Психология террориста: Почему люди начинают убивать ради идеи

В своем эссе 2019 года, посвященном мотивации террористов, Лорн Доусон указывает, что исследователям стоит «чаще брать интервью у террористов и анализировать то, что те говорят о мотивации, поскольку их рассказы можно рассматривать в качестве серьезного источника информации, помогающего понять, как и почему люди вступают на путь терроризма»{616}. Становится очевидно, что исследователям терроризма гораздо легче справиться с концептуальными и теоретическими расхождениями, чем преодолеть реальные препятствия, которые возникают на практике и мешают сотрудничеству в этой области. Аджмал хотел поговорить. Он хотел рассказать свою историю. Беседуя с бывшими террористами после их выхода из тюрем, я все чаще слышу от них то же, что говорил Аджмал, – что они согласны на интервью. Мы, исследователи, ищем людей, которые могли бы рассказать о своем опыте участия в террористической деятельности. А они, бывшие террористы, хотят, чтобы их услышали. Мне часто задают вопрос: «Откуда вы знаете, что вам говорят правду?» Я этого не знаю. По крайней мере, не могу знать наверняка. Имея представление о личности собеседника (например, прочитав его мемуары или услышав о нем в новостях), добросовестный исследователь сможет хорошо подготовиться к интервью. Он подробно ознакомится с делом интервьюируемого, его опытом как террориста и преступлениями, за которые он был осужден. Хорошее интервью позволит выполнить триангуляцию[33], то есть проверить достоверность полученной информации путем сравнения ее с данными из других источников. В результате могут выявиться и некоторые расхождения, но это еще не значит, что интервьюируемый лжет. Мы также должны помнить, что интервью не допрос. Ученые не занимаются сбором разведданных. Мы не ищем информаторов или источники информации, не выявляем сообщников преступников-террористов, чтобы привлечь их к ответственности, как это делал бы следователь, расследующий уголовное преступление, или сотрудник контрразведки{617}. Мы не ставим себе целью сломать человека или выбить из него показания. Нет, разговор ведется по заранее разработанному сценарию, основанному на теории и материалах исследований, и ведется так, чтобы получить информацию, максимально достоверную в данных обстоятельствах. Наша главная задача – помочь собеседнику раскрыться, то есть создать условия, в которых он будет чувствовать себя комфортно и сможет свободно выражать свою точку зрения на интересующие исследователя вещи. Чтобы провести хорошее собеседование, не надо обладать сверхспособностями. Методы эффективного интервьюирования можно изучить, а со временем и усовершенствовать. Из этого никто не делает секрета. То, что со стороны напоминает ловкий трюк, позволяющий плавно переходить от темы к теме, – всего лишь результат многолетней практики. Опытные интервьюеры не только умеют задавать наводящие вопросы – они тонко чувствуют момент, когда нужно замолчать и просто выслушать собеседника. Бывший агент ФБР Джо Наварро пишет: «Чтобы эффективно допрашивать террористов, следователь должен больше слушать, чем говорить»{618}. И хотя ученые-интервьюеры не следователи, и те и другие могут перенимать друг у друга опыт. Конкретные, продуманные стратегии повышают шансы на то, что собеседник в процессе разговора будет сотрудничать с исследователем, пойдет на контакт и предоставит нужную информацию. Наварро заключает: «Любой хороший следователь скажет вам: чтобы успешно провести допрос, надо быть в первую очередь ‹…› человеком»{619}. Это не общие слова, не пустой призыв к гуманизму. Это принцип, выработанный на основе научных исследований, а главное – он работает. Если правильно установить контакт с собеседником, респондент будет более охотно сотрудничать с исследователем и, возможно, вспомнит больше подробностей своего террористического прошлого{620}.

