Помоги проекту - поделись книгой:
В 593 году нашей эры принц Сётоку, племянник овдовевшей императрицы Суйко, был назначен регентом Японской империи. По-прежнему уважаемый сегодня за продвижение буддизма по всей стране и за принятие Конституции семнадцати статей[126], определявшей стандарты благочестия и морали для государственных чиновников, Сётоку также формализовал роль фиолетового цвета в придворной жизни. Его полумеритократическая 12-уровневая система шапок и рангов, разработанная в 603 году нашей эры, закрепляла разные оттенки за тремя высшими слоями японского общества. Членам императорской семьи было дозволено носить пурпурные одеяния по праву рождения, но за высокие достижения в области религии, искусства и политики можно было также заслужить платье, называемое
Однако Мурасаки – это не только слово, обозначающее фиолетовый цвет в японском языке, но еще и псевдоним почитаемого автора «Повести о Гэндзи»[127], госпожи Мурасаки Сикибу, которая в 1008 году нашей эры написала первый роман на японском языке. Возлюбленную главного героя, Гэндзи, зовут так же, и их любовь пронизана цветом и ароматом фиолетовой глицинии.
Хотя пурпурный цвет и по сей день, спустя более 1400 лет, считается в Японии символом императорского статуса, в период Хэйан (794–1185 гг. н. э.) из-за редкости воробейника пурпурно-синего высокий статус означал черный. В настоящее время растение находится в Японии на грани исчезновения, и собирать его в дикой природе запрещено. В 2000 году в городе Оита было основано «Общество по изучению способов воскрешения древнего воробейника пурпурно-синего Оку Бунго» с целью его сохранения путем выращивания в качестве источника натурального красителя[128].
Поэтесса и писательница госпожа Мурасаки Сикибу (ок. 973–1025 гг. до н. э.) написала «Повесть о Гэндзи», первый роман на японском языке. Ее имя означает «фиолетовый». Цукиока Ёситоси, госпожа Мурасаки, смотрит на Луну в поисках вдохновения в Исияма-дэра, 1889.
Коронная чакра
Размышления о королевской власти и божественной природе часто пересекаются, поэтому нет ничего удивительного в глубокой связи фиолетового цвета с духовностью. В христианстве он встречается в качестве литургического в исключительные моменты трансформации, появляясь в недели, предшествующие Пасхе и Рождеству, а также во время обрядов исповеди и последнего причастия.
Фиолетовый считается цветом коронной чакры в современных версиях южноазиатских духовных практик. Древние ведические тексты описывают ее как высший духовный центр энергетического тела. Расположенная над головой, а не внутри физического тела, она является скорее точкой сознания и представляет собой прекрасный союз мужской и женской энергий. Однако Веды, датируемые примерно XVI веком до нашей эры, не определяют цвета чакр. Это произошло сравнительно недавно, вместе с растущим влиянием индуистских духовных практик в Европе и Соединенных Штатах в конце XIX и начале XX века.
Книга британского теософа Чарльза У. Ледбитера «Чакры»[129], вышедшая в 1927 году, – пожалуй, самый ранний текст, в котором в данном контексте упоминается семицветный спектр. В ней есть иллюстрации, которые пытаются продемонстрировать читателям вращающиеся колеса энергии, света и цвета, которые увидел автор, размышляя о чакрах. Начиная с корневой чакры, расположенной у основания позвоночника и ассоциирующейся с красным цветом, мощью, стабильностью и жизненной силой, Ледбитер постепенно двигается вверх по телу и по спектру Ньютона до коронной чакры. Ее энергия «преимущественно фиолетовая» и имеет форму цветка – предположительно лотоса – с 960 лепестками, сосредоточенными вокруг водоворота из 12 волнистых линий. Писатель напоминает нам, что фиолетовая коронная чакра является вершиной телесно-энергетической системы, говоря: «Эта чакра обычно пробуждается последней»[130].
Фиалковые диадемы, пурпурные часы и лавандовая паника
Габриэль Аржи-Руссо. Возлияние. Ваза в технике пат-де-вер. Около 1924.
Выходя за рамки
В недавнем прошлом Принс, Джими Хендрикс, Дэвид Боуи, Квентин Крисп, Дама Эдна (Джон Барри Хамфрис) и многие другие использовали фиолетовый как способ выделиться из толпы. Одетые в кружевные жабо и пурпурный бархат Хендрикс, Боуи и Принс (чей любимый цвет на самом деле – оранжевый)[131] транслировали свою гениальность, вырывающуюся за пределы норм, через выбор гардероба… а затем захватывали аудиторию музыкальным мастерством. Облако лавандово-фиолетовых волос Дамы Эдны также выполняло определенную функцию: сначала вы бросали удивленный взгляд на ее внешность, а затем попадали в юмористические сети и не могли выбраться до конца выступления. Лавандовые локоны писателя Квентина Криспа объявили о его намерении не зависеть от стандартов и определений, которые могли бы навязать другие.
Такие фразы, как «фиолетовый туман», прозвище ЛСД, и «пурпурная проза», еще больше подчеркивают пьянящий, витиеватый путь этого цвета, уводящий от старых добрых традиций, и подобная коннотация и по сей день является значимым элементом символического круга фиолетового. Художница Джорджия О’Кифф часто использовала его, изучая формы и цвета природы трансцендентным взглядом: пристальный взор модернистки словно вытягивал духовное из физического. В ее руках бархатисто-фиолетовая петуния – не просто цветок, а вихрь. Лавандовая ипомея – глазок в другое измерение. Далекие горы баклажанового оттенка не просто далеко – они существуют в ином мире, с отличными от наших правилами времени и гравитации, мире, по которому мы испытываем тоску. Из всех цветов разнообразной палитры О’Кифф именно фиолетовые оттенки проникают в мое сознание, перенося в непонятное, но родное мне место. Странно ли это? Возможно. Но в фиолетовом есть какая-то магия, всегда искушающая погрузиться в него.
Хотя его песня Purple Rain связывала его с фиолетовым, незабываемый Принс больше любил оранжевый. На фотографии он выступает в клубе «Ритц» в 1984 году.
Многие картины Джорджии О’Кифф, на которых изображены фиолетовые цветы, приглашают окунуться в сложные чувственные размышления о жизни.
Джорджия О’Кифф. Петунии. Фрагмент. 1925.
Желтый
Положительные коннотации желтого цвета проистекают из того, что мы ассоциируем его с солнечным светом.
Карен Арм. Желто-оранжевое солнце на синем (англ. Yellow and Red Sun on Blue). 2019.
Солнце, шмели, нарциссы, примулы, подсолнухи, лимонад. Ароматная мякоть спелого ананаса. Желтый цвет присутствует в мире природы и вызывает приятные оптимистичные чувства, заставляет нас чувствовать дивные (ароматные) вкусы. Ненавистникам форзиции может не нравиться смелый, насыщенный желтый цвет вестника весны, но, возможно, нам всем следует примириться с ним: имя греческой нимфы весны и цветов Хлориды означает «желто-зеленый», и она наверняка была бы поклонницей этого растения. А вот встречу с колумбийским ужасным листолазом золотистого цвета, чей яд некоторые коренные жители используют для покрытия стрел, наверняка придется отложить. Не считая столь незначительных проблем, желтый, по мнению Матушки Природы, так же прекрасен, как летний день.
В Китае он символизирует одно из пяти направлений компаса. Китайцы представляли свою страну как Срединное царство, где дворец императора является точным центром земли, и желтый цвет стал символом монаршей семьи, власти, привилегий и престижа. Желтый текстиль предназначался только для ее членов, как и желтая плитка на зданиях и храмах, принадлежавших им, и сам цвет вскоре начал ассоциироваться с удачей, богатством и красотой. В Китае и других азиатских странах он уступает только красному.
И все же, несмотря на все природные и культурные ассоциации, вызывающие положительные эмоции, желтый является любимым лишь у шести процентов европейцев и американцев. Неужели он сложнее, чем может показаться на первый взгляд? Если да, то, безусловно, именно мы, люди, усложняем его.
Бета-каротины и флавоноиды – это натуральные желтые фитохимические вещества, содержащиеся в лепестках подсолнуха.
Желтый: видимое и невидимое
Нет ничего удивительного в буйстве цветов, особенно желтых, и Флора (римская вариация Хлориды) дарит нам самые солнечные из них – они такие благодаря прекрасным и к тому же полезным бета-каротинам. Эти фитохимические вещества окрашивают подсолнухи, а также морковь, манго, батат, шафран и другие популярные продукты. Для нас бета-каротины представляют особый интерес, поскольку являются предшественниками витамина А, который необходим для поддержания уровня цвето- и световоспринимающих белков в сетчатке глаза. Слишком долгое пребывание в кастрюлях разрушает бета-каротин, так что приготовление «аль денте» помогает сохранить не только питательные вещества в целости и сохранности, но и не испортить приятный взгляду внешний вид продуктов, когда мы садимся за стол.
Другая причина желтизны цветов, фруктов и овощей связана с флавоноидами. Например, анютины глазки и лимоны приобретают свой красивый цвет именно благодаря им. Некоторые цветы, такие как календула, а также фрукты, в частности апельсины, получили окраску из-за одновременного содержания бета-каротинов и флавоноидов, они наслаивают пигменты и хранят в разных частях клеток – хлоропластах, хромопластах и вакуолях[132].
Люди, работающие с природными красителями, знают о флавоноидах, потому что с их помощью получают самые восхитительные оттенки желтого на хлопке, шелке и шерсти. Например, резеда желтенькая (
Некоторые художники Старого Света последовали примеру красильщиков, изготавливая пигменты из резеды желтенькой. Например, благородная лессировка на фоне «Девушки с жемчужной сережкой» кисти Вермеера выполнена именно ею, как, возможно, и желтые одежды на «Любовном письме» и «Гитаристке»[134]. Известно, что Рембрандт также использовал лаки из резеды[135].
В дополнение к своей изумительной и очень заметной роли в сфере продуктов питания, цветов, тканей и живописи, бета-каротины также играют во многом недооцененные, невидимые роли в жизни всей планеты. Эти молекулы делят место в клетках растений с хлорофиллом, поглощая различные длины волн света и преобразуя их в необходимую для фотосинтеза энергию. Они также помогают защитить растение от негативных последствий процесса: при поглощении энергии повышается активность электронов и, как на электростанции, может произойти перегрев.
Флавоноиды необходимы для жизни растений. Около десяти тысяч флавоноидных соединений, встречающихся в природе, выполняют жизненно важные функции в сферах пигментации, развития и роста клеток, защиты от ультрафиолетового излучения, аллелопатической[136] устойчивости к вредителям и конкурентам и многих других. Полное их исследование в качестве природных средств против насекомых и паразитов и даже средств по борьбе с раком все еще продолжается[137].
Те из нас, кто живет в климатических зонах с четырьмя сменяемыми временами года, становятся свидетелями ярких проявлений флавоноидов и их каротиноидных родственников. Впечатляющее зрелище осенней листвы – от бледно-золотых осин до неоновых желто-зеленых гинкго и янтарных кленов (и, конечно, переходя дальше к оранжевым и красным оттенкам) – создается благодаря красящим веществам листьев, которые затмеваются хлорофиллом в течение долгих теплых дней лета. Когда света становится меньше, а температура снижается, он вырабатывается не так активно, и зеленый исчезает. Флавоноиды и бета-каротины выходят на первый план, завершая вегетационный сезон впечатляющей яркой вспышкой.
Вермеер наносил смывки растительной желтой краской, полученной из резеды, чтобы сделать некоторые цвета более теплыми.
Ян Вермеер. Любовное письмо. 1669–1670.
«Желтое» солнце
Как свидетельствуют бесчисленные рисунки детей по всему миру, мы, люди, склонны считать солнце желтым. Дошкольники и ученики начальных классов очень часто изображают более или менее круглый диск, от которого расходятся лучи – длинные или короткие, похожие на паутину или прямые. Большинство этих солнц – желтые[138]. Парящий на фоне нетронутой бумаги или плывущий по небу того или иного оттенка голубого, этот первозданный даритель света, необходимого для жизни на Земле, на самом раннем этапе нашей жизни играет центральную роль в том, как мы воспринимаем мир вокруг.
Жизнерадостное традиционное сочетание желтого солнца и голубого неба интуитивно отражает взаимодействие солнечного света и земной атмосферы. Невероятно высокая температура и давление в солнечном ядре заставляют атомы водорода соединяться в гелий, производя тепло и свет. Мы находимся на расстоянии примерно 15 миллионов километров от Солнца, и этого достаточно, чтобы его свет согревал, но не уничтожал. Приблизьтесь примерно на миллион километров, и радостный желтый диск станет больше похож на костер.
Многие дети начинают изображать мир вокруг себя, рисуя желтое солнце и голубое небо.
Солнечный свет, преодолевающий такое расстояние, чтобы достичь нас, – белый, в нем сочетаются все длины волн, видимые человеческим глазом (и даже больше). Когда он встречается с атмосферой Земли, более короткие длины волн в синей части спектра рассеиваются, заставляя небосвод казаться голубым. Цвет оставшегося света, лишенный части синего, смещается в сторону желтого. Ежедневный танец неба и солнца включает в себя не только движение, но и преломление, и немного оптических иллюзий.
Гелиоцентризм
На востоке розовый цвет рассвета возвещает о пробуждении солнца – обычно нежного, но иногда и огненно-розового. Оно поднимается по все более голубому небу к бледно-желтой вершине полудня, а затем начинает постепенный спуск к западному горизонту, который, полыхая яркими красками, радушно встречает солнце, отправляющееся на ночной отдых.
Для описания этого ежедневного путешествия по небесам нам комфортно использовать такую антропоцентрическую лексику, как «пробуждение», «подъем», «спуск» и «отдых», хотя наука говорит, что все движения совершаем мы сами. Именно постоянное вращение Земли отвечает за наступление дня, также как наклонная ось планеты и ее эллиптическая орбита движения вокруг Солнца приводят к появлению времен года. Если метафоры бодрствования и сна, пусть и поэтические, не подкреплены фактами, почему же они сохраняют свою яркость? Возможно, потому, что представление о Солнце как о стабильном центре Солнечной системы, было принято как факт лишь относительно недавно.
Математик, астроном и юрист Николай Коперник написал свое сочинение «Малый комментарий»[139], оказавшее большое влияние на науку, в 1510–1514 годах. Его текст бросил вызов господствующей классической модели Аристотеля (созданной в IV веке до нашей эры), представлявшей собой идеально круглую и симметричную систему, центром которой является Земля. Астроном Птолемей в труде «Альмагест»[140] (150 г. н. э.) скорректировал аристотелевскую модель, сделав орбиты, окружающие землю, эллиптическими, чтобы они учитывали физические наблюдения за движением планет, не вписывавшихся в рамки круговой модели. Коперник заметил, что даже эллипсы Птолемея не могут полностью объяснить наблюдаемое движение планет по небу, и выдвинул идею гелиоцентрической модели с неподвижным Солнцем в центре.
Он был не первым астрономом, бросившим вызов привычному подходу. Еще в III веке Аристарх Самосский выдвинул гипотезу о гелиоцентрической модели Солнечной системы, а также множество других точных идей о Вселенной. Персидские астрономы XIII века, такие как Насир ад-Дин Туси, критиковали модель Птолемея и корректировали ее, помещая Солнце в центр Солнечной системы[141]. Имя Коперника, а не Аристарха Самосского или ад-Дина Туси и его среднеазиатских современников у нас на слуху, поскольку его труды стали неотъемлемой частью противоборства ученого Галилео Галилея и инквизиции в XVII веке.
Помещение Солнца, а не Земли в центр нашей планетарной системы противоречило общепринятой террацентрической модели Аристотеля.
«Планисфера» Коперника. Иллюстрация в «Гармонии Макрокосмоса», сборник карт звездного неба Андреаса Целлариуса. 1660.
Данные Галилея, полученные с помощью нового усовершенствованного телескопа, подтвердили модель Коперника, ориентированную на Солнце. Однако католическая церковь сочла гелиоцентризм совершенно несовместимым с Писанием, в котором Земля описывается как статичная и неподвижная. Осужденный за ересь, под угрозой пыток и смерти, Галилей публично отказался от своих взглядов и смог остаться в живых, чтобы продолжить научную деятельность, занимаясь уже другими темами. Хотя гелиоцентрическую модель преподавали в академических кругах уже в XVIII веке, Ватикан официально признал научно доказанный факт, что в центре Солнечной системы неизменно находится Солнце, только в 1822 году.
Иногда солнце свирепствует
При всем уважении к науке факты намного скучнее мифов и историй, которые им предшествовали. Даже ученые не могут не ссылаться на древние символы, когда говорят о солнце.
Научный термин «гелиоцентризм» связан с Гелиосом, древнегреческим богом солнца. Его имя происходит от праиндоевропейского корня (*
Как мы видим на современных детских рисунках и в (якобы) взрослых погодных эмодзи, лучистый желтый диск и его вариации являются центральным элементом нашего повседневного опыта – как и в древних легендах в культурах всего мира. Мы бы хотели, чтобы солнечные дни были спокойными, однако старые мифы не столь безмятежны: они привносят в символический ряд желтого цвета непостоянность, непредсказуемость и даже некоторую опасность.
Согласно «Метаморфозам»[142] Овидия, Гелиос жил во дворце с золотыми дверями, изображавшими идеальный, изобильный и упорядоченный мир, на который он взирал, когда каждый день проезжал по небу в колеснице, запряженной четырьмя лошадьми. Неизвестно, однако, сколько времени бог мог проводить там: его мифическое расписание кажется весьма насыщенным. Каждое утро его сестра Эос, богиня утренней зари, отворяла для него врата небес на востоке. После того как он целый день орошал землю и человечество светом, на западе его ждали золотая чаша или ложе. Там Гелиос отдыхал перед путешествием на восток, чтобы начать все сызнова.
Похоже, что бог был очень привержен собственным привычкам; лишь изредка ход его работы мог быть нарушен. Когда Афина появилась на свет из головы отца, Зевса, говорят, что Гелиос осадил лошадей и остановился. Визит его незаконнорожденного сына Фаэтона также внес изменения в жизнеутверждающий распорядок дня.
Обиженный насмешками другого полубога по поводу его сомнительного происхождения, Фаэтон по научению матери, Климены, отправился к отцу, чтобы получить подтверждение из первых рук. Щедрый Гелиос, желая успокоить сына, пообещал на реке Стикс исполнить любое его желание в доказательство их родственной связи. Фаэтон попросил позволения один день править солнечной колесницей отца, чтобы весь мир увидел его за поводьями и раз и навсегда утратил все сомнения в том, чьим ребенком он является.
Гелиос знал, что подобный шаг обернется катастрофой, но согласился. Фаэтон сел в колесницу, и когда Эос распахнула восточные ворота, свирепые и огненные кони устремились в небеса. Из-за юношеской самоуверенности он не придал значения предупреждениям и просьбам быть осторожным: с силой ударил кнутом по спинам коней, тянущих его вверх… и почти сразу же потерял управление. Лошади отклонились от привычного пути и взлетели высоко в небо, из-за чего земля замерзла, а затем устремились вниз, так что деревья и посевы обуглились и были уничтожены. Крики людей привлекли внимание Зевса к беспорядку, и он метнул молнию в Фаэтона, который разбился насмерть в устье реки, называющейся теперь По.
Пылкий Фаэтон, сын Гелиоса, рухнул вниз.
Гюстав Моро. Падение Фаэтона. 1878.
Поскольку центром истории является Греция, а юноша погибает на восточном побережье Италии, мы можем предположить, что он едва дожил до 10 часов утра на отрезке между восходом и закатом. Какова мораль этого рассказа? Усмирите свою гордость. Знайте свое место. Слишком близкое знакомство даже с самым солнечным и щедрым божеством может привести к ужасной катастрофе. Грозила бы Фаэтону и лошадям меньшая опасность, если бы ежедневный маршрут Гелиоса был ограничен желтыми линиями, как на современных дорогах?
Уту, бог солнца в шумеро-аккадской мифологии, известный впоследствии как Шамаш, твердо держался правильного пути. Он был так же внимателен к жизни, разворачивающейся под огненной колесницей, как и его греческий коллега, и столь же щедр. Однако сына Нанны, бога луны, и Нингаль, богини плодородия, нельзя назвать своенравным. Шамаш почитался не только как источник света, но и как символ справедливости, морали и правды. Законы Хаммурапи, свод 282 правил и наказаний, введенных правителем Вавилона (1792–1750 гг. до н. э.), по преданию, подарены царю самим божеством[143]. Представление о нем кажется тесно связанным с образом Бога, говорящего с Моисеем через горящий куст и передающего ему Десять заповедей.
Некоторые считают, что эта метафора распространилась и на христианство. Историк Джошуа Дж. Марк полагает, что Шамаш, будучи сыном божеств Нанны и Нингаль и олицетворением справедливости любящей заботы обо всех, является метафизическим предком Иисуса: «Хотя его имя было забыто, видение любящего сына бога, света мира, никуда не исчезло»[144]. Таким образом, сияющий ореол благодетельности делает насыщенный желтый цвет солнца еще ярче.
Бог Солнца в мифологии инков, Инти, как и Шамаш, связан с политикой. Будучи покровителем империи, он укреплял авторитет и благополучие Сапа Инки. Ему же посвящен ежегодный фестиваль Инти Райми, приуроченный к зимнему солнцестоянию. Он был учрежден в начале XV века могущественным Сапа Инкой Пачакутеком, но в начале XVI века его место занял праздник в честь святого Иоанна Крестителя, отмечаемый испанцами, а затем Инти Райми полностью запретили церковные власти. Фестиваль возродили в 1944 году как символ самобытности коренного населения.
Поделиться книгой: