Психология террориста: Почему люди начинают убивать ради идеи

Сначала развиваешь инстинкт хищника. Потом начинаешь постоянно носить с собой оружие. У кого глаз наметан, тот сразу тебя вычислит. Повсюду бегаешь с пистолетом, как помешанный. Пистолет становится твоим центром – где его носишь, там и есть центр. И передвигаешься так, чтобы выхватить его в любой момент и в любом месте. Я сразу вижу, есть ли у человека пистолет и где он спрятан, – по походке. И вот так целый день настороже{478}.

Бауманн заключает: «[Напряжение] не отпускает тебя ни на секунду»{479}. Рассуждая о том, как развивается террористическое мышление, мы пришли к выводу, что некоторые новобранцы гораздо лучше остальных справляются с выполнением требований, предъявляемых к членам группировки. Но пока каждый отдельно взятый террорист пытается справиться с возникающими трудностями, террористические группировки изобретают способы, с помощью которых их члены могут выпустить пар и ослабить напряжение. В некоторых группировках допускается инакомыслие – по-видимому, чтобы избежать более серьезных проблем, таких как дезертирство. Это относится не только к членам группировок, но и к сторонникам последних. По имеющейся информации, на территориях, находившихся под контролем «Исламского государства», представителям общественности позволялось «сообщать о неправомерных действиях членов группировки» – для этой цели в местной мечети обычно устанавливали ящик для жалоб{480}.

Даже при беглом знакомстве с карьерами конкретных террористов обнаруживается как добровольный, так и принудительный характер дистанцирования. Это различие было впервые выявлено в ходе социологических исследований тех, кто отказался выполнять привычные роли. В рамках своего первого исследования Хелен Эбо опросила почти 60 бывших монахинь, а затем приступила к углубленному изучению так называемого выхода из роли{481}. В своей книге «Стать „бывшим“» (Becoming an Ex), изданной в 1988 году, Эбо расширила выборку опрошенных, включив в нее бывших заключенных, проституток, разведенных, (еще больше) бывших монахинь, преступников, пенсионеров и т. д. В результате получилась довольно многочисленная группа, представителей которой объединял общий опыт: в какой-то период каждый из них вышел из привычной роли, которая когда-то определяла его жизнь и идентичность. Эбо считает, что все «бывшие» шли по одному и тому же пути – они сомневались, подходит ли им данная роль, и искали потенциальную альтернативу. Затем наступал поворотный момент – человек принимал решение порвать с прошлым, после чего становился «бывшим» и выбирал себе новую роль. В исследовании Эбо поднимается несколько любопытных вопросов, которые можно отнести и к терроризму. Может ли отказ от участия в террористической деятельности происходить по такому же сценарию? Судя по всему, добровольный отказ в данном случае – рискованный шаг для всех участников процесса. Даже те группировки, которые позволяют боевикам покидать организацию, как правило, не афишируют этот факт. Если участники будут знать, что в любой момент могут передумать и хлопнуть дверью, это неминуемо подорвет престиж группировки. Однако дистанцирование может произойти по разным причинам, независимо от того, добровольное оно или принудительное. Разрыв с терроризмом редко происходит по какой-то одной причине – человек, как правило, делает этот шаг под влиянием нескольких факторов по отдельности или их совокупности, и эти факторы не обязательно воздействуют на него в какой-то определенной последовательности. На самом деле как к радикализации, так и к дистанцированию применимы принципы мультифинальности и эквифинальности. Разрыв с терроризмом происходит не на пустом месте. Из мемуаров террористов и интервью с бывшими боевиками становится понятно, что дистанцированию, как правило, предшествует разочарование{482}. Чернов Хван обнаружила, что в случае с индонезийскими джихадистами разочарование в деятельности группировки редко приводило к разрыву с ней, поскольку «лояльность группировке зачастую перевешивала разочарование»{483}. Кроме того, разочарование может произойти по целому ряду причин – в результате разногласий с коллегами, ревности, соперничества, стресса от подпольного существования, пришедшего на смену первоначальной эйфории, а иногда и по причине старой доброй скуки. Конечно, у разных участников движения и, возможно, у членов разных террористических организаций разочарование будет проявляться по-разному – в зависимости от того, какие внешние или внутренние практики используются в конкретных группировках для решения проблем. Эксперт по терроризму Майкл Кенни, исследуя движение «Аль-Мухаджирун», базирующееся в Великобритании, отметил, что даже в хорошо организованном сообществе практиков могут возникать разногласия и недовольство, но его респонденты пытались уверить его, что такое случается довольно редко{484}. Тем не менее преданность делу приводит к определенным последствиям, справиться с которыми бывает непросто. Активные участники движения часто выгорают{485}. Mujaahid4Life (псевдоним в Twitter принявшего ислам финского парня, о котором шла речь в главе 3) так вспоминает о своем онлайн-участии в глобальной пропагандистской деятельности ИГ: «Когда я был в ИГИЛ, я все воспринимал очень эмоционально. ‹…› В молодости не хватает опыта, чтобы во всем разобраться. Я был буквально одержим идеалами движения и беззаветно предан им»{486}.

Исследователи пришли к поразительному выводу: причинами дистанцирования и выхода из террористической группировки часто становятся те же личные и профессиональные проблемы, которые время от времени испытывают большинство обычных людей: стресс, внутренний кризис, ревность, ссоры. Бывает и так, что просто все надоело и хочется перемен. Социолог Мехр Латиф вместе с коллегами изучил опыт представительниц воинствующих расистских группировок в Соединенных Штатах и обнаружил, что их разочарование движением возникло в результате «конфликтов с другими сторонниками превосходства белой расы, насилия или плохого отношения к женщинам со стороны других участников движения»{487}. Среди прочих причин расистки называли чувства стыда и сожаления, связанные с насильственными действиями, которые им приходилось совершать, и общее недовольство гендерной и сексуальной иерархией, с которой обычно приходится сталкиваться женщинам в подобных группировках{488}.

Как и во всем, что касается поведения террористов, большое значение имеет контекст. Причины дистанцирования можно обнаружить только в том случае, если мы привяжем их к соответствующим времени и месту. Приведем пример. Террористы могут разочароваться в стратегии и тактике движения. Но причины разочарования могут быть разными. Одни испытывают это чувство, когда группировка становится чересчур агрессивной – на ее счету слишком много убийств, в том числе убийств детей. То, что раньше считалось маловероятным или невозможным, становится нормой, и подобная стратегия может подтолкнуть членов группировки к пересмотру своих обязательств по отношению к ней. К другим разочарование приходит, когда они чувствуют, что вообще ничего не могут сделать. Если в террористической организации наступает кризис, возникает угроза ее целостности. Исследователи Роберт Уайт и Терри Фалькенберг Уайт вспоминают, как решение ИРА о прекращении огня к началу 1970-х годов помешало движению возобновить кампанию: «В определенных кругах наступило разочарование, и возвращение к мирной жизни заметно охладило пыл некоторых членов ИРА»{489}. При этом в том же контексте во время серии перемирий в Северной Ирландии в середине 1990-х годов многие ирландские республиканские военизированные формирования стремились примкнуть к отколовшимся группировкам, которые стали гораздо более экстремистскими и жестокими, потому что чувствовали, что их предшественники вступили на путь, ведущий к отказу от всего, за что они боролись. Таким образом, разочарование может спровоцировать выход из группировки, а может и повысить активность боевиков, заставляя их искать более экстремальные методы борьбы и принимать более жесткие решения. Разочарование в деятельности группировки может привести к тому, что террорист присоединится к другой группировке или организует собственную.

Несмотря на новые знания и впечатляющий прогресс в изучении процесса дистанцирования, многое еще предстоит узнать. К примеру, если по проблеме выхода из националистических террористических группировок, а также джихадистских и крайне правых движений написано множество работ, то о выходе из крайне левых группировок до сих пор известно очень мало{490}. Многие бывшие члены подобных группировок, таких как немецкая группа Баадера–Майнхоф и итальянские «Красные бригады», уже давно рассказали о своем пребывании в этих организациях, а некоторые даже написали мемуары, но мы относительно мало знаем о выходе боевиков из других крупных левых группировок, в том числе в Южной Азии и Латинской Америке, а также о левых террористах, действовавших в Соединенных Штатах в 1970-х годах.

Реабилитация и реинтеграция

Занимаясь исследованием терроризма, я часто задавался вопросом: сколько времени террористы проводят в группировке? Какова среднестатистическая карьера профессионального террориста? Зависит ли это от конкретной группировки? От типа группировки? От роли ее члена? Скорее всего, при ответе на эти вопросы будет наблюдаться широкий разброс статистических данных. Для одних пребывание в группировке будет недолгим, а другие проведут в организации не одно десятилетие. Более того, террористы могут построить своеобразную карьеру не только внутри группировки, но и за ее пределами. Эксперт по терроризму из Американского университета Челси Деймон и ее коллеги изучали профессиональных иностранных боевиков, переходивших из группировки в группировку{491}. Они обнаружили, что эти люди, поучаствовав в очередной террористической кампании, передают приобретенные знания, навыки и ресурсы другим членам группировки. Исследователи пришли к выводу, что из-за ярко выраженной способности к адаптации эти «карьеристы» становятся гораздо более опасными преступниками, чем обычные «одноразовые» террористы{492}. Подобные исследования поднимают важный вопрос: что делать с вернувшимися на родину иностранными боевиками, а также заключенными-террористами?{493} Но о том, как система уголовного правосудия трактует эти преступления и как она смотрит на преступников-террористов, известно очень мало, и имеющихся данных явно недостаточно, чтобы ответить на этот вопрос.

В одном из немногих исследований, посвященных вынесению приговоров за участие в террористической деятельности и принципам, которыми при этом руководствуются судьи, правовед Стивен Флойд высказал следующую мысль: судебная система использует ряд весьма спорных допущений{494}. Он выразил озабоченность тем, что «законодательство о материальной поддержке, имеющее широкую область применения, одинаково трактует как насильственные, так и ненасильственные действия, что приводит к аналогичным приговорам за разные преступления», а это, в свою очередь, обуславливает чрезмерно суровые наказания для широкого спектра правонарушителей. В результате, делает вывод Флойд, «преступник, впервые совершивший ненасильственное преступление путем оказания непрямой поддержки терроризму, может быть осужден по той же статье, что и преступник, совершивший насильственное преступление, караемое длительным сроком заключения»{495}. Закон о материальной поддержке, поясняет ученый, был принят после террористической атаки на Всемирный торговый центр в Нью-Йорке в 1993 году. В 1994 году конгресс принял Закон о борьбе с насильственными преступлениями и об обеспечении правопорядка[27]. Закон предусматривал новый тип преступлений – «материальная поддержка террористов», а также способствовал тому, что террористы стали чаще получать более суровые приговоры{496}. Соответствующее отношение к преступникам-террористам, которое, по мнению Флойда, в результате принятия данного закона наблюдается повсеместно, основано на укоренившемся убеждении, что «террористы отличаются от других преступников и не поддаются реабилитации»{497}. В итоге, заключает ученый, был разработан особый подход к преступникам-террористам, который (по крайней мере, в Соединенных Штатах) обычно «[игнорирует] возможность реабилитации»{498}.

При вынесении приговоров преступникам-террористам тоже наблюдается неразбериха, и причиной тому гендерный вопрос. Как поясняет правовед Наталья Галика, из-за гендерных стереотипов террористки часто воспринимаются как «слабые и покорные»{499}, а их действия и способность принимать решения нередко «инфантилизируются»{500} и «преуменьшаются СМИ»{501}. Подобное восприятие может влиять и на решение суда при вынесении приговора, и наказание зачастую не будет соответствовать тяжести совершенного преступления. Галика сравнила судебные приговоры, вынесенные в Соединенных Штатах 156 мужчинам и 10 женщинам, обвинявшимся в террористических преступлениях, связанных с «Исламским государством». Для анализа она выбрала приговоры за оказание материальной поддержки террористическим группировкам (например, в форме денежных пожертвований) и дачу ложных показаний должностным лицам – как правило, это «самые распространенные обвинения, предъявляемые как мужчинам, так и женщинам, участвующим в террористической деятельности»{502}. Хотя в выборке количество мужчин значительно превышает количество женщин, она позволяет вычленить некоторые закономерности. Так, за дачу ложных показаний должностным лицам женщины были приговорены к заключению в среднем на 49,5 месяца, а мужчины – на 87,2 месяца. За оказание материальной поддержки террористическим организациям женщины были приговорены к заключению в среднем на 86,4 месяца, а мужчины – на 155,2 месяца. Галика поясняет: «Риторика юристов, принимавших участие в этих судебных процессах, наглядно показывает, что разный подход при вынесении приговоров обусловлен тем, что, когда речь идет о насильственных преступлениях, женщин, в отличие от мужчин, считают наивными, беззащитными и неопытными»{503}. Галика предложила следующую поправку: необходимо «классифицировать приговоры в зависимости от роли, которую террористы играли при подготовке и осуществлении теракта»{504}.

Мне было любопытно увидеть своими глазами, как работают с преступниками-террористами после вынесения приговора, и в 2008 году я впервые отправился посмотреть, как работает программа дерадикализации. Я приехал в Саудовскую Аравию в составе группы приглашенных, чтобы непосредственно ознакомиться с программой, которую на Западе уже назвали попыткой повернуть радикализм вспять{505}. В нашей группе было около десяти человек. В нее входили специалисты в области национальной безопасности, всемирно известные деятели, которые способствовали мирному урегулированию многолетних междоусобных конфликтов в различных сообществах, отставные военные и еще несколько персон, которые предпочитали не говорить о том, кто они и на кого работают (создавалось впечатление, что они оказались в нашей группе совершенно случайно). Я был одним из немногих ученых, приглашенных посетить реабилитационные учреждения Саудовской Аравии. Нам оказали поистине королевский прием, а затем пригласили на экскурсию по объектам (при этом были приняты чрезвычайные меры безопасности). Реабилитационные учреждения оказались такими, какими я их и представлял: современными и богатыми. Они поражали сдержанной роскошью. Саудовская программа реабилитации разительно отличается от других подобных программ тем, что не испытывает нехватки финансовых ресурсов. Большинство программ в других странах функционируют только благодаря энтузиазму практикующих врачей, которые и без того несут непосильную нагрузку. Как и ожидалось, наш визит был тщательно спланирован. Каждое наше движение строго контролировалось. Мы видели только то, что нам было позволено видеть, и не более того. Мы переезжали из одного учреждения в другое, порой в течение часа посещая несколько объектов. В рамках поездки нашей группе предоставили возможность встретиться с несколькими прошедшими программу. Мне особенно запомнился один из вечеров. Мы пообедали с бывшими членами «Аль-Каиды», а потом отправились на экскурсию в учреждения, где проводились сеансы арт-терапии – одного из компонентов программы реабилитации, которая также включала в себя профессиональную подготовку, религиозную «переподготовку» и занятия спортом. Студия арт-терапии была увешана картинами участников программы. В западных СМИ саудовская программа постоянно подвергалась жесткой критике – идея перевоспитания джихадистов с помощью холста и кисти многим казалась несерьезной. Я разделял этот скептицизм. Кто поверит, что можно перевоспитать террористов, занимаясь их переобучением? Неужели воздействие внешних факторов поможет им порвать с прошлым и сделать правильный выбор? Мне как психологу было любопытно узнать о методах лечения в учреждении. Как здесь лечат и контролируют пациентов? Как проходят сеансы психотерапии с террористами из «Аль-Каиды»? Я не стеснялся расспрашивать участников программы об их арт-проектах и даже поговорил с руководителем программы арт-терапии, который оказался моим коллегой – психологом. Один из участников программы изобразил на картине выжженную солнцем пустыню, и я с его разрешения сфотографировал ее. Когда я спросил этого человека, почему он выбрал именно этот сюжет, он ответил, что нарисовал Афганистан, потому что скучает по друзьям, которых там оставил.

Власти Саудовской Аравии показали нам впечатляющее шоу, и мы, конечно, невольно задались вопросом: насколько хорошо работало все то, что нам довелось увидеть? Саудовцы утверждали, что добились огромных успехов в реабилитации террористов, причем рецидивизм среди выпускников программы почти отсутствовал. Но почему уровень рецидивизма был таким низким? Может быть, потому, что выпускникам программы предоставляли работу и жилплощадь, помогали найти невест и жениться – и все эти блага у них, скорее всего, отняли бы при малейшем намеке на возвращение к террористической деятельности? Возможно, предоставление льгот было частью программы дерадикализации, а не реабилитации, с помощью которой планировалось произвести впечатление на посетителей. Тем не менее контроль со стороны саудовских властей, скорее всего, избавлял прошедших программу от искушения вновь связаться с бывшими «коллегами» по «Аль-Каиде», не говоря уже о том, чтобы вернуться в террористическую группировку. Знакомство с программой послужило поводом для серьезного исследования проблемы рецидивизма и причин его возникновения или отсутствия. В 2018 году я ознакомился еще с одной программой реабилитации, на этот раз сомалийской, где бывшим членам группировки «Аш-Шабааб» помогали реинтегрироваться в сообщества, которые они когда-то покинули. Несколько «бывших», с которыми мне удалось побеседовать, заявили, что вряд ли снова вступят в контакт с «Аш-Шабааб». По их словам, если они попытаются вернуться в группировку, их наверняка казнят за то, что они в свое время из нее вышли. Неудивительно, что уровень рецидивизма в постреабилитационном периоде был почти нулевым.

Саудовская программа стартовала примерно за три года до нашего визита в 2008 году. С тех пор в разных странах и в разных условиях тоже были приняты различные программы реабилитации. В ряде случаев этому способствовало осознание того, что в тюрьме радикализация может даже усилиться, если вовремя не принять меры. Это может произойти либо вследствие идеологической обработки со стороны других заключенных, либо из-за растущей приверженности терроризму тех, кто уже осужден за террористические преступления. Другая причина кроется в том, что многие осужденные за менее тяжкие террористические преступления, отбыв срок заключения, рано или поздно вернутся в сообщества, которые они когда-то покинули. Следовательно, необходимо постараться снизить риск их повторного вступления в террористическую организацию (речь идет о любых формах и степенях вовлеченности в терроризм). Так, по крайней мере, все это излагается на бумаге. Правда, программы дерадикализации не пользуются популярностью у широкой общественности. Они не вызывают особого интереса, да и отношение к самой идее реабилитации нередко варьируется от скептицизма до открытого протеста. Специалист по джихадизму Аарон Зелин пишет, что в начале 2017 года в Тунисе вспыхнули протесты против возвращения иностранных боевиков ИГ на родину. Лозунги протестующих звучали так: «Не возвращайте их, не выпускайте на свободу дикие банды» и «Не верим в их раскаяние, террористам нет прощения»{506}. Пропаганда идей реабилитации постоянно вступает в противоречие с требованием привлечения террористов к ответственности за их преступления.

Рецидивизм

Политики регулярно интересуются, работают ли программы дерадикализации. Короткий ответ: некоторые программы, наверное, действительно работают, но никто не может сказать точно, так ли это, поскольку эффективность подобных программ редко как-либо анализируется и оценивается{507}. Бельгийский ученый, эксперт по терроризму Рик Кулсет сформулировал проблему так: «Цели программ дерадикализации зачастую представляют собой коктейль – это и инклюзия, и всевозможные профилактические меры, и репрессии, и контрпропаганда»{508}. Неудивительно, заключает он, что оценить их эффективность очень нелегко. Более того, даже если программа представляется эффективной, она работает далеко не для всех правонарушителей. Можно сформулировать вопрос точнее: действительно ли риск рецидива среди участников программы дерадикализации ниже, чем среди тех, кто в ней не участвует, и если да, то почему? Этот вопрос может показаться излишне педантичным, но ответ на него имеет большое практическое значение. Как правило, в качестве главного аргумента в защиту относительно успешных программ дерадикализации приводится низкий уровень рецидивизма среди их участников или его отсутствие. Но для того чтобы в это поверить, следует сначала задаться вопросом: был бы риск рецидива таким же низким, если бы правонарушитель не участвовал в программе? По не совсем ясным причинам риск рецидива преступлений экстремистской направленности вообще очень низок. В Соединенных Штатах преступники, чьи преступления не связаны с террористической деятельностью, «совершают повторные преступления с частотой от 25 % до 83 %», и такие же высокие показатели наблюдаются в других странах{509}. Как правило, уровень рецидивизма среди обычных правонарушителей колеблется от 45 % до 55 %{510}. Среди террористов уровень рецидивизма гораздо ниже. Испанский эксперт по терроризму Фернандо Рейнарес и его коллеги изучили 199 дел испанских джихадистов{511}. Согласно расчетам ученых, уровень рецидивизма составил 7 % (всего 14 случаев, 5 из которых наблюдались в тюрьме). Томас Ренар, директор Международного центра по борьбе с терроризмом, проанализировал 557 дел джихадистов, осужденных в Бельгии за последние 30 лет. Он обнаружил, что уровень рецидивизма в выборке составляет чуть менее 5 %{512}. Тогда Ренар пошел еще дальше и проанализировал результаты 12 исследований (включая некоторые из упомянутых выше), в которых рассматривалось порядка 3000 дел осужденных террористов, и обнаружил, что общий уровень рецидивизма составляет всего 2,9 %.

Это поразительный результат. Однако радоваться пока рано. Надо помнить о том, что результаты могут (пусть и в незначительной степени) варьироваться в зависимости от того, как мы определяем рецидивизм. Строго говоря, в данном случае мы называем рецидивизмом возврат к преступной деятельности, связанной с терроризмом. Но при этом понятие повторного преступления подразумевает гораздо более широкий набор противоправных действий{513}. Криминолог Оми Годвиц изучила 561 дело осужденных за террористические преступления в Соединенных Штатах после 11 сентября 2001 года{514}. Она установила, что общий уровень рецидивизма составлял около 1,6 %, то есть только девять человек из выборки вернулись к преступной деятельности. Из этих девятерых пятеро «рецидивировали», еще находясь в заключении. Однако более подробный анализ выборки показал, что правонарушители совершали действия, которые (по крайней мере, на первый взгляд) не имели отношения к терроризму. Один преступник нарушил условия соглашения о признании вины, подключившись к интернету, другой «совершил мошенничество, незаконно получив талоны на питание», а еще один снова оказался в тюрьме за «хранение наркотиков»{515}. Годвиц обнаружила, что два из девяти покушений на убийство были совершены бывшими террористами после освобождения, но ни в одном из этих преступлений не просматривалась «политическая мотивация»{516}. Анализируя бельгийскую выборку, Ренар пришел к выводу, что «ни один рецидивист, совершивший повторное преступление, не участвовал в террористическом заговоре»{517}. Подобные результаты (при условии их воспроизводимости) свидетельствуют о том, что на самом деле показатели риска рецидива терроризма, возможно, даже ниже полученных в ходе вышеуказанного исследования.

В исследованиях Годвиц, Ренара и других ставятся важные вопросы, касающиеся определения понятия «рецидивизм». Ренар отмечает: поскольку исследования рецидивизма среди бывших террористов, как правило, включают только повторные преступления того же типа (терроризм), неудивительно, что при прочих равных условиях его уровень будет намного ниже, чем уровень обычного уголовного рецидивизма (который подразумевает повторное участие в любых видах преступлений){518}. Годвиц тоже пытается найти ответ на вопрос, в чем причина низкого уровня рецидивизма среди бывших террористов. Насколько успешно прошла их реабилитация? Может быть, им просто требуется больше времени для возобновления террористической деятельности? А может быть, они научились более искусно скрывать свои действия и намерения?{519} Анализируя опыт Великобритании в области дерадикализации преступников-террористов, исследователь Дуглас Уикс подробно рассматривает дело Усмана Хана, британского джихадиста, который в 2019 году в Лондоне убил двух человек{520}. Ранее Хан был заключен в тюрьму за террористические преступления, но ему сократили срок. Во время пребывания в тюрьме Хан участвовал в двух программах дерадикализации{521}. Неужели, задается вопросом ученый, его, что называется, проглядели или, как утверждал один журналист, «он все это время старательно притворялся, обманывая британские власти»?{522} Несмотря на то что это исключительно редкий пример рецидивизма среди террористов, Уикс считает, что случай Хана и еще несколько подобных дел вызывают растущее возмущение общественности и провоцируют жаркие споры об эффективности программ дерадикализации{523}.

Даже если мы не будем учитывать различия между рецидивом и повторным правонарушением (в широком смысле), к разным результатам может привести использование разных источников данных. Вместе с моими коллегами Мэри Бет Алтье и Эммой Леонард Бойл я просмотрел почти 90 автобиографий террористов, опубликованных за последние 100 лет{524}. Мы обнаружили факты, свидетельствующие о гораздо более высоком уровне повторных преступлений террористической направленности в нашей выборке, – в некоторых случаях он превышал 60 %. Результаты нашего исследования не могут и не должны использоваться для приблизительного определения базового уровня рецидивизма. Нам приходится прямо предупреждать об этом после того, как один известный исследователь терроризма неверно истолковал наши выводы{525}. Но как объяснить более высокий уровень рецидивизма в нашей выборке, притом что мы специально рассматривали повторное участие именно в террористической деятельности, а не рецидивизм в более широком смысле слова? Возможно, причина в следующем: мемуары обычно пишут известные террористы, и в их многолетней карьере случаются довольно продолжительные перерывы. При этом верность своему делу они сохраняют на протяжении десятилетий. Следовательно, в нашей выборке, скорее всего, преобладали те, кто участвовал в террористической деятельности гораздо дольше, чем среднестатистический террорист{526}.

Оценка риска рецидивизма

Рассуждая о дерадикализации, приходится постоянно повторять, что универсального решения проблемы не существует. Из этого утверждения следуют две вещи. Во-первых, программу, работающую в одной стране, нельзя рассматривать как образец для создания аналогичной программы в другой. Во-вторых, выводы Деймон, сделанные в ходе исследования профессиональных иностранных боевиков, свидетельствуют о том, что далеко не все террористы, образно говоря, слеплены из одного теста. В предыдущих главах мы имели возможность убедиться в том, что люди приходят в терроризм разными путями, по разным причинам и в итоге совершают разные действия, которые далеко не всегда (а во многих случаях и довольно редко) имеют прямое отношение к насилию. Правильно ли будет предположить, что одних террористов легче реабилитировать, чем других? И если исходить из этой предпосылки, стоит ли разрабатывать методы оценки различий между террористами, учитывая не только их деятельность до дистанцирования, но и то, насколько серьезны их успехи в области реабилитации?

Обеспокоенность, выраженная Галикой и Флойдом в связи с вынесением преступникам-террористам неадекватных и необоснованных приговоров, должна лежать в основе программ реабилитации. Но если судебные приговоры противоречат (по крайней мере, пока) результатам исследований поведения террористов, основанным на больших данных, оценивать потенциальный эффект реабилитации можно только после предварительной оценки потенциального риска возвращения к насилию (конкретного правонарушителя) или, в более широком смысле, его потенциального повторного участия в террористической деятельности. Но это проще сказать, чем сделать. Да, в последние годы появилось огромное количество исследований, посвященных оценке такого риска. Существует немало (не менее 20) методов оценки. По меньшей мере семь хорошо известных и часто используемых методов обычно применяются в местах лишения свободы{527}. Эти методы по большей части базируются на использовании контрольных списков факторов, которые либо присутствуют, либо отсутствуют на период оценки. После непродолжительной подготовки (в некоторых случаях она длится всего несколько часов) эти методы начинают использовать те, кто не имеет почти никакого представления о том, как устроен терроризм. Если контрольные списки не заменить практическим руководством по регулированию любых рисков, такие методы вряд ли принесут пользу – разве что убедят специалиста, оценивающего риски рецидива, в правильности принятого решения{528}.

Справедливости ради стоит заметить, что медицинское освидетельствование преступников-террористов – крайне непростая задача для практикующих специалистов в области психического здоровья. Как утверждает ирландский клинический психолог Киран Сарма, при оценке рисков рецидивизма возникает множество прогностических проблем, причины которых кроются в «изменчивой природе терроризма, низких базовых показателях и недостаточном количестве убедительных доказательств для выявления соответствующих факторов риска и устойчивости»{529}. В статье, опубликованной в The Journal of Forensic Psychiatry and Psychology, психолог Матс Дерневик и его коллеги предупреждают: «Предположение о том, что специалисты в области психического здоровья способны безошибочно оценивать риск рецидива террористического насилия, по меньшей мере небезопасно». Да, такую оценку чаще всего проводят именно психологи и психиатры (как правило, медицинское освидетельствование преступников происходит в тюрьме), но Дерневик и его коллеги считают, что в большинстве случаев эта тема недостаточно хорошо изучена специалистами и, следовательно, им далеко не всегда удается дать правильное заключение{530}. В 2009 году ученые рекомендовали клиницистам, которым поручают оценивать риски, обязательно получить практические знания о терроризме; подробно ознакомиться с исследованиями в области психологии террористов; разобраться в конкретных политических и культурных контекстах, в рамках которых происходит конфликт; а также учитывать наличие психического расстройства и правильно интерпретировать его роль (если таковая имеет место) в мотивации действий правонарушителя. И снова проще сказать, чем сделать. Да и возможно ли, чтобы каждый профессионал обладал необходимыми знаниями и опытом во всех перечисленных областях – от оценки психического здоровья до проблем насильственного экстремизма, идеологии, истории, культуры и т. д.? Кэролайн Логан и Рэйчел Селлерс в том же журнале десять лет спустя подняли еще один вопрос: могут ли практикующие врачи выносить обоснованные суждения и заниматься практикой в этой области, если доказательная база, на основе которой принимаются соответствующие решения, имеет существенные ограничения?{531} Все эти проблемы еще больше усложняют дело. Возможно, для начала следует выработать более критический взгляд на содержание и ограничения методик, используемых для оценки рисков рецидивизма. Специалисты по оценке таких рисков постоянно озабочены оценкой опасности повторного совершения преступником насильственного преступления. Исторически сложилось так, утверждают судебно-медицинские эксперты Джеррод Браун и Джей Сингх, что фокус на оценке этой опасности привел к возникновению отдельного направления оценки риска рецидивизма – судебно-медицинской, то есть «точного установления риска будущих правонарушений», пользуясь при этом «преимущественно ‹…› вероятностными оценками риска»{532}. Этот актуарный подход[28], поясняют исследователи, отличается от оценок, основанных на профессиональных суждениях экспертов{533}.

Оценка риска рецидивизма также включает в себя выявление факторов такого риска и защитных факторов. При этом требуется определить, что конкретно может вызвать рост или снижение вероятности проблемного поведения, будь то насилие или что-то другое{534}. Оказывается, прогностический успех клинических оценок в ряде случаев относительно невелик, если сравнивать его, к примеру, со случайными догадками. Но теперь профессионалы, по крайней мере, могут выбирать между актуарной оценкой рисков рецидивизма и структурированным профессиональным суждением. В первом случае речь идет о методиках, в которых факторы риска и защитные факторы, а также оценочный риск рецидива взвешиваются в соответствии с известными коэффициентами. Но, как отмечают Браун и Сингх, главная проблема заключается в том, чтобы выяснить, каким образом можно применить групповые показатели рецидивизма к оценке отдельных пациентов{535}.

При оценке рисков рецидива у преступников, осужденных за участие в террористической деятельности, все чаще применяется так называемое структурированное профессиональное суждение{536}, или SPJ (от англ. structured professional judgment). Этот подход, в свое время разработанный для совершенствования актуарных инструментов, применяется не к группе, а к индивиду, что позволяет специалисту проявлять гибкость при учете контекстуальных факторов риска{537}. К примеру, специалист, проводящий оценку, может выносить суждение о риске вероятного правонарушения в будущем, опираясь в том числе на «конкретную информацию, полученную в результате клинической оценки такого риска для правонарушителя»{538}. Логан напоминает, что SPJ – это именно подход, а не «набор конкретных рекомендаций по оценке рисков и управлению рисками, не метод и не инструмент»{539}. На первый взгляд кажется, что это довольно незамысловатый подход к оценке риска рецидива у преступников-террористов. Но психолог Рэнди Борум отмечает, что, хотя SPJ не сводится к использованию простой формулы или «подсчету факторов риска», он носит «системный характер, прозрачен и опирается на имеющиеся на данный период доказательства», а значит, «способствует как справедливости правосудия, так и обеспечению реальной безопасности»{540}. Результаты исследований терроризма показывают, что преступники-террористы представляют собой смешанную группу, включающую представителей множества различных когорт, формирующихся с течением времени даже в рамках одного и того же движения. Неоднородность группы диктует необходимость применения гибкого и динамичного подхода к оценке рисков рецидива у тех, кто входит в эту группу. Но так ли это? Не будем торопиться с выводами – ведь при принятии решений более гибкий подход приводит к предвзятости, для устранения которой и был разработан актуарный подход{541}. И все-таки многие практикующие специалисты считают SPJ наиболее подходящим подходом к оценке риска рецидива у преступников-террористов{542}.

Приведем еще несколько соображений. Исследователи терроризма Надин Салман и Пол Гилл предупреждают, что следует не только искать наиболее эффективные инструменты и методы, но и учиться смотреть на проблему шире{543}. Важно обеспечить постоянное обучение и подготовку специалистов, позволяющие развивать компетенции в различных областях знаний, необходимых при оценке рисков. Салман и Гилл уже начали работать в этом направлении. Они опросили более 40 специалистов по оценке рисков, чтобы узнать, какую подготовку и опыт, по мнению опрошенных, должен иметь хороший специалист, а также какими качествами он должен обладать. Респонденты назвали наличие высшего образования, профессиональной подготовки (которая считается даже важнее официального образования) и владение навыками межличностного общения, позволяющими достичь взаимопонимания. Опрошенные практикующие врачи также считали, что дела преступников должен рассматривать не один специалист, а «по меньшей мере двое»{544}.

Еще одна тема, которую мы уже затрагивали в предыдущих главах, – опасность дихотомического мышления. Не стоит убеждать себя, что решение проблемы возможно только с помощью какого-то одного подхода (или одной интерпретации), и никакого другого. Независимо от того, используем ли мы актуарный подход или SPJ, отсутствие теоретической ясности в отношении факторов риска и защитных факторов в контексте терроризма затрудняет решение и без того сложной задачи. Будущее оценки террористического риска не только за разработкой (и валидацией) конкретных инструментов борьбы с преступниками-террористами, но также (если не в большей степени) за пониманием того, что делают (или делали) эти люди как террористы. Для этого очень важно последовательно собирать как можно больше данных в поддержку такой процедуры принятия решений. При появлении новых областей исследований следует анализировать, насколько они релевантны и полезны с точки зрения применения их результатов на практике. Так, психологи лишь недавно начали систематически изучать такое качество, как смирение. Дэрил Ван Тонгерен и его коллеги определяют его как «способность ясно сознавать свои возможности и их пределы, а также позицию в отношении других людей, ориентированную не на себя, а на окружающих»{545}. Другие исследователи описывают интеллектуальное смирение как «понимание человеком того, насколько некомпетентны и ошибочны были его суждения о политических и социальных проблемах»{546}. Примечательно, что интеллектуальное смирение связано не с уровнем умственного развития или политическими взглядами, а «с любопытством, способностью к самоанализу и широтой взглядов»{547}. Могут ли такие исследования побудить нас к дальнейшему изучению факторов риска и защитных факторов на индивидуальном уровне, имеющих отношение к повторному участию в террористической деятельности? Применение результатов исследований на практике связано с определенными трудностями, но некоторые работы содержат информацию, которая может быть использована при оценке рисков рецидива и, разумеется, вынесении приговора. Продолжая свое раннее исследование, посвященное кругу чтения террористов, британский специалист по терроризму Дональд Холбрук смог выявить различные категории экстремистских посылов в различных нарративах{548}. Холбрук разделил идеологический материал на три категории: умеренный, маргинальный и экстремистский. Материал оценивался как умеренный, если в нем не содержалось заявлений, одобряющих насилие или враждебность по отношению к окружающим. Маргинальные материалы содержали «враждебную риторику в отношении определенных людей без явного одобрения насильственных действий против них», а экстремистские поддерживали «смертельное насилие в отношении конкретных людей и/или содержали дегуманизирующую риторику»{549}. Если к исследованиям, проводимым такими учеными, как Холбрук, отнестись со всей серьезностью, они могут стать основой для оспаривания крайне непоследовательного, по выражению Стивена Флойда и других специалистов в области уголовного правосудия, вынесения приговоров преступникам-террористам и в то же время дадут «лицам, совершившим преступление впервые, шанс на дистанцирование и реабилитацию»{550}.

Выводы

Проблему дистанцирования от терроризма начали исследовать относительно недавно, но уже сейчас специалисты пытаются найти ответы на вопросы, можно ли убедить террориста покинуть террористическую группировку и можно ли убедить тех, кто из такой группировки уже вышел, не возвращаться к террористической деятельности. Программы дерадикализации (все они требуют тщательной оценки) широко освещаются в СМИ, но помимо них существует и множество примеров менее разрекламированных усилий в этом направлении. Дэрил Дэвис, чернокожий музыкант, который в 10-летнем возрасте подвергся нападению расистов, почти всю жизнь общается с белыми американскими экстремистами-националистами. Он утверждает, что помог покинуть движение сотням сторонников превосходства белой расы, – он просто беседовал с ними, чаще всего просто выслушивая их точку зрения{551}. Программы дерадикализации (которые следовало бы называть программами реабилитации, реинтеграции или снижения рисков рецидива) тоже довольно эффективны, но они подходят далеко не всем{552}. Может ли дерадикализироваться любой террорист, какой бы высокий пост в группировке он ни занимал и как бы ни был предан своему делу? Теоретически – да. Но не все этого хотят, и, соответственно, далеко не все дерадикализируются. Программы дерадикализации часто вызывают раздражение в обществе, и вот почему: считается, что если они и работают, то только для террористов более низкого ранга. Это следует рассматривать не как критику, а скорее как доказательство того, что программа действительно работает, но на определенном уровне. Конечно, для того чтобы программа считалась по-настоящему эффективной, ее участники должны быть не просто случайными сторонниками движения, но если предположить, что многие лидеры террористов и профессиональные иностранные террористы начинают как рядовые боевики, то таким программам стоит дать шанс, если они докажут свою эффективность на низовых уровнях. Да, в этой области еще много неизученного, но мы не можем прикрываться нехваткой знаний, ожидая новых, более подробных исследований. В современных условиях это непозволительная роскошь. Надо быть прагматиками – это основополагающий принцип. Критиковать программы дерадикализации только потому, что они работают почти исключительно для террористов низших рангов, – значит упускать из виду главную цель таких программ. Более того, такая позиция демонстрирует узкий и ошибочный взгляд на преимущества, которые дает «прореживание стада». Ни одна программа не может быть эффективной на 100 %, и не стоит ожидать этого, независимо от объемов финансирования. С точки зрения политики последствия ошибки или того, что кто-то останется не охваченным программой, могут быть очень серьезными. Но даже если специалисты по оценке рисков ошибаются, это не значит, что не стоит совершенствовать эти программы и финансировать их. Если эксперты совершили ошибку, в чем причина? При каких обстоятельствах проводилась оценка риска рецидива, почему были приняты конкретные решения? Мы почти ничего не знаем о механизме работы рассматриваемых программ и понятия не имеем, какие размышления и обсуждения предшествуют принятию решений – в том числе, разумеется, и неудачных. Если складывается впечатление, что какие-то методы работают, надо постараться понять почему. Если что-то не получается, надо понять почему.

Мы должны коснуться еще нескольких важных вопросов. Может показаться, что проводить границу между дистанцированием и дерадикализацией не стоит, а в каком-то смысле это даже вредно. По мнению социолога Хелен Эбо, понятие дистанцирования включает как поведенческую составляющую процесса выхода из какой-либо роли, так и сопутствующие этому процессу когнитивные сдвиги (или их отсутствие). Дистанцирование, считает Эбо, – это «процесс разъединения и разотождествления с ценностями, идеями, ожиданиями и социальными отношениями, имевшими место в течение определенного периода жизни человека»{553}. Эбо утверждает, что, дистанцируясь, человек в то же время испытывает «похмельную идентификацию» с предыдущей ролью. Задача «бывшего», то есть вышедшего из предыдущей роли, состоит в том, чтобы ассимилировать и приспособить этот опыт к своей формирующейся новой идентичности. Для бывшего террориста это непростая задача. Кроме того, всегда будут возникать опасения, что покинувший группировку террорист может вернуться к террористической деятельности. Разграничение дистанцирования и дерадикализации, а также понимание взаимосвязи между этими процессами имеют важное значение для определения уровня риска, связанного с возможным повторным вовлечением в терроризм. Вместе с тем даже раскаявшегося бывшего террориста на пути к реинтеграции ожидают серьезные препятствия. Задача может оказаться для него непосильной. Негативные последствия для психического здоровья бывших террористов, впервые выявленные психологом Максом Тейлором еще в 1988 году, в настоящее время все чаще рассматриваются как результат участия в террористической деятельности{554}. У покинувших террористическую группировку к чувству вины и стыда примешивается ощущение, что окружающие видят в них только бывших террористов и от этого клейма никуда не деться. Лишь совсем недавно исследователи начали обращать внимание на то, что травма и токсический стресс[29] – это лишь некоторые из последствий участия в террористической деятельности{555}.

Программы дерадикализации часто критикуют еще и за то, что они не дают ничего такого, что не могло бы произойти с их участниками и без программ. Действительно, как подсказывает здравый смысл, легко дерадикализировать того, кто глубоко разочаровался в террористической деятельности и надеется избежать длительного тюремного заключения. Что ж, это отчасти справедливо. Можно пойти дальше и сказать, что нетрудно дерадикализировать того, кто хочет, чтобы его дерадикализировали. Вряд ли стоит ожидать, что меры воздействия, принимаемые в рамках рассматриваемых программ, будут работать для террористов всех рангов. Если эти меры не помогут представителям «террористических элит», «крепких орешков», может быть, это вполне нормально. Надо быть реалистами. Точно так же надеяться на стопроцентный успех даже на уровне рядовых боевиков – значит тоже в известном смысле обманывать себя. Провалы непременно будут. Задача в том, чтобы понять, когда и почему они случаются. Только так мы сможем больше узнать о соответствующих процессах. Как утверждает бельгийский криминолог Сигрид Ратс, в настоящее время программы дерадикализации имеют существенные ограничения, которые заключаются в том, что эти программы «работают в теоретическом вакууме», при этом результаты изучения процесса дистанцирования не всегда доступны или не всегда используются на практике, – по крайней мере, до сих пор не использовались{556}. Я по-прежнему не очень доверяю программам дерадикализации, но в то же время поддерживаю их. Я хочу, чтобы они стали по-настоящему эффективными. Необходимо вести дискуссии и развивать партнерские отношения между политиками, практикующими врачами, руководителями программ, учеными и специалистами, умеющими оценивать эффективность мер воздействия. Оми Годвиц (и многие другие эксперты) предупреждают о новой волне бывших террористов, которые выйдут из тюрьмы в ближайшие десятилетия, и эти ожидания тоже не могут не вызывать опасений{557}. Каково будущее рассматриваемых программ, мы пока не знаем, но в местах лишения свободы есть возможность более точной оценки рисков, связанных с повторным вовлечением в террористическую деятельность, и в перспективе это поможет провести безопасную реинтеграцию и реабилитацию бывших преступников-террористов. В Соединенных Штатах рост внутреннего, доморощенного терроризма указывает на то, что популяция сегодняшних и завтрашних преступников-террористов в скором времени станет еще более разнообразной по составу. Если Соединенные Штаты готовы всерьез рассматривать вопрос о реинтеграции преступников-террористов, необходимо подготовиться к такому разнообразию. Речь идет не только о том, что именно будут включать в себя реабилитация и реинтеграция джихадистских террористов, подлежащих освобождению, но и о том, как будет протекать испытательный срок после освобождения в числе прочих некоторых участников штурма Капитолия 6 января 2021 года.

Многими инициативами в области дерадикализации сегодня руководят органы государственного управления. Но на самом деле, как правило, неправительственные организации (в том числе с помощью государства) способны гораздо больше способствовать реинтеграции и реабилитации бывших террористов. Многие программы начинают работать тогда, когда бывшему террористу разрешают вернуться в общество, где он сталкивается со множеством насущных и неотложных проблем, включая стигматизацию, безработицу, нехватку или отсутствие социальных связей, а также боязнь преследования бывшими «коллегами», обеспокоенными гражданами или органами безопасности. Из опыта постконфликтных обществ во всем мире можно извлечь массу уроков, которые помогут понять, как максимально повысить эффективность новых программ{558}. Кроме того, довольно часто имеет место «самостоятельный выход», как его называют бихевиорист Райан Браун и его коллеги по американской некоммерческой исследовательской организации RAND, – в этом случае человек внутренне мотивирован изменить ситуацию{559}. В противном случае для эффективного воздействия на бывшего правонарушителя понадобится целая толпа специалистов. В докладе RAND за 2021 год «Насильственный экстремизм в Америке: можно ли его остановить?» подчеркивается: в мероприятиях, которые в итоге привели к успешному дистанцированию и дерадикализации американских террористов, нередко участвовали их спутники жизни, дети, другие члены семьи, работники школ, журналисты и даже бывшие воинствующие экстремисты{560}. Для того чтобы повысить эффективность будущих программ реабилитации, потребуется наладить сотрудничество между государственными органами и неправительственными организациями, при этом ключевая роль будет отводиться некоторым бывшим участникам экстремистских движений, которые будут помогать своим товарищам преодолевать препятствия на пути к реинтеграции{561}. Однако в основе всех этих мероприятий должны лежать данные о социальной и психологической структуре сообщества, на которое направлены эти усилия, – именно об этом мы говорили в предыдущих главах. Рассуждая о том, что именно необходимо для эффективной оценки риска террористического поведения, психолог из Вирджинского университета Джон Монахан приходит к выводу, что при создании научной базы таких исследований необходимо не что иное, как «инфраструктура, упрощающая доступ к известным группам террористов и нетеррористов из одного и того же сообщества»{562}. Проще говоря, чтобы добиться прогресса в исследованиях, нужен доступ к террористам.

Глава 6

Разговор с террористом

Изучать терроризм непросто.

Ариэль Мерари и Неемия Фридланд{563}

Летом 2021 года в Journal of Psychiatric Research был опубликован систематический обзор, посвященный возможной связи между терроризмом и психическими расстройствами. Команда исследователей под руководством Марго Тримбур пришла к следующему выводу: «Существенной взаимосвязи между радикализацией, терроризмом и психическими расстройствами обнаружить не удалось». В то же время, пишут ученые, «результаты некоторых исследований помогли выявить высокий уровень психических расстройств в подгруппах радикалов и террористов-одиночек»{564}. Для тех, кто хорошо разбирается в теме, в этих выводах нет ничего нового – они подтверждают то, что давно известно. Однако Тримбур и ее коллеги отмечают, что почти все эти исследования нельзя считать корректными с точки зрения методологии и поэтому «знания о психических расстройствах [террористов] остаются скудными и противоречивыми»{565}. Удивляет еще вот что: исследователям удалось найти всего 25 более или менее релевантных статей. Тримбур и ее команда настоятельно рекомендуют проводить дальнейшие исследования в этой области, но при этом подчеркивают, что необходимо использовать «методы стандартной психиатрической оценки»{566}.

С учеными нельзя не согласиться – их аргументы неопровержимы. Вопрос только в том, как лучше действовать. На мой взгляд, следует не только вести дополнительные исследования, но и постараться понять, как добиться успеха в решении указанных проблем. Впрочем, возможно, в данном случае ключевое слово не как, а где: где найти ответы на все эти вопросы? Еще 16 лет назад в своем обзоре исследований в области психологии террористов невролог Джефф Викторофф прямо указал, что именно необходимо делать: «Ученые должны вести исследования, основанные на прямых контактах с действующими террористами, бывшими террористами и теми, кто рискует стать террористом»{567}. Если мы хотим глубже изучить психологические процессы, неизбежно придется исследовать и собирать материал об индивидуальном опыте, и, как мы видели в предыдущих главах, это можно сделать, просматривая автобиографии или изучая интервью, которые журналисты брали у террористов. В отдельных случаях можно получить доступ к судебным показаниям или дневникам террористов (что бывает крайне редко), а также лично взять интервью у интересующего нас человека. В этой главе я привожу соображения, которые неизбежно следуют как из указанного обзора, так и из материалов, полученных в результате моего личного участия в многолетних исследованиях поведения террористов: если мы действительно хотим добиться определенного прогресса (и верим, что способны это сделать) не только в понимании психологии террористов, но и в разработке ответных мер, основанных на фактических данных и направленных на предотвращение терактов, следует более активно опрашивать тех, кто непосредственно участвует или участвовал в террористической деятельности. Более того, опросы необходимо проводить регулярно и значительно чаще, чем раньше.

Интервью

За годы исследований я взял у бывших террористов десятки интервью. Это немало (по крайней мере, мне так казалось), но я всегда чувствовал, что этого явно недостаточно. Мне даже удалось взять несколько интервью у террористов, которые, как я узнал позже, на время беседы все еще занимались активной террористической деятельностью. В остальных случаях я по электронной почте переписывался с осужденными за терроризм и отбывающими тюремное заключение, но вскоре понял, что переписка не идет ни в какое сравнение с беседами при личной встрече. Поэтому, если мне предлагали поехать в Пакистан, Саудовскую Аравию, Сомали или другие страны, чтобы встретиться с перебежчиками или бывшими воинствующими экстремистами (в основном в рамках программ дерадикализации), я старался не упускать столь редкую возможность. Эти встречи многому меня научили, и я не устаю повторять своим студентам: необходимо лично встречаться с теми, кто участвует в террористической деятельности, чтобы понять, что зачастую эти люди совсем не такие, какими мы их себе представляем. После встречи в Лондоне с несколькими убежденными и весьма харизматичными исламистами писатель Грэм Вуд признался: «Если бы они были брызжущими слюной маньяками, я бы ни секунды не сомневался, что их движение выдохнется, как только эти психопаты взорвут себя один за другим. Но речь этих людей была правильной и по-научному ясной и точной, а разговор с ними напомнил мне серьезный семинар для выпускников высших учебных заведений»{568}. Решение отправиться за тридевять земель, чтобы встретиться с теми, кто участвовал (или участвует) в террористической деятельности, кажется безрассудным и даже в определенном смысле самоубийственным. Иногда опасность бывает очевидна, и исследователи должны тщательно взвешивать все риски, из-за которых поездка может оказаться неудачной (по крайней мере, с точки зрения сбора данных). Порой и у меня возникали сомнения в необходимости некоторых поездок. Как-то раз я приехал в Пакистан, чтобы посетить долину Сват. В аэропорту Лахора меня встретила женщина, у которой я намеревался остановиться. Когда мы выруливали с парковки, она заметила: «Здесь стало гораздо хуже – не удивлюсь, если под нашей машиной бомба». Я помолчал, потом спросил: «Может, стоит проверить?» Но она только рассмеялась в ответ.

Неважно, ученый вы или нет, – предлагаю подумать вот о чем: если вам представится шанс встретиться и побеседовать с террористом, вы им воспользуетесь? А если воспользуетесь, станете ли беспокоиться о своей безопасности? Будете ли переживать о том, что подумают люди, узнав, что вы согласились поговорить с террористом? Будете ли думать о своей репутации у друзей и коллег? О чем бы вы хотели поговорить с террористом? Вас не пугает, что вы можете попасть под его чары и даже в какой-то момент проникнуться к нему симпатией? Социолог Лорн Доусон пишет: «Если рассуждать гипотетически, информация, полученная в ходе интервью с террористами, поможет спасти жизни невинных людей и сохранить существующий общественный порядок»{569}. Тот, кому доводилось брать интервью у террористов, сочтет это некоторым преувеличением. Да, Доусон использует слово «гипотетически», но все же можно понять тех, кто сомневается в целесообразности подобных бесед – особенно с террористами, активно участвующими в деятельности своей организации. Социолог Кэтлин Бли прямо указывает на то, что воинствующие экстремисты, как правило, люди «неискренние, скрытные, они пытаются запугать исследователей, отвечают уклончиво или лгут. Стандартные интервью часто бывают непродуктивны и содержат в основном лозунги террористической организации, выдаваемые за личные убеждения»{570}. Тем не менее некоторым экспертам удалось добиться выдающихся успехов в полевых исследованиях. Многие из них проделали кропотливую полевую этнографическую работу{571}. Надо сказать, что в последнее время появилось огромное количество серьезных исследований терроризма, проведенных в полевых условиях, и даже простое их перечисление займет несколько страниц. Более того, как пишет эксперт по политическому насилию Рэйчел Шмидт, под полевыми исследованиями сейчас «подразумеваются самые разные методы. Ученые проводят опросы в интернете, беседуют с бывшими экстремистами в своем городе или путешествуют по всему миру, чтобы взять интервью у бывших боевиков, причем часто это происходит в условиях, когда границы между гражданским населением и повстанцами размыты»{572}.

Интервью, взятые во время личной встречи с террористами (как действующими, так и бывшими), сравнительно редки, поэтому существует опасность того, что отношение к добытой таким образом информации будет особое. Независимый исследователь Джейми Халил в обзоре работ, базирующихся на интервью с террористами, пишет, что «ученые зачастую принимают ответы собеседников за чистую монету, пренебрегают ключевыми теоретическими знаниями, преуменьшают значение потенциально важных параметров или вовсе их игнорируют, не предоставляют необходимой информации о методах выборки и получают результаты и делают выводы, выходящие за рамки допустимого в данной выборке»{573}. Иными словами, если вы получили доступ к террористу, это еще не значит, что вам как ученому удастся извлечь из беседы с ним достоверные (и полезные) данные или какие-либо новые знания. Качественное научное исследование включает в себя анализ накопленных знаний в конкретной области (например, систематического обзора научной литературы), выявление пробелов в исследованиях и вопросов, которые необходимо рассмотреть повторно, а также разработку на этой основе методов исследования конкретных проблем. В этот список можно включить и эксперимент, и онлайн-опросы, и фокус-группы, и интервью, а также создание принципиально новых исследовательских инструментов или использование упомянутых выше в новой комбинации. И напротив, не следует начинать с метода исследования. Не стоит сначала выбирать тематическое исследование или серию интервью, а затем пытаться обосновать, почему был выбран именно тот или иной метод. Сначала надо сформулировать главные вопросы, а затем выяснить, как лучше всего на них ответить.

Поскольку интервью, взятые во время личной встречи, довольно редки, вполне естественно, что многие исследователи стремятся больше узнать об опыте тех, кто встречался с воинствующими экстремистами. Кроме того, доброй научной традицией считается не только подробное описание методов исследования, но и обмен знаниями и обсуждение с коллегами практических аспектов работы. Размышляя о своем опыте полевой работы в Юго-Восточной Азии, политолог Закари Абуза указывает, что полевые исследования терроризма «никогда не бывают легкими и безопасными, и тем не менее они возможны»{574}. Стоит прислушаться к критическим замечаниям Джейми Халила и в то же время признать, что данные, собранные в ходе интервьюирования или полевых исследований, способны, по мнению эксперта Сервина Мура, на основе личного опыта углубить понимание проблем, о которых мы можем узнать самыми разными способами{575}. Но исследователи должны соблюдать определенный баланс. Майкл Найтс из Вашингтонского института ближневосточной политики посоветовал исследователям, собирающимся отправиться в Ирак (в военное время), для начала спросить себя: может быть, знания о терроризме, которые они надеются получить в этой стране, удастся получить и у себя на родине? Стоит ли серьезно рисковать ради полевых исследований?{576} Остается надеяться, что когда-нибудь интервью с террористом будет считаться не чем-то экстраординарным, а одним из многих (и от этого не менее важным) источников информации, который следует оценивать наравне с другими. Возьмем на заметку прекрасный совет, который Абуза дает будущим полевым исследователям, намеревающимся взять интервью у террористов: умерьте свои ожидания и будьте готовы получить разрозненные и необъективные данные. Он пишет: «Надо быть терпеливым. Даже когда все складывалось не так, как мне хотелось, я старался не унывать. „Может, побеседуем завтра?“ – с улыбкой говорил я каждый раз, когда передо мной захлопывалась дверь»{577}.

Проблемы, с которыми сталкивается интервьюер, обуславливаются конкретными причинами, напрямую зависящими не только от условий, в которых протекает беседа, но и от степени радикализации правонарушителя. Активный, преданный движению боевик, скорее всего, будет твердить тексты из пропагандистских брошюр и предаваться воспоминаниям о роковых обстоятельствах, которые вынудили его стать террористом. По опыту знаю, что в этом случае не стоит спорить или возражать. Ничего путного из этого не выйдет: и без того осторожный собеседник окончательно закроется. Если вы спорите с респондентом, он вправе задуматься: почему тот, кто так просил его об интервью, ставит под сомнение его мировоззрение и не хочет просто его выслушать? Я предоставляю респондентам возможность говорить все, что они считают нужным, даже если очевидно, что они просто цитируют пропагандистские материалы террористической организации. И только после этого, следуя рекомендациям психологов Макса Тейлора и Этель Куэйл, основанным на опыте работы в Северной Ирландии, я осторожно пытаюсь направить беседу к более важным для психолога вопросам{578}.

Помимо постижения искусства брать интервью и выбора оптимальных приемов ведения беседы, исследователям придется решать множество масштабных задач более общего характера. Большое значение имеет и место, где берется интервью. Все признают тот факт, что конфликт в Северной Ирландии, по выражению исследователя Кацпера Рекавека, изучен вдоль и поперек{579}. Об изучении террористических группировок в этой стране Рекавек вспоминает так: «Получить доступ к высокопоставленным акторам было совсем нетрудно, и это сразу вдохновило меня на серию интервью с действующими и бывшими участниками различных движений, нацеленных на получение новых знаний о терроризме»{580}. Порой нужно просто набраться решимости и, следуя совету Закари Абузы, постучать в закрытую дверь{581}.

Однако, независимо от применяемого метода работы, честности, профессионализма и этических принципов исследователя, любое исследование в какой-то мере будет страдать предвзятостью. Приведем пример: при изучении терроризма часто используют так называемый метод снежного кома. Последний предполагает использование одного объекта исследования для поиска другого и т. д. Для этого в конце интервью собеседника обычно спрашивают: «Как вы думаете, кто-нибудь еще согласится поговорить со мной?» Я применяю этот метод постоянно. Халил, в ходе исследования терроризма посетивший разные страны, предупреждает, что его использование может привести к тому, что мы получим доступ только к тем участникам движения, которых можно считать единомышленниками{582}. Кого можно ими считать – вопрос спорный, но если речь идет о тех, кто готов разговаривать с экспертами, то использование метода снежного кома для привлечения большего количества собеседников и есть проявление своего рода предвзятости. Впрочем, будем справедливы: как признает и сам Халил, предвзятость сопутствует практической работе почти всегда – такова реальность{583}. Описывая предысторию своих исследований в Северной Ирландии, Рекавек рассказывает, как ему удалось взять «серию интервью»{584}. В Северной Ирландии интервьюируемые «обычно доступны для беседы. ‹…› Нередко они даже общаются между собой и/или оказываются коллегами. Связаться с ними очень просто, и они почти всегда направляют вас к своим друзьям, сверстникам, коллегам и т. д.»{585}. Собеседники-единомышленники? Возможно, это так, но какой исследователь не воспользуется такой заманчивой возможностью?

Изучать опыт исследователей очень важно – и не только ради совершенствования методов сбора и верификации данных. Рэйчел Шмидт рассказывает о серьезных этических проблемах, с которыми столкнулась в ходе полевой работы в Колумбии. Она так вспоминает свой опыт: «Ради своей безопасности мне приходилось постоянно лгать действующему члену военизированной группировки. Один из моих собеседников был арестован и нуждался в юридической помощи, другого убили члены покинутой им группировки. Несколько командиров Революционных вооруженных сил Колумбии[30] возобновили боевые действия. Имели место и сексуальные домогательства со стороны боевиков, и завуалированные угрозы со стороны демобилизованных командиров. Некоторые мои собеседники, как выяснилось, на самом деле не демобилизовались. Были и постоянные просьбы дать денег, проконсультировать по вопросам иммиграции или еще чем-то помочь»{586}. Ознакомившись с таким отчетом, вряд ли кто-то решит, что полевые исследования терроризма – захватывающее или забавное приключение. Шмидт выражает сожаление, что эксперты в области терроризма по большей части не делятся своим опытом, связанным с этическими дилеммами, с которыми они сталкиваются при проведении полевых исследований. Может быть, задается вопросом Шмидт, это связано с тем, что они боятся подорвать свой профессиональный авторитет?{587} Шмидт еще во время учебы в аспирантуре взяла в Колумбии более 100 интервью и сегодня призывает коллег обратить внимание еще на одну проблему: до сих пор не выработаны рекомендации относительно того, как исследователи должны после завершения полевых исследований регулировать контакты с интервьюируемыми. Должен ли интервьюер прекратить всякое общение с ними?

В своем исследовании, включающем многочисленные интервью с боевиками и их семьями в Пакистане, эксперт по борьбе с терроризмом Лайла Бохари пишет, что в свое время приняла сознательное решение поддерживать связь с теми, с кем встречалась и у кого брала интервью в полевых условиях. При этом Бохари имеет в виду не только боевиков, но и их родных, чьи рассказы она также записывала. Те, кто порвал с терроризмом, продолжает Бохари, просили не называть их имен – они жили в постоянном страхе и каждую секунду боялись, что их схватят либо представители власти, либо бывшие товарищи{588}. Бохари считает, что перечисленные проблемы ставят исследователя в затруднительное положение{589}. Шмидт признаётся, что ей приходилось буквально разрываться на части: «Я должна была дистанцироваться от практической работы, чтобы написать о полученных результатах, но практика никак меня не отпускала – она последовала за мной и домой в виде душераздирающих историй и завуалированных угроз, и все это мешало мне провести объективный анализ. Однако резко прекратить общение с бывшими собеседниками тоже было нельзя – ведь я хотела сохранить контакты, а для этого надо было заручиться их осознанным согласием сотрудничать со мной»{590}.

Полевые исследования – захватывающая часть нашей работы, и можете быть уверены: журналисты, эксперты и ученые зачастую чрезмерно приукрашивают и романтизируют это рискованное занятие. В итоге имеет место, по выражению Шмидт, «фетишизация опасных полевых работ»{591}. Опыт Шмидт, Бохари и некоторых других исследователей показывает, как в разных ситуациях найти подход к объектам исследования и установить контакты, проявляя терпение и настойчивость, и в итоге создать действующую сеть собеседников, готовых к сотрудничеству. Но и Шмидт, и Бохари рассказали о своем опыте и многое другое. Они признались, что не побоялись ступить на зыбкую почву и впоследствии написать о том, что им пришлось пережить. Вспоминая о своем решении побеседовать с пакистанскими боевиками, Бохари пишет, что не раз говорила себе, глядя в зеркало: «Подумай хорошенько ‹…› Взгляни на это с точки зрения логистики, этики, морали. Все гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд. Ты понимаешь, что тебя ждет?»{592}

Беседа в «домашних» условиях

В июне 2013 года я приехал в Академию ФБР в Куантико, штат Вирджиния. Я уже бывал там раньше – проводил семинары по психологии террористов для сотрудников отдела поведенческого анализа. Мне нравилось туда приезжать – для меня это была очередная возможность поделиться со слушателями академии результатами научных исследований. Но была и другая цель, более эгоистическая. Я планировал расспросить сотрудников отдела о проблемах, с которыми они сталкиваются в своей работе. Я надеялся повысить квалификацию и со временем стать серьезным ученым. Одно дело – штудировать научные труды, рассуждать о теориях радикализации и преподавать психологию террористов в университете, и совсем другое – поставить себя на место того, кто занимается оценкой рисков рецидива и пытается понять, будет или нет конкретный правонарушитель снова совершать теракты. Неудивительно, что я был готов читать в академии лекции в любое время. Но в тот раз я приехал, чтобы встретиться с одним человеком, с которым переписывался по электронной почте, пока он сидел в федеральной тюрьме. Я буду называть его Аджмал. До ареста он был вербовщиком террористов и пропагандистом, потом отбывал срок за участие в террористической деятельности на территории США. За год до этого ко мне обратились агенты ФБР и попросили высказать свое мнение по делу бывшего террориста, который стремился порвать с экстремистской деятельностью. Его случай вызывал у экспертов множество вопросов. Действительно ли он рассказал о себе правду? Нормально ли, что он испытывал сомнения? Не свидетельствуют ли эти сомнения и внутренняя борьба о том, что, возможно, он все еще находится на пути к дерадикализации? Агенты ФБР хотели знать, готов ли я поговорить с ним на эти и другие темы. Я ответил, что сделаю все, что в моих силах, и согласился связаться с Аджмалом. Когда я начал с ним общаться, ему было чуть больше 30 лет. Прежде чем встретиться лично, мы несколько месяцев переписывались. Мы оба согласились: чтобы более подробно обсудить темы, затронутые в переписке, нам необходимо поговорить с глазу на глаз. Иногда мои электронные письма к нему по несколько дней оставались без ответа, а порой я обнаруживал, что его уже две недели назад перевели в другое исправительное учреждение. Аджмал с радостью согласился встретиться со мной. Я, признаться, тоже ждал встречи с ним. Сотрудники ФБР были готовы оказать нам содействие. Но возникла серьезная проблема: администрация тюрьмы была против того, чтобы я беседовал с Аджмалом там, где он отбывал заключение. Сотрудники ФБР и тут проявили находчивость и предложили другой вариант. Почему бы не привезти Аджмала на один день в Куантико, где мы с ним могли бы спокойно поговорить?

И вот июньским утром я приехал в Куантико. Я представился и протянул Аджмалу руку, не сразу заметив, что его руки прикованы наручниками к широкому кожаному ремню на талии. Из-за наручников рукопожатие вышло несколько неуклюжим. Аджмал выглядел немного смущенным. На нем был тюремный комбинезон, а ноги были закованы в кандалы – в дополнение к наручникам на запястьях. Рядом стояли двое сотрудников службы безопасности (я точно не знал, из ФБР они или из Федерального бюро тюрем). Сотрудник отдела поведенческого анализа сказал, что поищет свободную комнату, где мы с Аджмалом сможем посидеть и поговорить. Одному из сотрудников службы безопасности Аджмал сказал, что у него болит щиколотка правой ноги, и спросил, нельзя ли немного ослабить оковы. Тот исполнил просьбу. Затем с моего собеседника сняли наручники, и он несколько минут растирал запястья, на которых отпечатались следы от оков. Голова Аджмала была гладко выбрита, а борода аккуратно подстрижена.

Я сказал, что очень рад нашей встрече, что давно ее ждал.

– Я тоже, – ответил Аджмал. – Рад вас видеть.

Охранники спросили, не принести ли нам кофе.

– Да, пожалуйста, – ответили мы с Аджмалом почти одновременно.

Агент ФБР поинтересовался, не голоден ли Аджмал.

– Да, я проголодался, – ответил тот.

Агент заметил:

– Из съестного у нас тут только пончики, но мы сейчас что-нибудь придумаем.

Аджмал возразил:

– Нет, нет, не беспокойтесь. Пончики – это то, что нужно. Я бы съел пончик с арахисовым маслом. – Он взглянул на меня и улыбнулся. – Немного белка не помешает.

Я понял, что он даже не завтракал. Но этот парень умело использовал свое обаяние. Неудивительно, что он был вербовщиком.

Мы ждали минут пять, пока не освободится комната для бесед. Помещение, куда привели Аджмала, было просторным, и я предположил, что это комната отдыха. Тут был и телевизор (довольно старый – я ожидал увидеть модель поновее), и множество книг, и удобные диваны и кресла. Аджмал сел на диван, а я устроился в кресле так, чтобы видеть собеседника чуть сбоку. Я спросил Аджмала о его семье. Он часто писал мне, как его участие в террористической деятельности повлияло на его семью и что он переживает о том, что принес родным столько горя. Принесли кофе. Мы выпили его и направились в небольшую комнату для бесед шагах в тридцати от комнаты отдыха. Там стоял круглый стол, вокруг которого были расставлены четыре стула. На стене висел еще один допотопный телевизор, выключенный. Охранники вышли, оставив дверь приоткрытой. Я не слышал их и решил, что они вернулись в комнату отдыха. Как только мы остались с Аджмалом вдвоем, он взглянул на меня и сказал:

– Спасибо, что приехали. Я знаю, вы очень заняты.

– Да, – ответил я, – но, если честно, я рад, что в данную минуту нахожусь именно здесь.

Я перевел дух. Пора было переходить к делу. И я начал так:

– Не знаю, сколько у нас времени, но я буду здесь, пока вам будет приятно мое общество.

Потом я спросил Аджмала, о чем с ним можно поговорить.

– О чем хотите, – был ответ.

– Итак, прежде чем мы приступим к разговору, я должен кое-что уточнить. Я уже писал об этом и тем не менее повторю: ни одно ваше слово не будет использовано для смягчения вашего приговора. – Он кивнул прежде, чем я успел закончить, но я хотел убедиться, что он меня правильно понял. – Эту встречу организовали наши общие знакомые – они там, за дверью, и я знаю, что они хотят поддержать вас в вашем стремлении порвать с экстремизмом и помочь вам на этом нелегком пути, но от себя лично я могу сказать только то, что сказал. Я не собираюсь вам лгать.

Аджмал ответил:

– Я знаю. Спасибо, что снова об этом напомнили. Но если бы я вдруг решил, что вы меня обманываете, я бы сразу же перестал с вами разговаривать.

Я кивнул и добавил:

– Я знаю, и вы должны знать, что не обязаны говорить со мной. Я не работаю на ФБР. Его сотрудники помогли организовать нашу переписку, но я не имею на них никакого влияния. Полагаю, им интересно, как протекает наша беседа.

– Знаю, – ответил Аджмал, – но, как вам известно, я постоянно учусь, много читаю, и мне было о чем подумать, пока мы с вами переписывались. Благодарю вас за интерес ко мне, профессор Хоган.

Я вспомнил, что Аджмал разрешил мне говорить о чем угодно. Хотелось поговорить обо всем. Почему он принял ислам? Стало ли его мышление более радикальным после принятия ислама? Или наоборот? А вдруг это было просто совпадение? Какое воспитание он получил, какие потрясения ему пришлось пережить в семье? Может быть, он согласится рассказать, как попал под влияние идей Анвара аль-Авлаки, одновременно развивая свои идеи и критикуя учение аль-Авлаки? Я не эксперт по джихадизму (и никогда им не был), поэтому мы с Аджмалом никогда не обсуждали идеологическую доктрину и тонкости понимания джихада – ни в контексте терроризма, ни вне его. Мне как психологу было любопытно что-то узнать о самом моем собеседнике, о его мотивах и о том, какие проблемы, по его мнению, стоят перед ним на пути, ведущем к отказу от насильственного экстремизма. Я понимал, что он пытается решить множество серьезных личных проблем, которые, возможно, и привели его в террористическую организацию. Кроме того, я заметил, что он каждый раз тщательно взвешивает свои слова, пытаясь понять, о чем можно со мной говорить, а о чем лучше умолчать. Видимо, думал я, он довольно умен и понимает, что окружающие тоже его оценивают, решают, на какой стадии он находится и действительно ли готов отказаться от экстремизма. Сомневается ли он в выбранном пути? Беспокоится ли о том, что его по-прежнему считают слишком радикально настроенным, и это, возможно, помешает обжаловать приговор? С другой стороны, если честно рассказать о своем внутреннем конфликте, не поможет ли это убедить судью, что он уже вступил на путь исправления? И это еще далеко не полный перечень вопросов, которые мне хотелось задать Аджмалу.

Я понимал, что у нас не так много времени, чтобы обсудить все эти вопросы, даже если мы целый день проведем за беседой, и поэтому решил, что для начала лучше просто укрепить установившееся между нами взаимопонимание. Это поможет нам обоим чувствовать себя более непринужденно. Я собирался начать с разговора о противодействии насильственному экстремизму – Аджмал был увлечен данной темой и писал об этом в своих письмах. У него было множество идей, касающихся того, какую пользу обществу он мог бы принести в качестве «бывшего». Когда я предложил вернуться к этой теме, Аджмал с энтузиазмом кивнул. Я задал несколько общих вопросов о том, что он думает о противодействии насильственному экстремизму. Аджмал занервничал. Он говорил быстро, отводил глаза, потирал руки, перескакивал с одной темы на другую. Казалось, даже воздух вокруг нас был наэлектризован, и я решил дать Аджмалу выговориться. Его энтузиазм оказался заразительным. Он был очень начитан, и ему многое хотелось рассказать. По ходу дела он то и дело упоминал тот или иной научный труд. «Да, вот это исследование [Клинта] Уоттса ‹…› хорошее, очень интересное. Вы читали другую его работу, в соавторстве с [Уиллом] Маккантсом? Прочитайте, не пожалеете». И так далее, и конца этому не было. Он был в курсе научных дискуссий и результатов исследований. Время от времени он бросал на меня быстрый взгляд и, заметив, что я согласно киваю, переводил дух и говорил: «Извините, я слишком много болтаю». Он был увлечен, поглощен обсуждаемой темой – и как только расслабился, мы перешли к интервью. В течение следующего часа мы сделали больше, чем могли бы сделать за неделю не слишком комфортной переписки по электронной почте.

В общем, почти два часа мы потратили на «интеллектуальную» научную дискуссию о природе терроризма и противодействии экстремизму. Аджмал явно получал удовольствие от беседы. Я спросил, какую роль он мог бы сыграть в борьбе с терроризмом. Ему было что сказать и по этому поводу. Он полагал, что мог бы говорить с теми, кто вступил на путь радикализации. Он часто напоминал, что готов помогать в «разных инициативах» – к примеру, рассказывать людям о том, как работает радикализация, и оказывать поддержку правоохранительным органам. Я заметил, что, говоря о последних, Аджмал часто употреблял местоимение «мы». Похоже, так он пытался убедить меня, что мог бы содействовать им. Он не раз намекал, что помогает ФБР в работе по предотвращению и пресечению терроризма. Меня не интересовали подробности его сотрудничества с ФБР, но я отметил, что Аджмал как человек, «прошедший через это», считает, что может оказать существенную помощь в деле противодействия терроризму. Он признал, что характер террористической угрозы сегодня изменился, и в связи с этим самокритично заметил: «Возможно, то, что я скажу, уже неактуально или неуместно, но я все еще верю, что смогу достучаться до самых фанатичных салафитов – на форумах или еще где-то».

Мне стало любопытно. Я спросил его, как и где, по его мнению, он может лучше всего проявить себя и почему. Собирается ли он использовать в своей будущей работе умение разбираться в интеллектуальных тонкостях джихадизма, глубокое знание истории или личный опыт участия в террористическом движении? Ведь он был добросовестным вербовщиком джихадистов, и притом весьма эффективным. Потом он попал в тюрьму, а теперь вступил на путь дерадикализации. Ему определенно есть что рассказать, и его личная история не может не вызывать интереса. Аджмал начал говорить медленнее, тщательно подбирая слова. Он сказал, что до конца не разобрался в некоторых вопросах, и, хотя, по его словам, занял «однозначную и твердую» позицию по отношению к насилию, вынужден был признаться: «Не уверен, что готов прямо сейчас подвести черту и сказать: "Я думаю только так, и никак иначе"». Многие «бывшие» долгое время продолжают испытывать сомнения даже после дистанцирования от терроризма и боятся показать, что в душе у них идет борьба. Говорил ли Аджмал искренне и рисковал, или это был всего лишь хорошо просчитанный ход? Я спросил, что он думает о такой неоднозначной позиции. Может быть, его беспокоит то, что она вызовет подозрения? Он ответил, что неоднозначность суждений помогает завоевать доверие. Я поинтересовался, чье доверие он имеет в виду. Доверие других террористов, готовых покинуть организацию? Или агентов ФБР? Аджмал поерзал на стуле, его явно встревожили мои слова. Он признался, что, говоря о своем внутреннем конфликте, старается быть искренним и в то же время испытывает дискомфорт, поскольку чувствует, что должен делать четкие и недвусмысленные заявления, чтобы успокоить окружающих. Вскоре после этого Аджмал заговорил о подготовленном им документе, который должен был сыграть важную роль при обжаловании приговора. В документе подробно рассказывалось о том, как он пытается порвать с экстремизмом. Неожиданно Аджмал сказал:

– Было бы хорошо, если бы вы просмотрели этот документ и дали мне знать, не надо ли в нем что-то поправить, чтобы в Бюро тюрем убедились в том, что я серьезно настроен на реабилитацию.

Его просьба очень удивила меня (я, правда, постарался это скрыть). Позже, размышляя о нашей беседе, я пытался понять, почему Аджмал решил, что я готов ему помочь. Прежде чем ответить на его вопрос, я помолчал несколько секунд, а потом сказал, что не могу этого сделать. Теперь настала очередь Аджмала удивляться. Я пояснил, что не могу ему советовать, чего следует избегать в процессе реабилитации. Это его личный путь. Я сказал, что хочу помочь ему обозначить внутренние проблемы (двусмысленность позиции – одна из них), потому что они требуют ответа на сложные вопросы. Потом добавил, что задавать такие вопросы самому себе очень важно. И наконец заметил, что, как мне кажется, это именно те вопросы, над которыми ему стоит серьезно поразмыслить. Аджмал согласился. Он сказал, что это правильно, – впрочем, возможно (по крайней мере, мне так показалось на мгновение), мой ответ его разочаровал. Он закашлялся и извинился.

Во время беседы Аджмал не раз говорил, что между нами больше сходства, чем различий.

– Вы же знаете, я читал кое-что из того, что вы написали. Так вот, говорю вам, вы и сами вроде как радикал. Думаю, далеко не все коллеги одобряют некоторые ваши работы. – Он улыбнулся. – На самом деле вы такой же, как я. Мы с вами оба радикалы.

Я невольно улыбнулся в ответ. Меня восхищал его заход. Неужели он сознательно пытался мне польстить? Именно так и вербуют новобранцев? Второй раз за это утро его слова заставили меня задуматься. Осознав, что сижу перед ним и улыбаюсь несколько дольше, чем нужно, я решил, что пришло время сделать неожиданный ход. Пора было бросить ему вызов. Я спросил Аджмала, что бы он сказал, если бы узнал, что люди воспринимают его совсем не так, как он сам. Что, если его продуманные аргументы, его идеи и предложения не отличаются ни новизной, ни творческим подходом, ни актуальностью? И почему он решил, что его бывшие товарищи-радикалы будут его слушать? Спрашивая об этом, я сильно рисковал, но дело того стоило. В конце концов, если Аджмал собирается и дальше продвигать свой пострелиз о дерадикализации «бывших», ему так или иначе зададут эти вопросы, но только в гораздо более резкой форме, чем это делаю сейчас я. Есть ли у Аджмала серьезные аргументы, способные убедить, что он может оказать существенную помощь в борьбе с насильственным экстремизмом? Он ответил быстро, не раздумывая. У меня сложилось впечатление, что он не совсем понял, к чему я клоню, и я подумал, что, возможно, не совсем правильно сформулировал вопрос. Аджмал заявил, что во всех его неприятностях виноват присущий ему идеализм. Он признался, что «не способен предвидеть ход событий, пока не станет слишком поздно». И продолжил: а что, если тот же самый идеализм, который теперь рисует перед ним фантастические перспективы и побуждает помочь ФБР предотвратить террористические заговоры в Соединенных Штатах, заманит его в ловушку и после выхода из тюрьмы он снова забудет о своих обязанностях перед семьей? Неужели его новая миссия – борьба с насильственным экстремизмом – просто займет место старой и в погоне за славой он в очередной раз бросит жену и детей?

К этому моменту мы с Аджмалом проговорили всего несколько часов. С одной стороны, нам удалось обсудить множество вопросов, а с другой стороны, мы затронули лишь незначительную часть проблем. Аджмал пока еще находился на пути к будущему, контуры которого были все еще размыты. Он не стеснялся признаваться, что борется с неопределенностью и пытается понять, «что говорить» и, главное, «в какой последовательности излагать свои мысли». Для меня встреча с ним стала ценным опытом. Это был умный, думающий человек, который четко формулировал свои мысли. Это соответствовало тому впечатлению, которое я составил о нем в ходе переписки. Казалось, он хорошо знал свои сильные и слабые стороны. Говоря со мной, часто шутил, немного льстил мне и проявлял самокритичность. Он был довольно высокого мнения о себе. Ему нравилось производить на меня впечатление своими познаниями в области исламских концепций и истории. Во время беседы он рассказывал в том числе и о том, как ему удается поражать окружающих своим интеллектом. Он вспомнил один случай. Однажды в тюрьме охранники позвали его вниз, чтобы спросить, какое значение для заключенного имеет борода. (Он с удовольствием рассказывал о разговорах с офицерами из Департамента полиции Нью-Йорка.)

– А я и говорю им – ребята, не тратьте время попусту. Вот здесь (и указываю им на диаграмму в отчете) мое место в вашей модели.

И добавил:

– У эксперта отвисла челюсть.

Аджмал сам играл роль эксперта, и ему это нравилось.

Приближалось время обеда, после которого наша беседа стала менее продуктивной. После еды Аджмал выглядел усталым, и я испытывал неудобство оттого, что из-за меня ему приходится сидеть тут в полусонном состоянии. Примерно через час после возвращения с обеда я решил закончить интервью. На следующее утро я поехал домой. Дорога была долгой, и я размышлял о следующих шагах, которые собирался сделать в рамках своих исследований. Мне представилась редкая возможность лично встретиться с Аджмалом, и мы с ним беседовали полдня. Но что теперь? Снова переписка по электронной почте? Я почувствовал досаду и раздражение. Сможем ли мы еще хоть раз побеседовать с глазу на глаз? А что, если бы нам предоставили больше времени на разговор? Возможно, нам удалось бы поговорить о преступлениях, за которые он был осужден. Вдруг он рассказал бы мне, почему во все это ввязался? Как он вербовал новобранцев? Какие стратегии использовал? Всего несколько секунд, и вот я уже размышляю об интервью с другими преступниками-террористами, желательно с приверженцами разных идеологий. На примере интервью с Сарой, о которой шла речь выше, мы с моими коллегами Мэри Бет Алтье, Нилом Шортлендом и Максом Тейлором проиллюстрировали, какие знания и информацию можно получить, поговорив хотя бы с одним воинствующим экстремистом. Но что, если взять сотню таких интервью? Или тысячу? Хорошо бы, как советует Викторофф, «стратифицировать [наши] данные в соответствии с уровнем и ролью»{593}. Поддержит ли эту идею ФБР? Агенты могут организовать доступ к заключенным террористам на таком уровне, какой (пока) недоступен ученым. Может быть, агенты ФБР согласятся сами провести такое исследование? Я уже начал прикидывать: разработать руководство по интервьюированию и свод кодов не составит труда. И тут меня осенило: можно поработать с серийными убийцами!

В поисках источников информации

В начале 1970-х годов в ФБР был создан отдел поведенческих наук, задачей которого была разработка «методов, тактик и процедур» расследований{594}. Группа агентов ФБР начала систематическую работу по созданию общенациональной базы данных по серийным убийцам. В 1977 году Джон Дуглас и Роберт Ресслер провели опрос серийных убийц, отбывающих срок в тюрьмах страны, чтобы выяснить, почему они совершили преступления и что чувствовали до, во время и после совершения преступления{595}. Агентов интересовали демографические характеристики преступников и их жертв, криминальное прошлое убийц, планирование и подготовка преступлений, поведение во время совершения преступления и на месте происшествия, а также действия после убийства. Об этом исследовании был снят популярный телесериал «Охотник за разумом»[31]. Оно включало интервью с 36 серийными убийцами и сбор данных об их жертвах (более 100 человек). В результате специалисты из отдела поведенческих наук получили информацию, которой до сих пор не было ни у кого: о том, как действовали серийные злодеи. Новые знания позволяли (теоретически) агентам ФБР раскрывать нераскрытые преступления, при совершении которых имело место экстремальное поведение преступников{596}. Этот метод впоследствии стали называть профилированием правонарушителей, или просто профилированием[32]. Хотя тема профилирования так же популярна, как и тема серийных убийц, достижения в этой области, несмотря на их сенсационность, несколько преувеличены. Распространенное мнение об эффективности профилирования основано не на серьезном анализе успехов и неудач, а на том, что некоторые громкие (и раскрытые) преступления получили широкую огласку{597}.

В этой относительно давней работе меня поразило не только то, что делали агенты ФБР, но и то, как они это делали. Расследователи ездили по стране и проводили занятия с местными правоохранительными органами, после чего наводили справки о серийных убийцах, отбывающих срок заключения поблизости, и брали у них интервью{598}. Оглядываясь назад, можно сказать, что такой подход казался наиболее эффективным, учитывая нехватку финансовых ресурсов (и времени), но он приводил к проблемам с выборкой. Специальный агент ФБР Роберт Мортон и его коллеги рассказали об ограничениях, с которыми им пришлось столкнуться: «Выборка была небольшой и включала всего 36 убийц. Это снижало как надежность результатов, так и прогностическую ценность исследования»{599}. Мортон и его команда отмечали: еще одна проблема заключалась в том, что, поскольку выводы следователей основывались на рассказах преступников, результаты исследования были несколько предвзяты. С научной точки зрения это справедливая критика. Но, говоря об ограничениях, присущих данному исследованию, не стоит забывать и об успехах, которых удалось достичь. Значимость этой работы заключалась прежде всего в том, что ФБР перешло от «свободного опроса» к систематическому поиску, сбору и обработке данных{600}. Несмотря на то что за теми первыми исследованиями серийных убийц последовали еще более широкие систематические исследования, проводимые как ФБР, так и другими организациями, важность этого новаторского анализа мотивов и методов американских серийных убийц трудно переоценить. В дальнейшем функции отдела поведенческих наук перешли к другим подразделениям ФБР (в настоящее время эту работу ведет отдел поведенческого анализа), но в Академии ФБР это подразделение все еще существует, хотя и называется по-другому. Информация, полученная в ходе первого исследования серийных преступников, использовалась при создании настолько объемной и новаторской в плане практического применения базы данных, что ее создатели получили $1 млн в виде гранта на продолжение работы, кульминацией которой стала Программа выявления насильственных преступников (англ. Violent Criminal Apprehension Program, ViCAP){601}. В рамках этой программы и по сей день хранится бо́льшая часть данных о серийных преступниках.

Серийные убийцы, конечно, отличаются от преступников-террористов, но у двух этих категорий преступников есть несколько общих черт. И те и другие совершают не просто убийства – они убивают множество людей. Обычно серийными убийцами считают преступников, лишивших жизни трех и более человек в течение длительного периода. Террористы поступают так же, хотя, как мы видели ранее, далеко не все они совершают насильственные действия. Преступления серийных убийц могут совершаться на территориях, относящихся к разным юрисдикциям, при этом «правонарушители могут вести себя по-разному, а связь между преступниками и жертвами может быть неочевидной»{602}. То же самое можно сказать и о многих террористах. Между серийными убийцами и преступниками-террористами существует и несколько различий. Террористы могут убить несколько человек в течение довольно длительного периода, но их жертвы в основном случайны. Они гибнут вне зависимости от своих личных качеств или фантазий убийцы. Их убивают потому, что они (с точки зрения террориста) символизируют и олицетворяют собой причину недовольства убийцы, считающего, что гибель жертвы поможет устранить эту причину. Как мы узнали из предыдущих глав, сбрасывать со счетов личные мотивы террористов не стоит, но идеология и принадлежность к сообществу, подвергаемому преследованиям и гонениям, играют в его жизни важную роль, чего нельзя сказать о серийном убийце. Глубоко скрытые личные фантазии – вот что движет серийным убийцей, заставляя его совершать преступления. Далее – фантастические представления террориста разделяют многие члены его группировки, и мотивы последних (по крайней мере, на одном уровне) понять гораздо легче, чем мотивы серийного убийцы, которые мы пытаемся постичь, изучая обстоятельства преступления.

Я не искал Аджмала – встречу с ним мне, можно сказать, подарили. Меня спросили, не хочу ли я встретиться с ним – конечно, с его согласия (ФБР все уладило еще до того, как я затронул вопросы этики применительно к этой встрече), и готов ли я после беседы поделиться своим мнением по поводу перспектив его дерадикализации. На протяжении многих лет я оказывался в нужном месте в нужное время и старался всегда использовать возможности, которые мне предоставлял случай. Никогда не знаешь, к чему все это приведет, и в этом есть своего рода вызов. Но исследователь и сам многое может. Одно из главных преимуществ научной работы заключается в том, что ученый может выбирать, что изучать. Надоело изучать какую-то тему? Нет проблем! Начни исследовать что-то другое. Мы также можем подать заявку на грант на финансирование исследований. Но, чтобы получить доступ к предметам исследования, нам не обязательно нужен грант, да и наличие исследовательского гранта вовсе не означает, что у нас появится привилегированный доступ к источникам информации. Исследователь может просто установить контакт, а дальше будет видно, к чему это приведет. Но финансируемые исследования предоставляют гораздо больше возможностей при тех же исходных данных: к примеру, мы можем ездить по стране, чтобы собирать данные, нанимать помощников – других научных сотрудников и покупать специальное оборудование. Все это позволяет масштабировать научный процесс и выходить за рамки отдельных тематических исследований или анализа научных статей. Но вот что меня поразило в исследовании серийных убийц. Серийные убийства происходят гораздо реже, чем преступления террористической направленности. Если ФБР (конкретные ученые, если уж на то пошло) смогло провести такое новаторское исследование, начав всего с 36 преступников, почему бы нам не брать интервью и у бывших террористов, пока те отбывают срок наказания в местах заключения? Возможно, нам придется начать с малого, но, учитывая впечатляющие результаты исследования серийных убийц, не попытаться сделать то же самое применительно к террористам было бы ошибкой. Более того, у нас нет недостатка в потенциальных объектах исследования. По состоянию на начало 2023 года в местах заключения в США содержались не менее 600 преступников-террористов.

Причина, по которой этнографические полевые исследования часто подвергаются критике, заключается в том, что последние не укладываются в стандарты, которые необходимо соблюдать для того, чтобы результаты включали в систематические обзоры. Размеры выборки, за некоторым исключением, невелики, контрольных групп мало или вообще нет, а методика не лучше, чем методика полуструктурированных интервью. Естественно, исследования, имеющие такие недостатки, становятся объектом критики. Нередко недостатки исследований обусловлены особенностями проведения последних в сообществах, пострадавших от конфликта (или затронутых конфликтом в момент интервьюирования). Места лишения свободы, напротив, – идеальная локация не только для сбора подробной информации о правонарушителях и их преступлениях, но и для организации систематической работы в этом направлении и проведения сравнительного анализа с использованием других групп правонарушителей. Прецедент уже есть – это не только упомянутое исследование серийных убийц, но и изучение террористов в других юрисдикциях. Можно вспомнить исследование, проведенное в 1986 году психиатрами Х. Дж. Лайонсом и Хелен Харбинсон в Северной Ирландии, в его ходе проводилось сравнение стенограмм интервью, взятых у политически мотивированных убийц и заключенных, у которых отсутствовала политическая мотивация. Ветеран журналистики Крис Райдер, автор книги о Пенитенциарной службе Северной Ирландии, в 2000 году писал, что заключенные-террористы «не проявляют раскаяния, потому что успешно рационализируют свои преступления, полагая, что борются за правое дело. [Они,] по правде сказать, не очень хотят, чтобы их осматривал психиатр, поскольку считают, что с ними все в порядке. Тем не менее они соглашаются сотрудничать»{603}. В числе успешных исследований можно упомянуть и израильские. Психолог Ариэль Мерари сравнил данные 15 отбывающих срок палестинцев – неудавшихся террористов-смертников, с данными включенных в контрольную группу 12 палестинских террористов, осужденных за другие террористические преступления{604}. В интервью исследователю терроризма Джону Моррисону известный криминолог Гэри Лафри пожаловался на отсутствие доступа к заключенным-террористам:

Лично меня сильно расстроила неудачная попытка получить доступ к заключенным. Как оказалось, в Соединенных Штатах, в отличие от других стран, это серьезная проблема. Семь или восемь лет назад мы получили финансирование на проект о Федеральном бюро тюрем США. Нам удалось выполнить все формальности, связанные с людьми, и т. д. и т. п., но в конце концов нам отказали. ‹…› Если бы не отказ, мы поработали бы с фантастически интересной группой заключенных и получили бы важную информацию. Однако государство до сих пор не дает нам возможности реализовать этот проект{605}.

Если мы хотим добиться прогресса в исследованиях и ликвидировать пробелы в наших знаниях, о которых я писал в предыдущих главах, нам совершенно необходимо иметь доступ к террористам-заключенным{606}. Это позволит сравнить, к примеру, поведение, опыт и модели мышления новобранцев и опытных террористов. Преимущества прямого доступа к заключенным очевидны, к тому же разработаны соответствующие методики сбора данных. Например, криминолог Дэвид Китли и его коллеги использовали анализ сценариев преступлений, сравнивая данные 24 экстремистов, совершавших насильственные преступления, с данными 16 экстремистов, не участвовавших в насилии{607}. В основе анализа лежит предположение, что, планируя и совершая преступления, преступники действуют по определенным сценариям{608}. Иными словами, существуют определенные действия, которые преступник совершает за несколько дней до запланированного преступления; конкретные шаги, которые он делает за несколько часов или минут до преступления; определенные способы совершения преступления и поведенческие шаблоны, в соответствии с которыми преступник действует после совершения преступления. Такого рода подробности иногда встречаются в автобиографиях террористов, но содержание и степень достоверности этих материалов сильно различаются. Чтобы не только правильно собирать данные, но и регулярно их сравнивать, как это делали Китли и его коллеги (а также Лайонс и Харбинсон несколькими годами ранее), любые наблюдаемые различия следует рассматривать как основания для разработки серьезных гипотез. К примеру, Китли и его команда обнаружили, что история остракизма в выборке, включавшей экстремистов, совершавших насильственные действия, отличалась от той же истории в выборке, включавшей экстремистов, насилия не совершавших. Кроме того, ученые выяснили, что лица, совершившие насильственные преступления, часто подвергались издевательствам в раннем детстве{609}. Если не проводить таких систематических сравнений, можно будет только гадать, что именно отличает экстремистов, совершавших насильственные преступления, от экстремистов, таких преступлений не совершавших (или других правонарушителей).

При сравнении можно использовать и данные членов бандитских группировок. Криминологи Скотт Декер и Дэвид Пируз считают, что, поскольку исследования таких группировок продолжаются уже более 100 лет, они могут стать ценным источником полезной информации{610}. Между бандами гангстеров и террористическими группировками много общего. Для обеих организованных преступных группировок характерна строгая групповая динамика (взаимодействие членов группировки); участники группировок находятся на полуподпольном положении, обусловленном постоянным риском и нарушением закона. И бандиты, и террористы проходят через одни и те же этапы – от вербовки до вовлечения в деятельность группировки и от демонстрации лояльности до дистанцирования. Декер и Пируз рекомендуют обратить внимание на деятельность заключенных гангстеров в местах лишения свободы – там, как и их «коллеги»-террористы, они нередко занимаются вербовкой, пополняя банду новобранцами. Напрашивается и еще один довод в пользу сравнения террористов с членами банд: именно в тюрьме можно опросить и заключенных-бандитов, и преступников-террористов, а потом провести сравнительный анализ полученных данных. Это совсем не то же самое, что анализ с использованием контрольной группы, но главное здесь – именно сравнение как таковое, которое может повысить (или, наоборот, поставить под сомнение) достоверность результатов, указывающих на наличие реальных различий. Мы не можем отказаться от исследований по причине отсутствия контрольной группы. Просто следует помнить, что эти исследования, как и любые другие, имеют определенные ограничения, которые должны учитывать и исследователи, и практики, и политики, стремящиеся как можно больше узнать о терроризме.

С точки зрения исследований места заключения имеют и другие преимущества. Там есть прекрасная возможность брать повторные интервью. Моррисон и Чернов Хван подчеркивают, что повторные опросы, которые они проводили в ходе своих исследований в Северной Ирландии и Индонезии, помогли им лучше изучить траектории жизненного пути респондентов – как в группировке, так и вне ее. В широком смысле повторные интервью укрепляют доверие между интервьюируемым и интервьюером (или, по крайней мере, устраняют некоторую неловкость при общении){611}.

За пределами Соединенных Штатов несколько исследователей тоже продемонстрировали, что можно сделать с помощью интервьюирования заключенных. На сегодняшний день один из самых подробных отчетов об интервьюировании заключенных террористов подготовлен бельгийской исследовательницей Лане Де Пелесейн. В 2021 году в ходе работы над диссертацией на тему насильственного экстремизма ей удалось взять 21 подробное интервью у бывших террористов, придерживающихся разных идеологий{612}. В отличие от многих других ученых Де Пелесейн нашла время для того, чтобы подготовить подробное описание техники интервьюирования с учетом собственного опыта. Сначала она устанавливала контакт (например, с помощью короткого письма), за которым, если потенциальный собеседник выражал согласие, следовала ознакомительная встреча{613}. Рекомендации Де Пелесейн бесценны для исследователей. В частности, она считает, что в процессе установления контакта не стоит недооценивать предварительное письмо, и в качестве доказательства приводит ответ одного из своих респондентов: «Прочитав ваше письмо, я был очень удивлен: западная женщина – и вдруг проявила интерес к моей истории и личности! А ведь даже мой адвокат не особо мной интересуется»{614}. После этого заключенный согласился на ознакомительную встречу, во время которой Де Пелесейн более подробно рассказала ему о своем проекте и спросила, согласен ли ее собеседник рассказать свою историю. Конечно, не каждый захочет разговаривать с исследователем. По мнению Де Пелесейн, важно понять, почему тот или иной заключенный не захотел участвовать в опросе. Многие из тех, кому она посылала предварительные письма, были травмированы своим опытом – либо их личные истории нельзя было раскрывать из-за проблем с правосудием. В заключение, поделившись своим опытом, Де Пелесейн делает вывод, что «интервьюирование ‹…› это трудоемкий, деликатный, а порой и очень напряженный процесс»{615}. Тем не менее ей удалось получить доступ к заключенным, которые согласились сотрудничать в рамках исследования. Ее опыт наглядно показывает: на самом деле можно сделать то, что должно.

Выводы