Язык цвета. Все о его символике, психологии и истории

Отцом современных джинсов принято считать Ливая Страусса, известного тем, что он популяризировал синие джинсовые комбинезоны эпохи Золотой лихорадки, которые изначально должны были выполнять функцию защитного слоя поверх брюк или гамаш. Хотя компания из Сан-Франциско по-прежнему является глобальной творческой и коммерческой движущей силой в мире джинсов, мистер Страусс не изобретал их.

Прочная одежда, предназначенная для шахтеров, работающих в грязи и рыхлой породе калифорнийских холмов, пользовалась большим спросом в середине XIX века, а успешный торговец Ливай Страусс был посредником – заказывал эти товары по оптовым ценам и продавал их покупателям в розницу. Популярными являлись плотные ткани, такие как палаточный брезент и деним, причем не было какого-то одного доминирующего цвета.

То, что изначально считалось прочной джинсовой рабочей одеждой для золотоискателей, стало знакомой многим униформой, как видно на изображении джинсового комбинезона Lee 1940-х годов.

Латышский иммигрант Джейкоб Дэвис, портной из Рино, обратился к Страуссу в 1872 году с интересным предложением. Так как у него не было возможности рискнуть и заплатить 68 долларов за патент США, чтобы защитить свою технику прикрепления карманов с помощью клепок к рабочим брюкам из неокрашенного хлопка утка или голубой джинсовой ткани, купленной в магазине Страусса, Дэвис обратился к тому за помощью. В обмен на то, что предприниматель взял на себя все проблемы, связанные с заявкой, и решал вопросы с патентным бюро по поводу деталей, Джейкоб предложил ему половину доли в бизнесе по производству рабочей одежды[220]. После получения патента в 1873 году Ливай начал производство джинсов в Сан-Франциско, а Дэвис контролировал все процессы. Они использовали высококачественный деним из Нью-Гэмпшира от Amoskeag Manufacturing Company, и в рамках сотрудничества выпускались все джинсы модели 501s вплоть до 1920 года.

Спустя почти 150 лет, глядя на мир, в котором голубые джинсы стали неотъемлемой частью жизни, мы могли бы сказать, что «остальное вам и так известно». Однако путь, проделанный от одного из практичных вариантов одежды для небольшой группы трудолюбивых людей с Дикого Запада до повседневного предмета гардероба, не был прямым. Прежде чем джинсы превратились в главный элемент современной моды, с ними чего только не случалось.

От шахтеров мы переходим к ковбоям – исторически неоднородной группе, состоящей из латиноамериканцев, коренных индейцев, темно- и белокожих, чье умение справляться с животными, погодой и местностью помогло прокормить и одеть Соединенные Штаты. Синтез культур при разработке функциональной одежды, способной сохранять прохладу в летний зной, тепло в зимнюю стужу и сухость в бурю, породил язык кожи и текстиля, подходивший для жизни в седле. Джинсы стали частью ковбойского стиля, и вскоре Lee, Wrangler и другие региональные бренды начали конкурировать с Levi Strauss за внимание. Ковбойская одежда и сегодня обладает мощным, почти магнетическим притяжением.

Отчасти это объясняется тенденцией мифологизировать подобный образ жизни в XIX веке – в основном в попытке оправдать концепцию «Предначертания судьбы»[221] и экспансию Соединенных Штатов на запад. «Белизна» колониального образа мышления – одна из причин того, что в нашем воображении закрепились белокожие ковбои в джинсовой одежде, а не их темнокожие собратья. Другой причиной оказался Голливуд: всем надолго запомнились их изображения на фронтире[222].

Невероятно популярные на рубеже прошлого века романы на ковбойскую тему – а иногда и более литературно значимые рассказы таких авторов, как Оуэн Уистер[223] и Зейн Грей[224], – проложили путь ранним голливудским вестернам. «Вирджинец»[225] (1929) с Гэри Купером, «Большая тропа»[226] (1930) с Джоном Уэйном и десятки других фильмов, в которых главными героями были суровые мужчины со стойкими моральными принципами и глубокой любовью к лошадям, рассказывали истории о добре и зле, разыгрывавшиеся на фоне прекрасных гор и равнин западных штатов. Как и в случае с легендами о рыцарях и мифами о героях и героинях Древней Греции и Рима, жанр вестерна находит отклик в нашем воображении, потому что исследует переживания и ищет ответы на сложные вопросы, свойственные человечеству в целом. Благодаря костюмам персонажей синие джинсы и голубые рубашки шамбре заработали популярность среди одного-двух поколений зрителей.