В предыдущих главах речь шла о прогрессе, которого в последние годы удалось достичь в области психологических исследований терроризма, и этот прогресс очевиден для любого ученого, разбирающегося в данной области. Некоторые вопросы, особенно вопросы мотивации, требуют дальнейшего обсуждения и серьезного изучения. Иногда складывается впечатление, что мы прошли этот долгий путь только для того, чтобы узнать, какие теории не могут объяснить феномен терроризма. Ничего не поделаешь, таков научный прогресс. Как было показано на примере рассмотренных выше исследований, в последнее время нам многое удалось узнать о том, кто и почему вовлекается в террористическую деятельность, – лет двадцать назад об этом приходилось только гадать. Как отмечают Пол Гилл, Барт Шурман, Джон Моррисон и другие, если раньше ученые жаловались на нехватку исходных данных в этой области, то теперь все отмечают, что ситуация значительно улучшилась. Наша цель как исследователей заключается не в том, чтобы продолжать делать одно и то же. Надо постараться проверить и подтвердить то, что, как нам кажется, мы уже знаем, и сделать это как внутри отдельных выборок, так и в рамках сравнительного анализа выборок, когорт и других групп сравнения[34].

Возвращаясь к главной теме данной книги, следует сказать, что интервью с террористами по-прежнему имеют большое значение для ученых. Более того, для дальнейшего успеха в области психологических исследований терроризма требуется значительно увеличить количество интервью. Это единственный способ проверить существующие в настоящее время теории, а также подтвердить то, что мы уже знаем о поведении террористов. Отсутствие регулярных направленных интервью[35] – серьезное препятствие для дальнейшего развития исследований в области психологии террористического поведения. Интервьюирование в местах заключения дает множество преимуществ, но в Соединенных Штатах его проведению пока мешают почти непреодолимые препятствия, связанные прежде всего с тем, что доступ к заключенным террористам строго контролируется. Даже на ожидание ответа на первичный запрос о разрешении доступа в тюрьму могут уйти месяцы. Как показывает мой опыт, а также опыт Гэри Лафри, Джона Монахана и многих других, даже если в течение многих лет дискутировать с тюремными властями, это может ничем не кончиться или даже кончится отказом. Порой намного проще взять интервью у человека, который был осужден и впоследствии освобожден, чем получить согласие тюремных властей на доступ к заключенным. Социолог Пит Сими и его коллеги добились серьезного успеха, опрашивая бывших экстремистов, отбывших сроки за насильственные преступления{621}. Это не значит, что рассказ террориста, давно порвавшего с группировкой, более правдив, чем рассказ недавно осужденного террориста, – просто такие интервью легче организовать. Доступ к террористам и их интервьюирование имеют огромное значение. Срочность, с которой политикам и практикам требуются прикладные знания, чтобы предотвратить или сорвать теракт или как-то еще снизить риск террористических действий, отрицательно сказывается на качестве доступных им данных. Как изменить сложившуюся ситуацию? Проблема требует немедленного решения. Это решение отчасти (но только отчасти) заключается в обеспечении доступа к заключенным-террористам в тюрьмах, и мы, исследователи, должны этого добиваться. В местах лишения свободы идеальные условия для сбора данных, необходимых для преодоления методологических и теоретических погрешностей исследований в области мотивации террористов.

Исследования терроризма больше не страдают от нехватки данных. Совсем наоборот. Нам также не нужны новые теории. Пришло время проверить то, что уже известно. Необходимо срочно укрепить базу знаний о преступниках-террористах, систематически изучая их в контролируемых условиях. Преимущества такого подхода очевидны – мы не только расширим теоретическую базу, но и укрепим доказательную базу практических знаний, которые будут использоваться в оперативной работе. Учитывая, как много ФБР смогло извлечь из информации, полученной от 36 серийных убийц, доступ даже к небольшому количеству заключенных преступников-террористов откроет для исследователей новые фантастические перспективы.

Глава 7

Как победить торнадо

Если среднестатистический клинический психиатр вызовется помогать в решении непростой социальной проблемы, думаю, эффект будет примерно такой же, как в стародавние времена, когда жрец грозил кулаком небу, чтобы отогнать бурю.

Дэвид Хаббард{622}

В предыдущих главах мы знакомились с серьезной социальной проблемой, о которой чаще всего судят предвзято. Нам гораздо больше известно о тех, кто участвует в террористической деятельности, чем о том, что ими движет. Мы знаем: к терроризму приходят самыми разными путями, что, в свою очередь, обуславливает разнообразие опыта и мышления террористов. Это можно назвать важнейшей особенностью современного насильственного экстремизма. В настоящее время исследователи не только стремятся понять, как и почему человек становится террористом, но и пытаются разобраться в том, как и почему террористы покидают свои группировки и отказываются от экстремизма. Сегодня мы понимаем, что именно требуется для того, чтобы совершить очередной шаг вперед в изучении психологии терроризма. Нам не нужны новые теории, объясняющие действия террористов. Мы должны проверить существующие с помощью регулярного широкомасштабного интервьюирования – такой подход уже принес пользу в других областях исследований. Эта работа пока еще ведется недостаточно активно, особенно в местах заключения, что препятствует развитию исследований в области психологии терроризма. Нам предстоит решить эту проблему.

Почти во всех предыдущих главах речь шла о трудностях, возникающих при изучении поведения террористов и собственно феномена терроризма. В заключительной главе я хочу, наоборот, упростить проблему. Предлагаю поразмышлять о проблеме терроризма и о том, как и почему люди становятся террористами, применив простой и эффективный метод – использование аналогии. Но моя задача не просто привести еще одно сравнение, которое заставит по-новому взглянуть на терроризм. Моя задача состоит в том, чтобы закрепить некоторые ключевые выводы, сделанные в предыдущих главах. Я хочу определить внешние границы того, чего мы можем достичь, учитывая накопленные знания и ресурсы, доступные в настоящее время. Убежден, что мы никогда не сможем до конца понять и объяснить феномен терроризма. Думаю, то же самое можно будет сказать и через 50 лет, – впрочем, к тому времени я уже не смогу ни подтвердить, ни опровергнуть это утверждение. Я по-прежнему считаю, что сегодня мы гораздо лучше, чем когда-либо прежде, понимаем, кто (и как) вовлекается в террористическую деятельность и что из этого следует. Мы стараемся более точно описывать поведение террористов, и наши усилия в этом направлении приносят плоды. Мы разрабатываем новые методы исследования и отслеживаем происходящие процессы, а также определяем, какие факторы риска следует учитывать и можно ли их считать потенциальными индикаторами беды. Повторяя приведенную в предисловии аналогию Ноэми Буханы, скажу, что нам удалось сложить несколько фрагментов головоломки. На некоторые из них пришлось надавить чуть сильнее, чтобы они встали на свое место, и в коробке осталось еще много фрагментов, но это не должно нас смущать. Это, напротив, должно вдохновлять на дальнейшие исследования. Картина постепенно складывается.

Навстречу урагану

Город Джоплин, или, как его еще называют, Джомо (JoMo), расположен на юго-западе штата Миссури. В городе живут чуть более 50 000 человек. На сайте города указано, что его название никак не связано с именем легендарного композитора Скотта Джоплина{623}. Случилось так, что 22 мая 2011 года над Джоплином пронесся торнадо – третий с 1971 года, – который был не похож на два предыдущих{624}. Он причинил городу колоссальный ущерб – 161 человек погиб, было разрушено более 2000 домов, уничтожено 1000 автомобилей, серьезно пострадал местный бизнес{625}. Этот торнадо был признан самым мощным из всех, что обрушились на Соединенные Штаты за последние годы{626}. Катастрофа еще раз напомнила, что, несмотря на использование новейших технологий для прогнозирования погоды, торнадо продолжают уносить жизни сотен людей{627}. Главной причиной высокого уровня смертности называли «недостаточную осведомленность о приближающемся торнадо»{628}. Чрезвычайно важно понять, как формируются и ведут себя торнадо и как они влияют на окружающую среду, – эти знания позволят выгадать бесценные дополнительные минуты и предупредить людей о приближении удара стихии. Для прогнозирования торнадо разработаны сложные методики. Чтобы делать прогнозы, основанные на моделях таких редких событий, требуется научный анализ данных, полученных из нескольких источников, включая спутники, метеозонды и метеостанции{629}. Среднее время оповещения в наши дни составляет около 14 минут{630}.

После катастрофы в Джоплине группа исследователей из Национального института стандартов и технологий США[36] провела расследование, чтобы выяснить, как представители общественности реагировали на предупреждения о чрезвычайной ситуации, сделанные перед тем, как на город обрушился торнадо{631}. Они также собрали данные об ущербе, нанесенном зеленым насаждениям, инфраструктуре и зданиям, чтобы лучше подготовиться к встрече с торнадо в будущем. Такие расследования всегда проводятся после природных катастроф. Британская исследовательница торнадо Сара Хортон заявила в интервью журналу Wired, что она «из тех людей, которые готовы выйти на улицу во время страшной бури, чтобы ‹…› собрать данные»{632}. В Великобритании Хортон руководила исследованием смерча, который обрушился на Суррей в декабре 2019 года. Его последствия команда ученых изучала в рамках полевых работ в течение нескольких дней. Районы, пострадавшие больше всего, как правило, оказываются в центре внимания СМИ, но Хортон и ее коллеги утверждают, что эти разрушения – только малая часть ущерба, причиненного стихией{633}. В таких случаях информацию предоставляют не только добровольцы – исследователи ураганов и отдельные энтузиасты, но также очевидцы и даже метеорологи-любители, у которых есть самодельные метеостанции{634}. По мнению Хортон, изучение этого смерча стало хорошим примером «гражданских исследований» – многочисленные участники медиагрупп в местном сообществе быстро собрали и сопоставили данные{635}.

Д. К. Лилли, специалист из Национального центра атмосферных исследований США[37], пишет, что торнадо – это «часть той силы, которая приводит к стихийным бедствиям, и его внутренняя динамика почти не изучена»{636}. Лилли продолжает: «Нам не хватает знаний в этой области. Это связано с определенными трудностями при проведении количественных наблюдений за природным явлением, которое происходит довольно редко и длится относительно недолго, а его огромная разрушительная сила не позволяет эффективно использовать обычные приборы и другие инструменты, созданные человеком»{637}. В этом торнадо схожи с терроризмом. Кроме того, и торнадо, и терроризм – драматические события, которые широко освещаются в СМИ, вызывают ужас и приковывают к себе внимание, а также представляют угрозу для жизни и наносят материальный ущерб. Их разрушительная сила проявляется не только при обследовании повреждений, но и во время самой катастрофы. Повреждения могут различаться по масштабам и интенсивности и, как говорит Хортон, зачастую распространяются далеко за пределы области поражения. Однако торнадо, хотя и наносят колоссальный ущерб, случаются довольно редко, и поэтому кажется, что предсказать их невозможно. И терроризм, и торнадо трудно изучать «в процессе» – то есть во время совершения теракта или урагана, и, как следствие, моделирование этих явлений представляет собой проблему, решения которой сегодня нет. Это делает управление рисками (например, с помощью предупреждений) невыполнимой задачей. И поведение торнадо, и поведение террористов определяется сложным механизмом, обусловленным еще более сложной динамикой более общего порядка (будь то социальные беспорядки или сверхмногоячейковые грозы[38]). По сути, и торнадо, и терроризм можно считать проявлениями глубинных процессов в природе или обществе. Кроме того, отметим очевидный факт: в некоторых случаях торнадо целесообразно использовать для визуализации динамики терроризма. Торнадо – это спираль насилия. Психолог Макс Тейлор еще в 1988 году назвал движение по спирали одним из важнейших психологических характеристик терроризма, которая может проявляться и в усилении приверженности индивидуума идеям терроризма, и в перекрестной радикализации, когда одна группировка или движение подпитывается другой, повышая интенсивность и смертоносность конфликта{638}.

Можно провести и другие параллели. Как мы уже видели в предыдущих главах, некоторых людей терроризм буквально затягивает. То же самое делает торнадо. Фильм-катастрофа 1996 года «Смерч»[39] привлек внимание к субкультуре охотников за торнадо и сделал ее чрезвычайно популярной. В этом фильме две соперничающие команды мчатся по Оклахоме на автомобилях, оснащенных специальным оборудованием, в поисках смерчей. Обе команды стремятся опередить соперников и запустить зонды внутрь воронки торнадо, чтобы собрать данные о внутренней динамике смерча. В фильме охотники за торнадо – увлеченные своим делом экстремалы, стремящиеся все делать своими руками и с энтузиазмом разгадывающие тайны стихийного бедствия. Фильм собрал в прокате почти $500 млн. Зрителям он так понравился, что канал Discovery выпустил реалити-шоу под названием «В погоне за ураганом»[40]. Национальный центр предупреждения ураганов США проводит различие между так называемыми охотниками и наблюдателями. Последние – это, по сути, местные «дозорные», которые передают соответствующую информацию в Национальную метеорологическую службу. Охотники, напротив, подвижны – они преследуют ураганы на протяжении многих километров. Мотивы охотников могут быть разными: и научное любопытство, и интерес к фотосъемке природных явлений, и продажа отснятого материала СМИ{639}.

Итак, на уровне индивидов между торнадо и терроризмом есть очевидное сходство. Они привлекают разные типы людей и по разным причинам. Но это еще не все: как и в случае с терроризмом, те, кого привлекают торнадо, приходят к охоте на ураганы разными путями, имеют в своем распоряжении разные ресурсы и вовлекаются в свою деятельность на самых разных уровнях. Индивидуальный опыт взаимодействия с природным явлением тоже у всех разный – то, что видит и чувствует наблюдатель, может отличаться от того, что видит и чувствует охотник. В свою очередь, опыт охотников и наблюдателей отличается от опыта сотрудников Национальной метеорологической службы, использующих снимки со спутников. Действия перечисленных категорий исследователей отражают соответствующие роли или, скорее, разные уровни и расстояния, на которых они воспринимают природное явление. Нельзя сказать, что информация о торнадо, получаемая аналитиками из Национального управления океанских и атмосферных исследований США со спутниковых снимков, более важна и достоверна, чем данные, которые собирают охотники за ураганами, и наоборот. Результаты наблюдения всех исследователей одинаково ценны и имеют большое значение для всех участников исследования{640}.

Это относится и к терроризму. Индивидуальный опыт не дает полного понимания менталитета террористов и причин их вовлеченности в террористическую деятельность. Он будет варьироваться в зависимости от того, кто является его носителем, и от того, что, как и где он делает и как к этому относится. Террорист, который сидит перед монитором компьютера и ведет экстремистский сайт, может испытывать воодушевление оттого, что у него есть важная цель, что он выполняет ответственное задание и что, несмотря на очевидные различия, его опыт имеет такое же значение, как и опыт боевика-оперативника.

Я знаю, что существует опасность распространить эту аналогию за разумные пределы – с этим надо быть осторожнее. Если правильно использовать аналогии, они бывают полезны. Они могут подсвечивать отдельные моменты, благодаря чему у наблюдателей, которые пытаются понять, что и как происходит, складывается более четкое и объемное представление об изучаемом явлении. Некоторые аналогии хорошо запоминаются. Грэм Вуд в книге «Путь странников» так писал о вербовщиках «Исламского государства», у которых брал интервью: «Они в буквальном смысле были "ловцами человеков" – ловили людей в людском море. Наблюдая за их работой, я невольно сравнивал ее с траловым ловом рыбы в промышленных масштабах»{641}. Наконец, важнее всего то, что аналогии и метафоры нередко указывают ученым направление исследований. В частности, сравнение с торнадо помогает понять, что одно дело – пытаться выяснить, где, когда и почему происходят события, и совсем другое – разбираться в том, как, почему и когда с рассматриваемыми явлениями взаимодействуют люди (тем более что они делают это по-разному и на разных уровнях). Это важнейшее концептуальное различие, о котором следует помнить, если мы хотим получить более полное представление о мотивации террористов и методах ее изучения. Между событиями и процессами, влияющими на участников событий, иногда наблюдается сходство. Это неизбежно, поскольку многие из тех, кто гоняется за ураганами, делают это добровольно и с энтузиазмом. При этом одни делают это целенаправленно, другие просто оказываются в нужном месте в нужное время, третьи сталкиваются с торнадо вследствие неблагоприятных обстоятельств – такие люди попадают в центр урагана случайно, становятся свидетелями катастрофы или опять-таки просто оказываются не в том месте и не в то время.

Динамика торнадо и ее сложность заставляют задуматься о динамике вовлечения индивидов в террористическую организацию и выхода из последней. Все, что находится на пути у торнадо, так или иначе подвергается воздействию стихии, последствия которого могут быть самыми разными. Торнадо, как правило, поднимают в воздух предметы и конструкции и перемещают их куда угодно – и на совсем небольшие, и на гигантские расстояния. Национальный центр атмосферных исследований США сообщает, что бумагу торнадо обычно разбрасывают по площади радиусом более 160 км{642}. Если сравнить затянутые торнадо объекты с участниками террористического движения, можно сказать, что к терроризму ведет множество путей, что существуют разные категории террористов и что путь, мотивация и опыт разных людей могут сильно различаться. И терроризм, и торнадо привлекают людей. У каждого человека своя роль, свои ресурсы и свои ожидания от взаимодействия (на большом или близком расстоянии) с природным или социальным явлением. Динамика торнадо изначально характеризуется и мультифинальностью, и эквифинальностью. За то, где оказываются подвергшиеся воздействию объекты (или субъекты), и за то, каким образом они туда попадают, отвечают никому и ничему не подвластные могущественные силы. Естественно, ущерб от торнадо зависит не только от скорости ветра, но и от того, что именно этот ветер с собой несет. О терроризме можно сказать то же самое: одного вовлечения в террористическую деятельность недостаточно – ее участники должны уметь причинять ущерб. Примеры, приведенные в предыдущих главах, показывают, что от эффективности отдельных террористов может во многом зависеть эффективность даже самых богатых и преданных своему делу группировок.

Сравнения и аналогии полезны еще по одной причине, о которой было сказано выше. Речь идет о выявлении внешних ограничений научных исследований. Торнадо не появляется из ниоткуда. Он зарождается в мощном грозовом фронте, который, в свою очередь, развивается в определенных атмосферных условиях. Даже если мы выявим причины возникновения торнадо (например, сверхмногоячейковые грозы), это не поможет понять, как и почему смерчи привлекают людей. Точно так же понимание сложных причин, порождающих террористическое насилие, не поможет разобраться в том, как и почему люди участвуют в актах насильственного экстремизма. Я уже писал об этом, но подчеркну еще раз – это и не обязательно. Объяснения (или описания) того, как, почему, когда и где люди становятся террористами, отличаются от объяснений того, как, почему, когда и где возникают конфликты внутри определенных сообществ и между разными социальными группами. Может показаться, что эти ограничения свидетельствуют о том, что терроризм не может быть предметом междисциплинарных исследований, но это не так. Скорее признание указанных ограничений помогает прояснить роль (и границы) разных методов изучения терроризма. Я не сторонник ограничений там, где необходимы такие дисциплины, как психология или политология, – научная ценность исследований волнует меня гораздо меньше, чем потенциальные выгоды от выявления междисциплинарных границ (и релевантности). Бухана назвала современный насильственный экстремизм «коварной проблемой»{643}, которая настолько запутанна и сложна, что кажется неразрешимой. Бухана пишет: «Проблема воспринимается по-разному в разном контексте, определения подчас спорны или туманны. Границ нет, и поэтому нельзя сказать, где заканчивается проблема и начинается ее решение. Любое вмешательство в процессе исследования может вызвать непредвиденные последствия с точки зрения других взаимосвязанных проблем. Да и само существование проблемы порой вызывает сомнения»{644}. Хорошая модель терроризма, даже если это всего лишь удачная аналогия, должна учитывать сложность явления, а не игнорировать ее. Такая модель должна также учитывать границы доступного и четко определять, что именно и как можно объяснить.

Кто, как, когда и где?

В предыдущих главах мы неоднократно писали, что первоочередное внимание следует уделять точному и правильному описанию поведения террористов и их самих. Пытаться с наскока объяснить феномен терроризма – удел безрассудных. Политолог Маркус Кройцер утверждает, что в гуманитарных науках цель правильного описания – выяснить, «подобно журналистам, кого следует считать главными акторами; как они себя ведут; при каких обстоятельствах, когда и где действуют»{645}. На протяжении всей книги мы пытались понять, кто вступает на путь терроризма, что отличает поведение этих людей и как это проявляется в различных условиях и обстоятельствах. Согласно довольно распространенному мнению, личности террористического типа не существует, но в то же время нельзя сказать, что индивидуальные качества не имеют значения. Когда надвигается торнадо, большинство людей стремятся спастись от стихии. Некоторые прячутся. Любопытные осторожно выходят на улицу, чтобы воочию увидеть грозное природное явление, а некоторые спешат навстречу урагану, чтобы не просто наблюдать за ним, а ощутить его, стать его частью. Проблема в том, что изучение личностных характеристик не поможет понять (если это вообще возможно), почему образуются торнадо. В ходе исследований мы гораздо больше узнаем о том, почему некоторых людей торнадо так или иначе привлекает и почему одни хотят быть ближе к стихии, чем другие.

Можно пойти немного дальше. Те, кто изучают терроризм, вскоре начинают понимать, что существует множество моделей этого явления и они далеко не одинаковы. Каждая модель имеет свои ограничения. Как мы уже писали в предыдущих главах, психологи Кларк Макколи и София Москаленко предложили одну из самых популярных моделей радикализации, в рамках которой процесс представлен в виде пирамиды. В последующих работах эта модель включает в себя уже две пирамиды: одна описывает процесс радикализации от основания к вершине экстремального мышления, другая – от основания к вершине экстремальных действий. Психолог Рэнди Борум считает, что данная модель «может прояснить механизмы радикализации, а может и не прояснить; вместо нее можно использовать описание различных факторов, провоцирующих изучаемое явление или влияющих на него»{646}. Но это совсем не плохо. Борум, как и создатели модели, признает, что «не существует эмпирических доказательств того, что какой-либо из этих факторов станет достаточным условием участия в террористической деятельности»{647}. Джефф Викторофф обобщает: многочисленные объяснения феномена терроризма хотя и кажутся вполне убедительными, но требуют «более серьезных обоснований»{648}. Действительно, это верно в отношении многих признанных и широко используемых моделей, подкрепленных результатами анализа, который, по мнению Борума, представляется «субъективным и бессистемным»{649}. Прочитав подобные заявления, особенно в конце книги, можно подумать, что достичь прогресса в рассматриваемой области так и не удалось. Но это не совсем так. Исследования, результаты которых представлены в предыдущих главах, доказывают, что ученым, напротив, удалось сделать очень многое. Что касается критики, то она помогает выявить пробелы в знаниях и таким образом (теоретически) указывает возможные пути решения проблемы и помогает разработать дорожную карту для обеспечения эффективных связей между отдельными составляющими решения. Предлагая различные методики и решения, Викторофф указывает на главный недостаток ранних исследований – отсутствие контрольных групп и пренебрежение «проверенными методами психологической науки»{650}. По его мнению, устранение этих недостатков – важное условие дальнейшего прогресса, и я полностью с ним согласен. Макколи и Москаленко признают, что «при проведении большинства исследований терроризма ‹…› пока рано использовать формальное моделирование», позволяющее прогнозировать результаты{651}. Во всяком случае, такова ситуация на сегодняшний день. Даже в самых смелых исследованиях редко используются контрольные группы и задействованы всего лишь сотни испытуемых. Более осторожные подходы к пониманию терроризма, по мнению исследователя Тайлера Эванса и его коллег, напоминают скорее «упражнения в теоретизировании, а не объяснительный подход к проверке теории»{652}. Можно было бы предположить, что ученые пришли к консенсусу по поводу того, что представляет собой хорошая научная модель, но это не так. Хорошая модель как минимум делает сложную проблему более простой для понимания и запоминающейся. Конечно, это палка о двух концах. Можно до такой степени упростить проблему, что прекрасная аналогия или яркая метафора будут скорее вводить в заблуждение, чем способствовать пониманию. В основе хорошей модели обязательно должны лежать эмпирические данные. Кроме того, такую модель надо время от времени уточнять – и это тоже очень важно. Новые противоречивые данные по каждому конкретному вопросу могут в итоге настолько усложнить модель, что никакие аналогии и метафоры уже не помогут. И все-таки, возможно, это шаг в правильном направлении, если мы хотим получить точное описание изучаемого феномена. Хорошая модель, помимо всего прочего, должна помогать прогнозировать события. Кроме того, она (как и ее автор) должна уточнять и корректировать реалистичные ожидания тех, кто эту модель использует.

Сравнение терроризма с торнадо кажется довольно удачным, но я (пока) буду осторожен в оценках и не стану утверждать, что на основе этой аналогии можно построить эффективную модель. Четкое разграничение между моделями и метафорами часто отсутствует: аналогии и метафоры часто используются в качестве моделей (по крайней мере, их предлагается использовать именно так), и наоборот. Проводя аналогию между торнадо и терроризмом, я не пытаюсь объяснить феномен терроризма как таковой. Аналогия всего лишь показывает, что изучение динамики торнадо может пролить свет на важные свойства как собственно террористической деятельности, так и мотивации и поведения людей, участвующих в ней на разных уровнях. Цель сравнения – показать, что точки зрения и данные, представленные в этой книге, не объясняют феномен терроризма. Нет смысла его объяснять – по крайней мере, с точки зрения психологии. Использовать яркие метафоры и сравнивать терроризм с торнадо (и, возможно, наоборот) очень полезно, поскольку это помогает привлечь внимание к трем факторам. Перечислим их.

● Сложность индивидуальной динамики вовлечения в террористическую деятельность, участия в ней и отказа от нее. Признание разнообразия и сложности как собственно террористической деятельности, так и тех, кто в ней участвует, способствует пониманию того, почему разные террористы приходят к одной и той же конечной точке или совершенно разным конечным точкам.

● Важность времени и места с точки зрения экспозиции[41] и, как следствие, вовлечения в террористическую деятельность.

● Ограничения линии. Попытаться проследить динамику вовлечения в террористическую группировку, спирали приверженности, выхода из группировки и т. д. – еще не значит объяснить, как формируется феномен. Очерчивая границы возможного, мы не призываем к ограничениям – скорее выделяем то, на что стоит обратить внимание и на чем нам как наблюдателям следует сосредоточиться.

В конечном счете, чтобы понять механизм вовлечения в террористическую деятельность, следует понять, как индивидуальные особенности индивида (к примеру, его демографические характеристики, личностные качества и мотивы) связаны с динамикой групп или организаций, обусловленной социальными, политическими, историческими, идеологическими и культурными факторами, которые, в свою очередь, формируются, а в некоторых случаях и инициируются критически важными событиями или влиятельными фигурами. По сути, это и было целью исследований терроризма с точки зрения психологии на протяжении всей их полувековой истории. Подробно рассмотрев важнейшие теории и доказательства, имеющиеся в нашем распоряжении, Викторофф переходит к делу: «Почему ученым, изучающим поведение, до сих пор не удалось собрать убедительные аргументы в этой области?» Ответить на этот вопрос можно по-разному. Можно перечислить препятствия, мешающие практикам систематически собирать и сравнивать данные в средах с большим объемом данных, таких как места заключения. А можно, следуя совету Рэнди Борума, научиться задавать правильные вопросы{653}. Что ж, мы это сделали. