Язык цвета. Все о его символике, психологии и истории

Согласно увлекательному лингвистическому анализу профессоров Стэнфордского университета Берлина и Кея, оранжевый – один из последних основных цветовых терминов, вошедших в человеческие языки по всему миру. В соответствии с описанными ими закономерностями это слово заняло свое место в европейских словарях очень поздно. Впервые оно появляется как цветовой термин в английском языке только в конце 1500-х годов и встречается очень редко, пока не приобретает более широкое употребление в следующем столетии.

Этимологические корни слова уходят в санскрит и дравидийскую группу языков, на которых говорят в Индии, вероятном месте происхождения сладкого апельсина. Дравидийский корень naru относится к ароматным вещам, а цветы и плоды апельсинового дерева, безусловно, обладают сильным приятным запахом. Санскритское слово naranga, вероятно, вошло в арабские и персидские словари вместе с фруктом, отправившимся в путешествие (вместе с апельсиновыми деревьями и другими цитрусовыми) с развитием глобальной морской торговли. Португальская laranja и испанская naranja очень близки к naranga, как и итальянская arancia. В английском и французском языках начальное n вытеснено из-за путаницы с артиклями a и an: an orange органично развивается из a naranga, так же как une orange происходит от une naranga[163].

Цитрусовые деревья были экзотическими символами статуса в северных странах, где им требовались специальные теплицы, чтобы пережить зиму.

Гравюра по заказу И. К. Волкамера. Около 1708.

До того, как orange, оранжевый, стал использоваться как цветовой термин в английском языке, для обозначения лисиц и рыжих людей применялось древнеанглийское geoluhread, представляющее собой смесь слов «желтый» и «красный». Новое понятие вошло в обиход только с появлением вкусного фрукта. Поначалу, как в пьесе Шекспира 1600 года «Сон в летнюю ночь», «оранжевый» использовался с осторожностью, чтобы уточнить другие цветовые названия: при описании более ярких коричневых и более желтых оттенков красного. В конце концов он обретает самостоятельность, и с тех пор так обозначают восхитительный вторичный цвет между красным и желтым. Возможно, слово медленно приживалось, потому что апельсины (и цитрусовые в целом) не получали широкого распространения. Скорее, они считались престижным товаром только для очень богатых людей, особенно в северном климате, где для их выращивания требовались сложные оранжереи, способные защитить от холода, и целая армия садовников для переноса деревьев, растущих в горшках, на улицу летом.

Как свидетельствуют искусно выполненные (и потрясающие) гравюры нюрнбергского купца Иоганна Кристофа Волкамера, созданные около 1708 года, цвет, блеск, аромат и редкость цитрусовых в северных странах привели к возникновению страстного фетишизма[164]. В средиземноморском климате апельсинам было проще прижиться, и они чаще и раньше появляются в искусстве. Действие картины флорентийского художника Паоло Уччелло «Битва при Сан-Романо», написанной в середине XV века, происходит меж апельсиновых деревьев. Вскоре после этого Сандро Боттичелли на полотне «Весна» изобразит трех граций и других мифологических персонажей в апельсиновой роще, где те приветствуют теплый западный ветер, приятную погоду, цветы и любовь.

Только после того, как в 1660-х годах Исаак Ньютон в результате наблюдений за белым светом и полным спектром цветов выделил для оранжевого цвета постоянное место в радуге[165], он по-настоящему «вошел» в английский язык. Ученый расширил традиционные на тот момент пять цветов радуги до семи, что было вызвано желанием увидеть симметрию в различных природных (и культурных) явлениях. По аналогии с семью днями недели и семью нотами в хроматической гамме в музыке Ньютон определил семь цветов в спектре. Оранжевый и индиго должны быть очень благодарны сэру Исааку за повышение собственного статуса.

Цвет пламени

При жизни Будда и его ученики разработали правила для одежды своих самых набожных последователей. Начав со скромных лоскутков выброшенной ткани, Ананда, двоюродный брат и постоянный спутник Будды, сшил узорчатые полотна из прямоугольных и узких полос, которые напоминали рисовые поля и разделяющие их узкие дамбы. Традиция предписывает использовать такие же прямоугольные лоскуты для изготовления трех основных одеяний буддийских монахов: большое полотно ткани, размером примерно 1,5 × 2,5 метра, оборачивается вокруг верхней части тела наподобие туники – правое плечо остается непокрытым; полоса ткани, как саронг, оборачивает нижнюю часть тела; и лоскутный прямоугольник большого размера можно накинуть поверх, чтобы сохранить тепло. По мере того как буддизм продвигался на север и восток, где более холодный климат и иные культурные традиции, в гардероб добавлялись дополнительные предметы. Считается, что эти три предмета остаются наиболее близкими к одежде, которую носили самые ранние практики буддизма.

Учение Тхеравады допускает использование в одежде многих натуральных цветов. В большинстве стран Южной и Юго-Восточной Азии оранжевый был предпочтительным цветом, особенно для новичков.

Переработанные ткани, взятые из кучи тряпья или даже снятые с тел умерших, окрашивались так, чтобы набожных людей можно было узнать, когда они собирали ежедневную милостыню и дарили духовное утешение членам общин. Для окрашивания брали только корни, стебли, кору, листья, цветы и плоды растений. Ранние записи, по-видимому, описывают нечто более близкое к случайному обесцвечиванию ткани растительными материалами. Аскетическое мировоззрение раннего буддизма должно было ценить такой скромный подход к религиозным одеяниям, цвета которых мы, скорее всего, описали бы как коричневые.

После окончания земной жизни Будды, его ученики выбрали желто-оранжевый цвет пламени в качестве цвета одеяний монахов и послушников – и он остается поистине великолепной частью буддийских традиций Тхеравады[166] в Южной Азии. Этот оттенок обычно называют шафрановым, а его огненный желто-оранжевый тон, как считается, олицетворяет очищающее пламя истины – свет, пробивающийся сквозь тьму. Он сжигает невежество и эго, стремление к избавлению от которых является отличительной чертой буддийских практик.

Процессии монахов и послушников, облаченных в оранжевые одежды, собирающих каждое утро пожертвования на еду в городах Юго-Восточной Азии, являются современным напоминанием об их духовном наследии – хотя почти неоновые оттенки одеяний, производящихся сейчас в основном в Таиланде, выглядят так, будто их окрасили с помощью современных технологий, а не в красильных чанах, как во времена Будды. Трент Уокер, постдокторант[167] Центра буддийских исследований Хо и преподаватель религиоведения в Стэнфордском университете, отмечает, что появление синтетических кашай[168] – лишь часть широкой и разнообразной картины цветов и материалов, использующихся для производства одежды в буддийском сообществе: «Во всем мире Тхеравады (включая Шри-Ланку, Мьянму, Камбоджу, Лаос и Таиланд) есть монахи, до сих пор шьющие и красящие свои одеяния вручную, обращаясь только к натуральным красителям. Это наиболее распространено среди тех, кто живет в монастырях, связанных с аскетическими лесными практиками, в отличие от городских».

Поскольку шафран, самый почитаемый желто-оранжевый краситель, в разные периоды истории стоил на вес больше золота и не выращивался в Индии ни во времена Будды, ни сейчас, его вряд ли можно применять для изготовления всех одежд, кроме самых изысканных одеяний монахов и настоятелей самого высокого ранга, или для церемониального текстиля в самых почитаемых храмах и монастырях. Турмерик и родственные ему виды Curcuma являются наиболее распространенными и недорогими местными источниками оранжево-желтого пигмента, и, скорее всего, именно с их помощью окрашивались облачения в некоторых храмовых общинах, хотя в буддийских наставлениях говорится, что куркума неприемлема из-за ее недолговечности как красителя[169]. Тумерик действительно смывается при стирке, но в правилах по уходу отдельное место отводится окунанию одежды в куркумовую ванну, призванному освежить цвет[170].

На фотографии они облачены в оранжевые одеяния для сбора ежедневных подаяний в виде еды, пожертвованной общиной, к которой относятся храм и монастырь.

Часто монахи берут кору и древесину джекфрута (Artocarpus heterophyllus), обеспечивающие прекрасный желто-оранжевый оттенок. Также используются материалы, произведенные из таких деревьев, как цельзапиния (Caesalpinia sappan), гарциния (Garcinia species), симплокос (Symplocos cochinchinensis), манго (Mangifera indica и сотни близкородственных видов) и других, что позволяет получить широкий спектр желтых, оранжевых, а иногда и красных тонов. Во многом великолепные вариации цветов кашай в разных регионах обусловлены местной флорой, а также вкусами, сложившимися в местной культуре. Например, буддийская монахиня корейского происхождения Мьюай Квон возглавляет религиозную общину Шри-Ланки и проповедует возвращение к органическим практикам; кора дерева нарра (вид Pterocarpus, находящийся под угрозой исчезновения на Филиппинах, но не на этом острове) окрашивает одеяния в цвет, больше тяготеющий к красной гамме пламени, а не оранжевому.

Источник тепла

Ярко-оранжевые бархатцы украшают индуистские храмы по всему миру. Лепестки огненного цвета напоминают об очищающем пламени истины, как и одеяния буддийских монахов. Цветочные гирлянды украшают изображения индуистских божеств, а верующие оставляют подношения – от одиночных цветков до целых подносов с ними. Такое обилие символического пламени является следствием традиции подношений, которая берет свое начало в эпохе ведических текстов и уходит корнями более чем на три тысячелетия назад и, возможно, еще глубже, основываясь на досанскритских корнях слова puja, означающего «цветочная служба». Однако бархатцы – относительно новое дополнение к индуистскому ритуалу. Их завезли в Индию из Мексики португальские мореплаватели и торговцы всего 350 лет назад.

В этой картине хорошо передана чувственность, характерная для творчества английских художников того времени.

Фредерик Лорд Лейтон. Пылающий июнь. 1895.

Земляные оранжевые тона веками были частью мировой истории искусства, а краски и чернила получали из аурипигмента и реальгара. История применения земляных пигментов, приобретающих красновато-оранжевые цвета благодаря сложным химическим процессам, обычно зависящим от оксида железа, насчитывает много-много тысяч лет, о чем свидетельствуют наскальные рисунки и глиняные скульптуры эпохи позднего палеолита. Нежное тепло древних артефактов и интимное ощущение родства, которое они вызывают, успокаивают и демонстрируют непрерывное развитие человечества.

В последние столетия наука сделала оранжевый цвет, доступный художникам, ярче. Благодаря открытию в 1797 году хромата свинца на палитрах прерафаэлитов появилась свежая, насыщенная оранжевая краска. С ее помощью они создавали чувственные образы рыжеволосых женщин, таких как Элизабет Сиддал – жена и муза Данте Габриэля Россетти[171]. Художница и поэтесса позировала для томных, идеализированных женских образов на картинах мужа. Сэр Фредерик Лейтон писал хроматом свинца, чтобы добиться более явного изображения тлеющей женственности на полотне 1895 года «Пылающий июнь», где тепло абрикосового платья спящей фигуры явно говорит о чувственных удовольствиях.

Импрессионисты и постимпрессионисты – Клод Моне, Винсент Ван Гог и многие другие – использовали краски на основе хромата свинца, чтобы передать не менее эмоциональные цвета восхода и заката. Искусные мастера живописи и колористики часто располагали синий рядом с хроматически противоположным ему оранжевым, чтобы добиться живых контрастов.

Высокая видимость

Благодаря тому, что оранжевый цвет противопоставлен лазурно-голубому небу и другим цветам окружающей среды, он часто используется при производстве защитной одежды и предупреждающих знаков. «Сигнальный оранжевый» фактически определен в Своде федеральных правил США как цвет № 12199, и его применение обязательно в различных поддельных пистолетах и других игрушках. Правила охоты в 39 из 50 американских штатов требуют, чтобы охотники в том или ином объеме носили оранжевый цвет, хотя количество тюремной униформы сокращается. Популярный телесериал «Оранжевый – хит сезона»[172] сделал этот цвет слишком распространенным, чтобы по нему можно было с однозначной уверенностью отличить заключенного от прохожего.

Сигнальный оранжевый – неотъемлемый элемент современной жизни; его можно увидеть как в защитной экипировке строителей и работников сферы услуг, так и охотников.

Охотники и тюремные чиновники, вероятно, не знают, что яркие цвета их форменной одежды уходят корнями в работу двух братьев, Боба и Джо Свитцеров. Из-за травмы головы и повреждения зрительного нерва Боб некоторое время мог находиться только в затемненном пространстве. Были ли это случайные эксперименты молодости, благодаря которым они решили соединить капли для глаз Murine и спирт для растирания? Возможно. Но когда мужчины увидели, как смесь флуоресцирует под ультрафиолетовым светом, то перешли от случайных открытий к целенаправленным исследованиям, постепенно работая над созданием линии пигментов DayGlo, применявшихся союзными войсками во время Второй мировой войны для повышения уровня безопасности. После ее завершения Свитцеры разработали успешную линию чернил, которые стали хитом в полиграфии и рекламе[173]. К 1950-м годам крупные бренды, такие как Tide, стали покупать DayGlo в упаковке, а в психоделические 1960-е светящиеся красители встречались повсеместно: от шелкографии на плакатах, рекламирующих рок-концерты, до собственноручно окрашенной одежды студентов колледжей. Недавнее возрождение неоновых цветов в моде и дизайне обращается к аналогичной энергии молодости.

DayGlo братьев Свитцер – не единственный оранжевый, бросающийся нам в глаза. Так же широко используется еще один – цитрусовый красный 2. В супермаркетах этим безопасным пищевым красителем часто обрабатывают апельсины[174], чтобы получить идеальный ярко-оранжевый оттенок, которого ждут покупатели. Если апельсиновые корки не обработать, они будут настолько же зелеными, насколько и оранжевыми. Они не менее вкусные – просто не такие яркие. Тот самый фрукт, что дал цвету название, теперь должен быть более оранжевым, чем задумано природой. Даже жизнерадостный Тигра, возможно, поднял бы бровь, услышав это.

DayGlo были частью визуального словаря 1960-х и 1970-х годов. Перед вами плакат 1968 г., анонсирующий легендарный концерт в Fillmore East в Гринвич-Виллидж, Нью-Йорк. Выступали Джими Хендрикс, Sly and the Family Stone и световое шоу Джошуа.

Зеленый

Яркая жизненная сила зеленого цвета запечатлена в этой калейдоскопической фантазии. Порша Мансон. Весенний лук. 2013.

Зеленый – это жизнь. Немного найдется цветов, значение которых так надежно сохраняется в различных временах и культурах, как у зеленого, крепко связанного с великолепной и живительной средой, окружающей нас. Все природные зоны земли, за исключением нескольких, населены более или менее зелеными растениями: могучими деревьями, крепкими кустарниками, стойкими травами, нежными саженцами и выносливыми лишайниками. В водоемах с ними соседствуют ряска, всевозможные морские водоросли и ламинарии. При благоприятных условиях планета кажется зеленеющим садом, где растет все. Зеленый цвет – не просто признак жизни: он питает ее.

Из этой ярко выраженной ассоциации возникли такие афоризмы, как «Жизнь началась в саду». Они приятны… но неточны. Куда более вероятно, что жизнь на Земле зародилась в пахучих, сернистых водах по меньшей мере 3,5 миллиарда лет назад, согласно исследованиям очень древних микроорганизмов. Некоторые ученые отодвигают эту дату до 4,3 миллиарда лет, опираясь на следы химических веществ, синтезированных живыми организмами, обнаруженные в осадках гидротермальных источников в Зеленокаменном поясе Нуввуагиттук в Квебеке, Канада[175]. В те далекие дни с их высокими температурами и безвоздушной атмосферой на Земле ничего не напоминало сад.

Возможно, тогда вообще не было ничего особенно зеленого. Ранние микробы потребляли силу солнечного света с помощью различных веществ, и некоторые ученые предполагают, что в основе ранних процессов фотосинтеза лежал ретиналь, молекула пурпурного цвета[176]. Если бы мы оказались в том времени, то увидели бы фазу «пурпурной Земли», когда колонии живых существ могли быть окрашены в различные по интенсивности красно-фиолетовые оттенки. Океаны, густо заселенные микробами, также могли быть розово-фиолетового оттенка в течение миллиарда лет или более.

Однако примерно 2,3 миллиарда лет назад произошло нечто важное: зеленый цвет начал одерживать верх. По окаменелостям, а также по химическим данным, полученным при анализе древних пород и отложений, мы можем судить о том, что фотосинтезирующие организмы, движимые хлорофиллом, набрали силу, и Земля начала накапливать кислород в атмосфере, и тогда появилась жизнь в том виде, в каком мы ее знаем сегодня. Зеленые цианобактерии были солдатами первой в мире «зеленой революции» – трансформации планеты, длившейся миллиарды лет, и знакомому нам миру, появившемуся после нее. Атмосферный кислород – отходы, образующиеся в результате фотосинтетической деятельности цианобактерий, – стал сокровищем для большинства форм жизни на земле.

Первые «сады» и «садоводы»

Цианобактерии оказались не только успешными биоинженерами земной атмосферы, но и строительными блоками ранних растений. Будучи предшественниками хлоропластов и органелл, они встраивались в структуры зеленых водорослей, появившихся в археологических отложениях примерно 750 миллионов лет назад. Чуть более 400 миллионов лет назад возникают папоротники и другие сосудистые растения. К тому времени, когда около 85 миллионов лет назад появились приматы, растительность на Матери-Земле, зеленеющая благодаря фотосинтезирующим структурам цианобактерий, была уже хорошо развита и разнообразна. Возможно, человеческая жизнь все-таки зародилась в своеобразном саду – конечно, не столь ухоженном, как сады Версаля или Четсфилда, но его природа обеспечивала наши потребности.

Распускающийся усик Galega officinalis, известного как козлятник лекарственный.

Юнгианский взгляд на истории о сотворении мира рассматривает их как рассвет человеческого сознания, и многие культуры, похоже, отводят зеленому цвету главную роль в пробуждении нашего коллективного самосознания. В гимне храма Кеш[177], самом древнем из известных нам литературных произведений, описывается, как шумерский бог Энлиль выходит из своего жилища, чтобы сделать четыре угла неба зелеными, как сад[178]. В мифах аборигенов Австралии первые шаги Матери-Солнца по голой земле приводят к появлению растений и цветов[179]. Ирокезская традиция[180] описывает первую обитель Небесного народа как лесистый остров, парящий в небе; когда Небесная мать падает на землю, животные, подружившиеся с ней, помогают создать новую версию ее дома. Больше всего помогают жаба, приносящая почву, и огромная черепаха, по спине которой и расстилается земля, формируя зеленый континент[181].

В некоторых историях фигурируют семена – предшественники полезной, питательной зелени. Народ манде из Мали и соседних стран описывает, как прародитель всего сущего Мангала создает семена, которые превращаются в мир, стороны света, ветры и в итоге в людей[182]. В мифической традиции зулусов Верховное существо создает семя и помещает на пустую землю, где из него вырастает огромное море зеленого тростника, а плоды становятся первым человеком и различными животными.

В авраамических религиях, включая иудаизм, христианство и ислам, сотворение всего сущего описывается в Книге Бытия. На третий день появляются растения, на пятый – рыбы и птицы, на шестой – наземные животные, мужчина и женщина. Удовлетворенный чудесным Миром и уверенный в том, что все живые существа могут и будут питаться благодаря пышной, богатой семенами и плодами природе, Бог отдыхает на седьмой день. Как говорит Библия, завершая описание гармоничного и совершенного нового мира, где все живое существует в согласии, было «хорошо весьма»[183].

Другая сторона природы

Однако во второй главе Книги Бытия уточняются новые подробности и другой исход. Адам, первый человек, создан из праха земного и помещен в Эдемский сад, который уже не является всей землей, а представляет собой определенное место. Вся природа больше недоступна человечеству: дерево познания добра и зла находится под запретом. Ева сотворена из ребра Адама. Первой паре предписано возделывать и хранить сад[184], где они живут невинно и без стыда.

Затем появляется змей, чтобы искусить бедную женщину и заставить ее отведать плод с древа познания. Затем появляется первая одежда, сшитая из зеленых листьев смоковницы. Потом первая истерика, первое наказание, первые проклятия. Бог гневается, и первобытная гармония человечества и природы нарушается. Последствия будут как физическими, так и эмоциональными. Виновные Адам и Ева изгнаны из Эдема. Люди и змеи, страшащиеся друг друга, становятся врагами. Обработка земли и уход за ней определяются как изнурительный труд, приносящий едва ли достаточное вознаграждение. Роды мучительны. Растительный мир порастает болезненными колючками и чертополохом. Люди обречены в конце жизни вернуться в прах земной. Каин убивает Авеля и в наказание скитается по земле.

Адам и Ева поддались искушению, из-за чего их изгнали из библейского Эдемского сада.

Лукас Кранах Старший. Адам и Ева. 1526.

Первоначальный рай, где царили легкость и изобилие, уступает место нарративам «человек против человека» и «человек против природы», то есть борющийся со стихиями. Древние мифы о потопе описывают катастрофическое явление. В греческой традиции Атлантида погружается в море, оставив после себя лишь легенды. Похожая история об исчезновении острова рассказывается в фольклоре Соломоновых островов. Засуха, пожар, землетрясение, шторм, чума и все виды стихийных бедствий запечатлены в легендах всех культур, и люди пытаются найти причину, по которой разразилась трагедия, и выстоять перед лицом непредсказуемой природы. Зеленый цвет в его самом диком виде не является только лишь успокаивающим и именно из-за этого ощущения свирепой угрозы приобретает негативную сторону.

Неистовство

В мире действуют силы, выходящие за рамки животной логики голода и похоти, которые ассоциируются с красным цветом крови. В глубине души мы знаем, что в какой-то момент природа заставит каждого из нас замолчать. Мы вернемся в прах, и на этом пути нас ждут упадок и разложение разного рода. Так или иначе, молекулы, участвующие (пока что) в формировании и функционировании наших тел, вернутся в круговорот жизни. Без нас. Самые мудрые люди могут утешиться видением вечной, безотходной переработки. У других же засосет под ложечкой.

Легендарный вой Пана, греческого бога пастушества, скотоводства и плодородия, заронил в человеческое сердце ужасающий страх перед стихией. Его имя является корнем слова «паника». В гаитянских традициях вуду Гран Буа, один из главных лоа[185] (духов), живет глубоко в пустыне и не хочет быть увиденным. Он обладает знаниями о натуральных целебных веществах и является защитником дикой природы. Ветвь пантеона вуду, к которой он принадлежит, Петро Лоа, может быть суровой и непредсказуемой – как и сама природа.

Дионис, разорванный в клочья пьяными менадами, танцующими в глубине леса, возвращается к жизни, украшенный усиками живых лоз, напоминающими нам о его первоначальном облике неуязвимого бога растительности и обновления. Ассоциация с делирием и таинственными ритуалами возрождения делают его фигурой, достойной благоговения, как и Персефону, чье ежегодное возвращение из подземного мира знаменует приход весны и пробуждение природы. Ряд древних божеств и героев умирают в той или иной форме, а затем снова оживают, и истории о многих из них связаны с зеленью, растительностью и весной. В Древней Греции легенды об Адонисе и Орфее отражают различные аспекты цикла рождения и смерти, как и рассказы об Осирисе и Шипе-Тотеке в мифах древних египтян и ацтеков соответственно.

Зеленый человек, встречающийся в европейском средневековом искусстве, незаметно переносит неукротимый цикл жизни и смерти в Европу. Начиная с XII века, а возможно, и раньше, духи изображаются как зеленые мужчины и женщины, выглядывающие из листвы, или как существа из листьев. В других вариантах растения и лианы вырастают из глаз, носа, рта и ушей, прочерчивая границу между человеком и уничтожающим потенциалом природы. Языческие корни этих фигур не помешали мастерам изображать их в христианских церквях, вписывая в визуальную среду того времени.

Изображения зеленых мужчин и женщин берут начало от древних языческих божеств растительности, выразительно напоминавших о постоянно обновляющейся природе.

До «Волшебника страны Оз» 1939 года ведьмы не были зелеными. Последующие изображения злодеев созданы под влиянием этого знакового фильма. Здесь в своих самых известных образах появляются Маргарет Хэмилтон и Джуди Гарленд.

Возможно ли, что в героях кино XX века, таких как Злая Ведьма Запада из «Волшебника страны Оз»[186] (1939), мы видим отголосок более зловещего аспекта «Зеленых людей»? Зеленый цвет лица героини Маргарет Хэмилтон был создан в гримерной Джеком Доуном, чья изобретательная работа с пластическим гримом также позволила ему придумать лица Жестянщика, Страшилы, Льва и других персонажей. До этого ведьмы были угольно-черными, огненно-красными или смертельно бледными. Коварное, ядовитое послание, транслируемое зеленой кожей, нашло отклик у зрителей, и в дальнейшем колдуньи в кино, такие как Малефисента в «Спящей красавице»[187] (1959) и Урсула в «Русалочке»[188] (1989), в моменты гнева и злобы становились кислотно-зелеными и извергали зеленый огонь и вихри света или тумана, когда творили свое волшебство.

Более поздней вариацией «зеленого человека» стал фильм Фрэнсиса Форда Копполы «Апокалипсис сегодня»[189] 1979 года. Действие киноадаптации произведения Джозефа Конрада «Сердца тьмы» 1899 года происходит в Юго-Восточной Азии во время войны во Вьетнаме, и героя Мартина Шина, капитана Бенджамина Уилларда, отправляют глубоко в джунгли Камбоджи. Встреча с развратным полковником Курцем в исполнении Марлона Брандо заставляет его столкнуться лицом к лицу с собственными внутренними демонами, и он совершает то же самое зверство, которое должен был предотвратить, проделав столь долгий путь. В конце фильма падение капитана Уилларда в аморальный, органический, пропитанный кровью хаос передается с помощью кадра лица Шина, окрашенного в камуфляжные оттенки зеленого, когда мужчина выходит из темных вод, куда погрузился. У него нет козлиных рогов Пана, и он не воет страшным голосом, но человечность Уилларда явно утеряна. Как и в случае с диснеевскими ведьмами-злодейками, зеленый цвет указывает на гниль морального стержня, и, как и во многих современных историях о человечестве, в картине почти нет места искуплению. Кажется, надеясь на лучшее, мы должны ждать, пока природа не вернет нас в зеленый цикл жизни.

Маскировка

Ношение шкур животных, чтобы скрыть человеческий облик (и запах) от добычи, – охотничья стратегия, старая как мир. Археологические находки каменных и костяных орудий говорят о том, что дубление и сшивание кож и меха существовало по меньшей мере 90–120 тысяч лет назад[190]. Гораздо древнее, по-видимому, окрашивание тела: во время раскопок в Замбии были найдены пигменты, датируемые периодом до четырехсот тысяч лет назад[191]. Растительные материалы имеют тенденцию быстро разлагаться и исчезать, поэтому нам не на что ориентироваться, когда речь идет о ранних маскировочных костюмах, в которые драпировали и завешивали человеческие тела и которые были призваны скрыть хитрых охотников… или воинов.

В маскировочных костюмах натуральные растительные материалы сочетаются с боевым камуфляжным облачением.

Кэмп-Пендлтон, Калифорния, 2007.

Камуфляжные узоры прочно вошли в современную моду. Вот фотография с показа Кристофера Рейберна «Осень/зима 2016».

Шекспир упоминает что-то вроде маскировочного костюма в «Макбете», когда воины Малкольма несут ветки деревьев, чтобы скрыть свою армию, выходящую из Бирнамского леса, и напасть на короля-убийцу и узурпатора Макбета. Малкольм побеждает соперника благодаря элементу неожиданности и избранной стратегии обращения к «лесному гардеробу». Маскировочные костюмы применяются и сегодня, но они менее распространены, чем униформа из современного камуфляжного материала, появившегося в Первую мировую войну в качестве реакции на новое для того времени использование самолетов в качестве средств наблюдения и боевых сил.

В начале XX века французские camoufleurs – специалисты по маскировке – разработали ткани зеленого цвета для прикрытия снаряжения в надежде, что так вражеские летчики не смогут обнаружить их местоположение. Сейчас многие камуфляжные рисунки создаются с помощью цифровых технологий, и художники привносят в картины живописность, нанося капли и мазки, которые в абстрактной манере передают ощущение жизни и напоминают растения. Появление более точного оружия способствовало аналогичному подходу к униформе пехотинцев, и солдатская одежда вскоре последовала этому примеру. Многовековые традиции облачения воинов в хорошо заметные красные и синие мундиры, отделанные латунными пуговицами, ушли в прошлое, уступив место цветовым решениям, позволяющим сохранить элемент неожиданности. Спектр переливающихся, пятнистых или пикселизированных зеленых, оливковых, хаки и рыжевато-коричневых оттенков теперь неразрывно связан с военной доблестью и солдатскими добродетелями – долгом, мужеством и эффективностью.

Однако, как и в случае с капитаном Уиллардом из «Апокалипсиса сегодня», эти ткани и сшитая из них униформа также стали означать более неоднозначные атрибуты скрытности, сопротивления и насилия. Камуфляж носили на маршах протеста против войны во Вьетнаме в 1960-х и 1970-х годах в попытке подорвать ощущение того, что военные решения и перебрасывание войск были объективными. Возможно, в рамках тенденции недоверия к крупным учреждениям всех видов камуфляж превратился в популярный элемент гардероба как в городе, так и в деревне, массово продается в магазинах, таких как Gap и Target, и введен в высокую моду дизайнерами – Philipp Plein, Burberry и другими. Многие из нас носят подобную одежду, и что же это означает: мы скрываемся, протестуем, готовимся к войне или просто занимаем свое место в природном цикле жизни и смерти?