Гэри Купер носил синие джинсы в фильме 1940 года «Человек с Запада» – одной из многих картин, в которых проводилась ассоциация между джинсовой тканью и романтикой американского Запада.

Как и в любой другой традиции, оглядываясь назад, можно обнаружить множество недостатков вестерна – особенно это касается образов коренных американцев. Начиная с 1960-х годов писатели и режиссеры старались переосмыслить и деконструировать жанр, стремясь отразить эволюцию взглядов общества на такие сферы, как права коренных народов, отношение к женщинам, определение мужественности и неотъемлемый вклад цветного населения в жизнь страны. Начиная с картины Серджо Леоне «Хороший, плохой, злой»[227] 1966 года, ковбоев стали наделять глубокими духовными и высокими моральными качествами, что, возможно, достигло кульминации в цикле произведений «Одинокий голубь»[228] Ларри Макмертри: по его мотивам в 1989 году был снят телевизионный сериал. К тому моменту, когда в 2005 году вышел фильм ▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋ жанр, вероятно, оказался бы почти неузнаваем для его создателей родом из XIX века. Аккуратная джинса вестернов 1930-х годов в поздние десятилетия часто пачкается, рвется и становится потрепанной, чтобы передать всю тяжесть жизни персонажей, более восприимчивых к недостаткам и непостоянствам мира вокруг.

Сексуальная привлекательность

Чем они уже, тем лучше продаются.

Кельвин Кляйн[229]

Ковбои с высокими моральными принципами не единственные, кто помог джинсам занять высокое место в мировом коллективном бессознательном. Их использование в качестве тюремной одежды добавило привкус нонконформизма к атмосфере благородной независимости голливудских вестернов – мощное сочетание, понравившееся студентам, которые стали носить джинсы в знак независимости и свободы от правил и традиций родителей. В середине XX века начал формироваться концепт современного подросткового возраста – именно тогда период экспериментов между детством и зрелостью был выделен в отдельный этап взросления, и джинсы оказались униформой бунтующих молодых людей на всех ступенях социальной лестницы.

В 1948 году Марлон Брандо в роли Стэнли Ковальски в постановке по пьесе Теннесси Уильямса «Трамвай “Желание”» привлек внимание к сексуальной привлекательности джинсов. Художник по костюмам Люсинда Баллард одела персонажа в рабочую одежду «синих воротничков» – футболку и голубые джинсы. Ища способы подчеркнуть «животную сущность»[230] героя, она окрасила футболку в тусклый красный цвет, напоминающий мясо, чтобы создать впечатление, будто та прилипла к телу, мокрому от пота, жарким новоорлеанским летом. Когда пришло время доработать джинсы Ковальски, Баллард заколола семь пар Levi’s так, чтобы они обтягивали тело Брандо, а затем уменьшила их с помощью 24-часовой стирки в стиральной машине. Результат не оставлял пространства для воображения.

Марлон Брандо добавил джинсам сексуальности; актерская проба в костюме для экранизации «Трамвай “Желание”» (1951).

Позже художница вспоминала, что удалила подкладку карманов у одной из пар, чтобы добиться более ровной линии силуэта. Брандо, известный стремлением вживаться в роль, попросил ее проделать то же самое со всеми джинсами Ковальски: «Я думаю, Стэнли был бы не против засунуть руки в карманы и пощупать себя»[231]. За успешной бродвейской постановкой последовала киноверсия 1951 года, завоевавшая премию «Оскар». В мире кассовых сборов, где все еще доминировали галантные и лощеные типажи, как у Кэри Гранта и Дугласа Фэрбенкса, Брандо своей игрой открыл новые горизонты. Джинсы так и не смогли восстановить прежний моральный облик.

Задумчивый Джеймс Дин стал еще одной иконой, носящей деним, воплотив раздражение молодежи периода после Второй мировой войны, которая пыталась выработать уникальную идентичность поколения. В трех своих последних фильмах, «К востоку от рая»[232] (1955), «Бунтарь без причины»[233] (1955) и «Гигант»[234] (1956), Дин сыграл роли, в полной мере раскрывающие образ молящего о признании, борющегося с трудностями чужака. Юношеское беспокойство подпитывало чередование надежд и отказов, удовлетворения и разочарования, свойственные его персонажам. Герои, часто одетые в синие джинсы, передавали эмоциональное состояние молодых людей, чья жизнь так или иначе лишена цели и принадлежности к социальной группе, несмотря на относительное изобилие и свободу, окружавшие многих из них.

Брандо и Дин «насытили» джинсы новой энергией, сделав их знаком бунтарства, сексуальных экспериментов и телесного нонконформизма. Таким образом, мы можем провести прямую линию к джинсам и белой кожаной бахроме Джими Хендрикса на сцене Вудстока, затем к мини-шортам Дейзи Дьюк – вплоть до современных икон, таких как Лиззо и Гарри Стайлз, чьи наряды из денима воспринимаются как ▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋▋

Попутно такие дизайнеры, как Кельвин Кляйн и Глория Вандербильт, придумали, как направить влияние глобальной модной машины на одежду, всегда обозначавшую статус аутсайдера. Кляйн, в частности, в 1981 году выпустил серию рекламных роликов с участием тогда еще 15-летней Брук Шилдс, вызвав бурный отклик в обществе. Ее юность и неприкрытая сексуальность слов и образов кампании еще больше размыли и без того нечеткие границы приличий. Невероятный успех дизайнерских джинсов продолжается и сейчас, как продолжается и эксплуатация концептов молодости и греховности в маркетинге. Прошедшие десятилетия, корпоратизация[235] большей части джинсового мира и растущая обеспокоенность экологическими последствиями активного производства не смогли разрушить универсальный образ – джинсы все еще символизируют независимость и непоколебимую индивидуальность, приправленные сексуальностью и бунтарством.

В 1981 году Calvin Klein Jeans сняли пятнадцатилетнюю Брук Шилдс в чувственной серии скандальных для того времени рекламных роликов. Ричард Аведон. 1981.

Синий цвет печали

Несмотря на то что синий – любимый цвет для большинства нас, земных жителей, и всех небесных богов, у него есть и негативная сторона: зачастую она становится очевидна в сочетании с другими цветами. Будучи оттенком снега и льда, он может вызывать леденящее ощущение холода – хотя в данном случае синий несет это бремя в тандеме с более холодными белыми тонами. Синие губы и пальцы рук и ног ассоциируются с болезнью и синяками – также как и болезненные серо-зеленые и пепельно-коричневые оттенки, как и трупная бледность грязных, голубоватых или коричневатых розовых.

Считается, что синий – цвет депрессии, хотя клинические исследования решительно указывают пальцем на серый: исследователи из BMC Medical Research Methodology отмечают, что именно его мы чаще всего ассоциируем с печалью или тревогой[236]. Другой эксперимент, проведенный в Рочестерском университете[237], также доказывает связь серого цвета с депрессией. Ученые обнаружили, что грусть снижает нашу способность различать оттенки цвета на оси синий-желтый, тем самым перемещая нас в серую зону.

Однако вопреки научным данным исторически сложившиеся образы связывают синий цвет с серьезными аспектами. Немного тусклый оттенок королевского синего, встречающийся в похоронных бюро и траурной атрибутике, известен в Китае как «похоронный синий» и наделяется отрицательными коннотациями. В западноафриканской культуре йоруба индиго также является похоронным цветом, хотя в данном случае в основе выбора оттенка для одеяний лежат положительные ассоциации. Возможно, благодаря стойкости пигмента ношение индиго символизирует неизменную привязанность скорбящего йоруба к умершему.

От этой картины начала XX века исходит печаль, граничащая с отчаянием.

Пабло Пикассо. Сидящая женщина. 1902.

В Средние века бубонную чуму называли «синей», и даже в 1678 году английский поэт Джон Драйден все еще именовал самые худшие беды «самой синей чумой»[238]. Хандра, которую в английском языке традиционно называют синей, – самое тяжелое эмоциональное состояние. Сера, олицетворяющая ад и наказание для осужденных на вечные муки, горит синим цветом. В английском языке также существует выражение «синие черти», относящееся к депрессии, но в XVII веке его употребляли для обозначения алкогольной горячки. Все эти несчастья – и, возможно, некоторые другие – воплощаются в лицах и жестах людей на картинах «голубого» периода Пикассо, выполненных в сероватых оттенках берлинской лазури.

Рассчитываем ли мы на помощь Девы Марии в голубых одеяниях, надеясь, что она защитит нас от этих невзгод, окрашенных в синий цвет? Самые осторожные, конечно, обратились бы к ней… повесив на шею, а также на дверные и оконные проемы амулет от сглаза. По поверьям, распространенным во многих средиземноморских культурах, похожий на глаз ряд синих, голубых и белых концентрических кругов защищает нас от завистливых взглядов и недобрых пожеланий окружающих, отпугивая их своим пристальным взором. В Греции эти талисманы называются mati, и они являются частью визуальной культуры примерно с VI века до нашей эры. Hamsa, магрибский амулет в форме человеческой ладони, иногда с глазом или просто кругом в центре, выполняет аналогичную функцию. Еще раньше появился древнеегипетский ярко-синий «глаз Гора» – символ победы порядка над хаосом. Голубой огонь борется с синим.

Голубые горизонты и синие часы[239]

Пока синяя хандра не захватила вас целиком, давайте обратимся к более поэтичным оттенкам значения синего цвета. Леонардо да Винчи писал далекие пейзажи с помощью техники сфумато, создавая бледно-голубую дымку, – вспомните холмы за Моной Лизой и вид из окна за спиной Иисуса на «Тайной вечере». В записных книжках художника, датируемых концом XV – началом XVI века, изложены его проницательные наблюдения о трудностях восприятия цвета при недостаточном освещении или на расстоянии. Влажная голубоватая дымка смещает яркие цвета природы в монохромную палитру – и этот вывод в полной мере демонстрируется в картинах мастера. Эффект чем-то напоминает завесу тумана между наблюдателем и горизонтом, которая становится все плотнее и непроницаемее по мере приближения к горизонту. Связь синего цвета с большим расстоянием между нами и местом, куда стремится наше воображение, – еще одна составляющая его символического портфолио.

В старину французы называли это время суток l’heure bleue. Англичане говорили «смеркание». Само это слово переливается, раскатывается эхом (смеркание, мерцание, отблески, высверки), рождая в голове образы домов, где торопливо прикрывают ставни, и садов, окутанных теменью, и рек, плещущихся в полумраке о поросшие травой берега… Синие ночи необычайно ярки, что и является предвестником угасания.

Джоан Дидон. Синие ночи.

Зрительное восприятие человека наиболее восприимчиво в синие часы сумерек.

Синий час, сумерки, время, когда количество света уменьшается и постепенно исчезает, а день сменяется тьмой, – еще одна смысловая линия оттенков синего. Сумерки – лиминальное[240] состояние, волшебный час. Когда начинает смеркаться, из укрытий выходят застенчивые существа. Олени со стройными ногами, мерцающие светлячки, хищные кошки и многие другие кормятся, летают и рыщут, когда садится солнце, – как и фантастические создания, такие как древние фейри и более современные вампиры и оборотни из серии романов Стефани Майер «Сумерки»[241]. В голубом полусвете на закате дня факт и вымысел кажутся одинаково правдоподобными.

Это время, когда зрение и слух человека обостряются до предела. Свет становится более тусклым, и мозг отключает довольно много фоновой активности, освобождая центры обработки звука и зрения, чтобы вместить больше данных. В случае со зрением наш механизм восприятия действительно работает эффективнее в условиях, не позволяющих функционировать палочкам в нашей сетчатке, но колбочки все еще воспринимают информацию о цвете. Эволюционное преимущество здесь очевидно: в сумерках наши органы чувств обостряются, чтобы помочь нам заметить хищников.

Неудивительно, что наш вид стал более осознанно воспринимать не только то, что происходит вокруг, но и то, что происходит внутри. Человеческие циркадные ритмы, управляемые сменой дня и ночи, претерпевают изменения. Уровень кортизола и других химических веществ, связанных со стрессом, температурой тела и бдительностью, снижается, в то время как уровень мелатонина и других гормонов, ответственных за подкрепление и отдых, растет. Может ли разница между дневным и ночным «я» объяснить двойственность доктора Джекила и мистера Хайда[242] или Аполлона и Диониса[243]? С одной стороны находятся логика и солнечная рациональность, а с другой – непредсказуемое, любящее удовольствия, импульсивное «я», предпочитающее покров ночи. Ускользающее, магическое свойство сумеречного времени соединяет эти два «я».

Блюз

С синим цветом связана еще одна разновидность магии – блюз, американский музыкальный жанр, рожденный порабощенными мужчинами и женщинами из африканской диаспоры. Несмотря на то что им запрещали использовать барабаны и трубы из опасения, что они могли с их помощью передавать сигналы восстания и сопротивления, несмотря на невероятно травмирующий опыт рабства – вопреки вообще всему в XIX веке появился блюз, полный смысла и чувств. Он возник из рабочих и духовных песен, юмора, ритма, в словах и нотах раскрываются сложные проблемы, рассказывается о невезении или упадке душевных сил. Блюзовая песня увлекает слушателей за собой, основываясь на юморе, пафосе и ритме, – она словно выстраивает сумеречно-голубой мост между исполнителем и аудиторией.

Пол Томлинс. Тадж-Махал, блюзмен. 2007.

Но почему же в названии блюза фигурирует голубой цвет, blue? Некоторые говорят, что название отсылает к алкогольным синим чертям. Но магия и опыт, из которых выросла такая музыка, слишком глубоки, чтобы их можно было объяснить похмельем. Может быть, все дело в западноафриканских ассоциациях между индиго и трауром? А может, к полям индиго в Северной и Южной Каролине, где безвозмездно трудились рабы? Или же блюз передает лиминальную магию сумерек, превращая опыт в душераздирающую песню, а та, в свою очередь, создает собственную эмоциональную вселенную? Честно говоря, никто не знает наверняка. Слово вошло в языки по всему миру и породило другие красивые термины, такие как блюзмен и блюзовые ноты, отбрасывающие красивые синие тени на все вокруг.

Голубая планета, голубое будущее

Первая цветная фотография, на которой запечатлена наша прекрасная круглая планета, была сделана в июле 1967 года. Черно-белая камера, установленная на спутнике Министерства обороны США, сняла Западное полушарие в трех экспозициях: с красным, синим и зеленым фильтрами. Затем снимки были наложены один на другой, и в итоге получилось зернистое и неясное, но интригующее изображение нашего дома, напоминающее голубой мрамор. Журнал LIFE опубликовал его в ноябре того же года, чуть более чем на пять лет опередив более известную и качественную цветную фотографию, сделанную астронавтами с борта «Аполлона-17»[244].

Особая красота снимка с «Аполлона-17», входящего в число самых тиражируемых фотографий, отчасти объясняется более совершенной технологией фотокамер, более высокой орбитой космического корабля и солнечными лучами, освещавшими Землю, которые придали изображению особую глубину и яркость. Его важность также проявляется в том, что оно помогло сформировать более широкое и глубокое понимание Земли как единого целого, как живого существа, нуждающегося в заботе и защите. Кажется, то, что «Друзья Земли», Greenpeace[245] и День Земли появились в период с 1969 по 1971 год, не просто случайность.

Существование великолепного голубого мрамора, напоминающего нам о райских ассоциациях лазурита, является результатом присутствия на Земле жидкой воды, что стало возможным благодаря правильному объему энергии, поступающей от Солнца, изолированности газовой атмосферы и отражающим свойствам земной поверхности, которые увеличивают количество солнечного света в атмосфере. Баланс этих факторов делает возможной жизнь, какой мы ее знаем. И хотя синий являлся цветом Земли на протяжении уже более четырех миллиардов лет, будет ли он оставаться таким и впредь, зависит от нас, жителей эпохи антропоцена, когда роль человеческой жизнедеятельности настолько велика, что может предопределить грядущее. Сможем ли мы решить проблемы, связанные с изменениями климата, или нам придется переместиться в другое место?

Даже если мы посмотрим в сторону от Земли, синий цвет окажется повсюду: черно-синий космос, холодное сияние некоторых звезд, выцветающие сине-белые хвосты комет. Если нам не удастся сохранить голубизну нашей планеты, потребуется преодолеть этот межгалактический синий, чтобы найти новую голубую планету.

И вот тут-то в игру вступает все символическое портфолио голубого цвета. Когда мы сталкиваемся с нашей коллективной судьбой, то затрагиваем метафизическую тоску по безопасной гавани. Погружаясь в глубины неизвестности, мы видим необходимость постоянства и благородных побуждений. Мы испытываем эмоции, вызванные волшебными возможностями (и рисками), связанными с тем, что мы можем обнаружить. Импульс, заставляющий нас продолжать исследования, – своего рода духовный поиск, стремление к сближению с Бесконечностью. А она залита синим цветом.

Этот снимок Земли был сделан 7 декабря 1972 года экипажем «Аполлона-17». Фотографии НАСА помогли утвердить представление о нашей планете как о прекрасной и нуждающейся в защите.

Белый

Артур Стэнли Эддингтон. Негатив солнечного затмения 1919 года, снятый телескопом в Собрале, Бразилия, для проверки теории относительности Эйнштейна.

Первое утро на Земле, вероятно, наступило около 4,5 миллиарда лет назад, когда Земля вышла на свою орбиту вокруг Солнца, и так день впервые сменился на ночь и обратно. Поскольку это произошло за миллиарды лет до того, как появилось хоть что-то, отдаленно напоминающее человека, ощущение часов и прожитого времени, бесконечного чередования тьмы и солнечного света были с нами с самого начала жизни. Поэтичность дня и ночи глубоко заложена в основу любой культуры. И в любом из языков слова «темный/светлый», «черный/белый» становятся первыми цветовыми терминами. Английское слово white, «белый», берет начало от праиндоевропейского корня *kweit-, что одновременно означает «белый» и «свет» и тем самым связывает цвет с ощущением сияния.

В подобной ассоциации есть логика. Но является ли белый цветом? Есть ли ему место в книге о цвете? С тех пор как в конце XVII века сэр Исаак Ньютон определил видимый спектр цветов, черный и белый занимают исключительное положение как «не цвета». Черный подразумевает отсутствие света, а в белом аккумулируются все длины световых волн, видимые человеком. То, что находится между ними и может восприниматься благодаря поглощению и отражению определенных длин волн света различными материалами, на которые они попадают, безусловно, является цветом.

Я решительным образом заявляю, что нам необходимо включить эти полярные противоположности – черный и белый – в наше обсуждение, поскольку то, как они проявляют себя в нашем визуальном опыте, всегда относится к пространству между отсутствием видимого света и всем возможным видимым светом. Например, вещи, кажущиеся нам белыми, – кусок мела, блюдо с солью, белый медведь, – отражают, а не поглощают длины волн спектра. Однако всегда есть некий посредник, влияющий на то, каким мы видим оттенок – например, вещество в воздухе, меняющее степень поглощения света, или молекулярный состав материала объекта, – из-за чего платоновский белый превращается в нечто, воспринимаемое на физическом уровне. Нечто реальное, с чем можно столкнуться и что можно исследовать. Нечто существующее, а не абстрактное. Широкий спектр света, отраженный от роскошного меха белого медведя, стимулирует все три набора колбочек, чувствительных к красным, зеленым или синим волнам соответственно в сетчатке глаза, а те подробно передают полученную RGB-информацию в мозг. Однако от белой шкуры отражается чуть больше желтого, из-за чего медведь приобретает теплый, слегка ванильный окрас.

Белый – самый прекрасный цвет, потому что он состоит из всех цветов радуги. Для меня, по сути, это цвет, который при естественном освещении отражает и усиливает восприятие всех оттенков радуги, цветов, постоянно меняющихся в природе, ибо белизна белого никогда не бывает просто белой; он почти всегда преображается светом и тем, что меняется: небом, облаками, солнцем и луной.

Ричард Мейер, архитектор

Роберт Райман. Без названия. 1965.

Эта едва заметная игра всех видимых длин волн света означает, что белый, ассоциирующийся с простотой, полон сложностей и противоречий. Цвет чистоты – смесь, состоящая из всех остальных оттенков. Цвет, означающий высокие (и, возможно, даже чопорные) принципы, на самом деле является настоящим фейерверком из всех длин световых волн, видимых человеком. Противоречия продолжаются и на чисто символическом уровне. Цвет целомудрия – еще и цвет спермы египетского бога Атума, из которой он создал Шу, бога воздуха, и Тефнут, богиню влаги; а также молока Геры – огромная струя пересекла небо, когда она отняла Геракла, незаконнорожденного ребенок Зевса от другой женщины, от своей груди. Греки считали, что из ее молока состоит Млечный Путь. Белый цвет часто оказывается не тем, чем кажется.

Принципиальные принципы

В образах белых рыцарей, ковбоев в белых шляпах и героинь в белых одеяниях, таких как принцесса Лея из кинофраншизы «Звездные войны»[246], цвет часто используется как символ добрых намерений и прекрасного характера. Этот аспект белого – цвета высоких моральных принципов и символа добропорядочных граждан и незапятнанной репутации – имеет древние корни. Например, в Древнем Риме тога pura была повседневной одеждой граждан мужского пола. Изготовленная из самой белой шерсти, которая только была доступна, pura означала, что ее обладатель пользуется правами и привилегиями, предоставленными ему законом, в том числе правом голоса и правом занимать административные должности. В республиканский период Рима граждане в основном – если не считать коррупции, иногда омрачавшей весь процесс, – формировали правительство посредством голосования. Баллотировавшиеся мужчины облачались в тогу candida, и ее белый цвет дополнительно подкрашивался мелом, чтобы быть заметнее. Английское слово candid, «искренний, честный, объективный, прямой», берет начало именно отсюда. Как и слово «кандидат». И тогда, и сейчас многие кандидаты руководствуются искренними убеждениями и тверды в своих взглядах, однако, метафорически выражаясь, выбеленная тога порой является лишь драпировкой, прикрывающей менее благородные намерения… но об этом позже.

Белый цвет также обозначает безусловное лидерство у народа лега (также известного как варега), живущего вдоль западного берега реки Луалаба в Демократической Республике Конго. Маски, натертые белой глиной, используются на первых уровнях семиступенчатого процесса инициации Бвами. Это ассоциация членов общины, изучающих позитивные социальные правила и практики, чтобы в дальнейшем помогать направлять и регулировать политическую и социальную жизнь в городах. Кинди – люди, занимающие верховную позицию в Бвами – обладают огромным влиянием и пользуются уважением благодаря знаниям, уверенному руководству и великодушию.

В начале XX века суфражистка Эммелин Панкхерст[247] вывела белый цвет на арену западной избирательной политики, при этом она иногда одобряла действия, не соответствующие принципам доброжелательности, например поджоги. В 1889 году активистка основала Лигу за избирательные права женщин, заодно отстаивавшую рабочие и социальные идеи, которые в большинстве случаев считались радикально левыми, и вскоре организация была расформирована. В 1903 году Эммелин создала Женский социально-политический союз, стремившийся, по словам Панкхерст, добиться избирательного права для женщин не только словами, но и делами. Акции протеста, проводимые союзом, быстро становились все громче и заметнее – они привлекали внимание полиции и освещались в газетах. Активистку много раз избивали и арестовывали – по крайней мере, один раз за то, что она намеренно спровоцировала полицейского; женщина также отсидела в тюрьме, где ее принудительно кормили[248] и подвергали другим видам насилия.

Пока Панкхерст и ее единомышленницы маршировали, кричали и устраивали беспорядки, приведшие в 1918 году к их окончательной победе, когда был принят «Акт о народном представительстве 1918 года» (давал женщинам старше 30 лет право голоса), появился белый дресс-код. В Англии среди суфражисток он распространился в 1908 году, а в Америке – в 1913-м, и для них был важен именно выбор цвета, а не конкретной одежды: Панкхерст и ее окружение считали самым важным доступность – белую одежду можно было приобрести недорого, и не приходилось тратить много средств на униформу. Многие также приняли белый цвет из-за его скромности: так суфражисток сложнее было заклеймить «радикалками, выходящими за рамки».

Некоторое время отдельные активистки носили фиолетовые и зеленые полосатые ленты, символизирующие верность и надежду, но, поскольку на черно-белых фотографиях того времени наиболее заметны их полностью белые наряды, суфражистки отчетливо запомнились именно в них. В Соединенных Штатах Америки Девятнадцатая поправка к Конституции в 1920 году предоставила право голоса женщинам старше 21 года. Окончательная победа Панкхерст и ее «сестер» состоялась в июле 1928 года, когда в Англии «Акт о народном представительстве 1928 года» дал право голоса как женщинам, так и мужчинам старше 21 года – всего через несколько недель после смерти Эммелин.

Кэрри Фишер в образе принцессы Леи, известной непоколебимыми принципами, носила одежду белых оттенков.

«Звездные войны. Эпизод V: Империя наносит ответный удар». 1980.

Белый стал излюбленным цветом женщин, требующих права голоса в Великобритании и США.

Central News (20 век). Горничная-суфражистка. 1908.

Суфражистский белый как напоминание о постоянной и необходимой борьбе за равные права и равный статус для женщин вновь появился в 1968 году, когда Ширли Чисхолм[249] надела костюм такого цвета для плакатов в рамках агитационной кампании во время выборов в Конгресс США, а затем – когда она одержала победу, став первой черной женщиной, избранной в этот орган. Хиллари Родэм Клинтон[250], объявляя о выдвижении своей кандидатуры на пост президента от Демократической партии в 2016 году, была одета в белый брючный костюм, как и Джеральдин Ферраро[251], когда она была выбрана вице-президентом от партии в 1984 году. В 2019-м многие конгрессвумен США также облачились во все белое на декларацию обращения «О положении дел в стране». Лоис Франкель, представительница Флориды, объяснила свой выбор тем, что они хотели выразить поддержку «экономической безопасности женщин и их семей»[252]. Недавно избранная конгрессвумен Александрия Окасио-Кортес отдала дань тем, кто носил белый цвет в прошлом: «Сегодня я оделась во все белое, чтобы почтить женщин, которые были до меня, которые прокладывали этот путь, и всех женщин, которые еще придут. Меня бы здесь не было, если бы не матери нашего движения – от суфражисток до Ширли Чисхолм»[253]. Нерешенные проблемы до сих пор остаются, и белый, скорее всего, еще долго будет напоминать нам о них.

«“Дух кхади” означает безграничное терпение. Ибо тем, кто хоть что-то знает о производстве кхади, известно, насколько терпеливы должны быть прядильщики и ткачи, занимаясь своим ремеслом, и таким же терпением должны обладать и мы, пока прядем “нить свараджа”»[254].

Мохандас К. Ганди

Одним из самых нравственных и благородных вариантов использования белого цвета в политической сфере стало производство хлопчатобумажной ткани кхади, спряденной и сотканной вручную, которую Мохандас К. Ганди возвел в ранг символа независимости и самоопределения Индии. После получения юридического образования в Англии он начал адвокатскую практику в Южной Африке в 1893 году. Его ранние выступления в защиту основных прав индийских иммигрантов и рабочих не охватывали чернокожее население этой страны, но тем не менее именно там Ганди впервые пришел к выводу, что принцип ненасилия может стать мощным методом социальных изменений. Умение сохранять достоинство перед лицом бесчеловечности и недобросовестности словно удерживало зеркало перед властью, обнажая ее жестокость и пробуждая сострадание у тех, кто извлекает выгоду из несправедливости и социального дисбаланса. Свою философию ненасилия политик назвал «сатьяграха», что означает «упорство в истине».