрел на гранат. Погрозил нам пальцем:

– Панов, я за тобой слежу! Имей в виду.

Резко развернулся, ушел.

– Что это он такой резкий? – Гриша закрыл дверь на замок, вытащил фляжку из-за моей ноги.

– Сдается мне, ему приказали меня тут похоронить.

– Кто?

– Да есть люди.

– Это кому же ты дорогу перешел? – связист глотнул коньяка, захрустел гранатом. Выплюнул косточки. Прямо на пол.

– Зачем свинячить? – я покачал головой, подвинул к Грише ближе блюдце.

– Есть кому убрать, – отмахнулся тот, опять прихлебывая из фляжки.

– Ты смотри, не переборщи. Как на развод пойдешь?

– Не будет его. В штаб угодила мина. Прямо в канцелярию. Там все наскипидаренные бегают, пытаются документы бригады спасти. Давай, пей.

* * *

Я поплелся в свою палатку. Женя сопела в две дырочки, разметав черные волосы на моей подушке, а вот у меня сна не было ни в одном глазу. Да, устал, на душе погано. И обстрел этот с последовавшим авралом, и домой не получилось позвонить. Что ж за день такой? Или это поход по черным и белым полосам привел к ожидаемому отверстию в тылу зебры?

Снял одежду, умылся из рукомойника со сливом в обычное ведро. Космические технологии! С тоской посмотрел на зубную щетку и, превозмогая лень, выдавил из тюбика зубную пасту. А то стоматологическая помощь здесь, похоже, сводится только к удалению. А как же хочется улыбаться по-голливудски, от уха до уха.

Завел будильник. Зачем я это делаю? Все равно пришлют какого-нибудь вестового, позвать пред ясны очи. Но так хоть появляется иллюзия, что ты на что-то влияешь, хоть что-то контролируешь. Например, свой сон. Погасил свет. Лег на кровать Копца, укрылся и начал моститься, чтобы принять именно ту самую заветную позу, в которой получится уснуть быстро и желательно без сновидений. Например, эмбриона. Говорят, возвращение в пренатальное прошлое помогает забыться. Сейчас проверим.

Хрен там. Вертелся и без толку. И тут мои планы на сон грубым и нецивилизованным образом нарушили посторонние звуки. Что-то шуршало и цеплялось в темноте за предметы нашей скудной обстановки.

– Илья, ты, что ли? – спросил я, не открывая глаза. – Хорош шуметь. Что тебе в санитарной палате не спалось, сюда среди ночи приперся?

Вопросы были риторическими, это я так, поворчать немного. Хотя и правда, странно. К тому же дыхание пришлого организма было не таким, как у Копца. Он и так сопел, а сегодня особенно. А тут дышит тихонечко, хоть и слегка учащенно. Сон, если и был какой, пропал бесследно. Я думал, куда дел оружие. Получалось – лежит под кроватью, на кроссовках. Вскочить и быстро схватить вряд ли получится – надо сначала повернуться.

Я решил, что неведение – не самая лучшая штука в этой ситуации. Пришел неизвестно кто, дышит тут, молчит. Надо разобраться, может, собака? Хотя не видел я здесь свободно гуляющих по территории песелей. И только я повернулся, чтобы встать, на меня кто-то навалился и довольно бесцеремонно прижал к кровати, а потом начал целовать. Длинные волосы, нежные губы, грудь… Грудь?

– Женя?! – сумев оторваться от губ, только и спросил я.

– Тише, Андрюша, ты сейчас весь гарнизон на ноги поднимешь, – ответил мне знакомый голос, и маленькая ручка оказалась у меня в трусах. Меня опять страстно поцеловали, буквально рывком сдернули нижнее белье. Я пощупал девушку. Тоже голая.

– А как же…

Договорить мне не дали, Женя взяла дело в свои руки. В буквальном смысле. Оседлала меня и… ну поза амазонки это что-то с чем-то! Контроля нет, а вот новых ощущений – полно! Ким начала тихонько постанывать, все ускоряясь и ускоряясь.

– Но я ведь… – мозг не давал расслабиться, я цеплялся за прошлое, будто за спасительную нить.

– Замолчи! – Женя легла на меня, не переставая двигаться. – Здесь никаких жен и мужей. Не беспокойся, я сама всё сделаю.

«Гори оно все синим пламенем», – подумал я, перестав сопротивляться.

Сладкая судорога настигла нас уже спустя минуту.

* * *

Когда я проснулся – Жени в палатке уже не было. Лишь кровать хранила ее запах. Заткнув трезвонящий будильник, я потянулся. Чувство стыда? Угрызения совести? Я прислушался к себе. Нет, ничего не екало внутри. Ночью у меня не секс был и не измена. Реанимация. Именно так к этому и надо относиться. Взаимная реанимация двух молодых дураков с нестойкой психикой, что оказались в мясорубке афганской войны.

Я оделся, быстро ополоснулся. Быстро перекусил в только открывшейся столовой. И сразу помчался к госпитальным палаткам.

Эвакуация в Кабул раненых еще не началась, но все уже работали. Я в основном исполнял роль старшего куда пошлют. И даже не думал обижаться, и сам понимаю, что в военно-полевой хирургии я ни в зуб ногой.

Но потом Георгадзе выдернул меня для индивидуального задания.

– Пойдем, студент, на обход. Посмотрим, что там с подготовкой к эвакуации.

Я встал, одернул халат, двинулся к выходу.

– На исходную, – скомандовал капитан. – Что забыл?

– Фонендоскоп взял, – я даже провел руками по шее, проверить, не упал ли он случайно. – Ручка, – хлопнул рукой по нагрудному карману, – на месте.

– Э-э, генацвале, а писать на чем собрался, умник? Дядя Шота напишет? Ты что, думаешь, я за тебя твою работу делать буду? Попал в рабство, терпи! Спросил, кто идет с нами? Если только мы вдвоем, кто будет давление измерять? Догадайся с одного раза.

Ну, фельдшера с тонометром и термометрами я и сам припряг. Это я для Георгадзе никто и звать меня никак, а для среднего и младшего персонала – вполне себе начальник.

Кто хоть день в стационаре работал, тот на обходе побывал. Обязательная процедура. Бывают они очень разными. И состав варьируется. Самый маленький состоит из одного человека, когда доктор из-за дефицита времени бежит по отделению, ненадолго останавливаясь возле проблемных пациентов. Потом – когда в компанию включают медсестру. Не реже раза в неделю в отделении делают обход с заведующим. Толпа увеличивается – тут уже и старшая медсестра, и процедурная, и санитарка, которая таскает стопку историй, чтобы можно было, не отходя от кассы, посмотреть анализы и назначения. Но это так, рутина.

А бывают обходы как стихийное бедствие. Особенно если это не простая больница, а клиническая. Тут уже попадаются профессора и даже академики со всякими членами-их-по-корреспондентам. Большой королевский выезд получается. Главный врач, начмеды, заведующий кафедрой, доценты, преподы, ординаторы, интерны… Больным от этой оравы толку никакого. Девяносто процентов присутствующих вообще не в курсе, кто тут и зачем. Заходит светило, за ним часть свиты просачивается – сколько в палату влезает. Как правило, лечащему врачу места не хватает. Докладывает заведующий, который знает сильно примерно. Академик слушает с царственным видом, иногда задает дежурный вопрос, как генерал у Гашека про отхожие места – и дальше.

У нас был скромный забег. Четверо. Я, Георгадзе, Бубнов и Кубарев. Зашли, фельдшер термометры рассовал по подмышкам, я измеряю давление, Георгадзе смотрит, что и как. Кого-то я запомнил с сортировки, но большинство для меня были будто впервые увиденные. Половина, если не больше – с минно-взрывными травмами. Понятное дело, мины летали, склад с боеприпасами горел и взрывался, так что получите – осколки, контузии, тупые травмы, ЧМТ – и шок.

Я смотрел на это месиво, и мне даже стыдно стало, что я поперся к Грише звонить домой, а потом завалился спать. Когда они успели всё это обработать, зашить, перевязать, поставить кучу капельниц? Да, видел я все эти мероприятия на бегу, но только сейчас, собранные вместе в ожидании вертолетов, они придавили меня своей массой боли, крови и страданий. В скорой все фрагментарно. Да, бывают массовые аварии. Но война… Это другое.

Что удивило – никто не пытался даже что-то там уточнить по карте. Ампутация? Без вопросов. Первичная хирургическая обработка? Быстро и много. Нет времени. Как вопил один хирург, поссать некогда. И вот всё.

Здесь только живые, те, кого эвакуируют. На месте остаются две категории – зеленые метки и черные. Как в том циничном анекдоте, что в медицине есть только два состояния – фигня и песец. Первое лечить не надо, само пройдет, а второе смысла лечить уже нет.

Обгоревший Евстафьев оставался на базе. Получил черную метку. Сколько ему ни капали, через катетер удалось получить миллилитров тридцать темной как деготь мочи. Почки работать перестали. Так что мучить парня бесполезным уже перелетом никто не стал. Дали наркотика по максимуму, извини, это все, что можем.

* * *

Ким, которая после недолгого сна в моей постели бегала как пчелка Майя, ничем своих эмоций не выдала. Так, перемигнулись тайком, и профессия взяла верх над чувствами. Раненые стонут, перевязки делают… Процесс прет, короче.

Как гласит старинная армейская мудрость, чтобы солдат ничего не думал, надо, чтобы он хотел только есть и спать. А для этого он должен вкалывать. Мне даже есть не хотелось – только лежать. Нет, на обед я ходил – это святое. Пропустить прием пищи на службе – никто не поймет. Есть и спать военнослужащий должен при любой возможности.

Вышел на улицу, глянул на село… Что за дурацкая песня? Весело рассказчику от того, что девки гуляют. Так не с тобой же. Я представил себе эти гуляния, плохо освещенное помещение… Прямо как у нас.

– Извините, – не поднимая головы, сказал я какому-то препятствию, внезапно возникшему на моем пути. – Задумался.

– Пойдем пообщаемся.

Ага, по классике, за пуговицу тащат. Я наконец посмотрел, в кого же врезался. Бубнов. Ну, мимо такого попробуй пройти. Петр Петрович, судя по всему, давно промышлял на ниве тяжелой атлетики – фигура приземистая, почти квадратная, бедра как у меня талия, наверное. Но красив, зараза. Слегка цыганистая физиономия, жгущий брюнет, как говорила одна моя знакомая. И вообще, располагает к себе.

– Обязательно сейчас? – попытался я соскочить с темы общения. Мало того что устал как собака, так еще и жизненный опыт подсказывает, что такое начало разговора редко приводит к дискуссиям о творчестве Гюстава Флобера. Да и не читал я его.

– А когда? – искренне удивился Петя. – Завтра тебя в рейд пошлют, там тебя убьют, а разговор не состоится.

– Шутки у вас, – огрызнулся я. – Не очень смешные.

– Слушай, мы с тобой на брудершафт не пили, но можно на «ты», когда не на службе. Усёк?

– Ага. Ну излагай, пока я живой.

К этому моменту мы удалились от стандартных путей перемещения в какой-то закуток между палатками. Короче, свидетелей вокруг нас не наблюдалось.

– Она моя! – с ходу заявил Бубнов, кладя мне тяжелую руку на плечо.

– Без проблем, – тут же согласился я. – Если всё, пойду я. Реально задолбался, веришь? А о чем мы говорим?

– О новенькой, Ким.

Фигасе.

– А ее ты спросить не подумал? – произнес я, скидывая руку с плеча.

– Видел я, как ты вчера ее к себе в палатку поволок, шустрила. Я те твою красивую физиономию вмиг разобью. – Мне был продемонстрирован внушительный кулак. – Чуешь, козел, чем пахнет?

– Военной прокуратурой?

– Ах ты сучоныш!

Петя попытался схватить меня за отворот куртки. И тут вариант был только один. Бубнова я не перемашу, надо переводить в партер. Я резко присел, кинулся в ноги. Подхватил лейтенанта под колени, уперся плечом изо всех сил. И свалил-таки эту махину на землю. Петя попытался меня скинуть, но я навалился ему на голову, не давая вывернуться. Посыпался заковыристый мат, меня несколько раз ударили по корпусу. Но бить лежа – это еще та затея. Вес тела не вложишь, импульса нет. Главное, чтобы не скинул. И тут масса играла против лейтенанта. Он суетился, возился и быстро уставал. Минут пять мы поборолись, скинуть меня не получилось.

– Все?

Бубнов опять довольно сложно выругался.

– Петь, не знаю, как ты, а я уже вспотел. Ты посмотри на солнце! День-то жаркий будет.

Мы еще повозились, уже вяло и без энтузиазма. Кто знает, чем бы это кончилось, но в закуток между палатками заглянул лопоухий срочник.

Парень выпучил глаза и разве что не повторил знаменитую фразу из фильма: «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен». Вместо этого он быстро развернулся и начал удаляться ускоренным темпом. Естественная реакция.

Я отпустил Петра, а тот – меня. Встал, отряхнулся. Посмотрел на исчезающую за поворотом фигуру солдата. Ага, сейчас побегу рассказывать, что он ничего не видел. Тоже мне, новость. Когда вместе собирают кучу молодых мужиков, разборки время от времени возникают, будь это зона, армия или лагерь для юных дарований.

На всякий случай подал Бубнову руку. Тот, тяжело дыша, отмахнулся, встал. Опять сжал кулаки. Но потом развернулся и молча ушел.

* * *

С какого рожна меня понесло назад? Надумал зеленкой ссадину смазать, не иначе. И лоб заодно, чтобы быть не только самым красивым, но и самым заметным. Разумеется, меня сразу запалила Ким.

– Ты чего грязный такой? Рожа вся в пыли… И Бубнов тоже только что прошел такой же. Вы вместе были, что ли?

Приталенный белый халатик Женьке очень шел. Да так, что я, оглянувшись и никого не обнаружив, попытался прихватить девушку за попу. Получив по рукам, только тяжело вздохнул.

– И форма в песке.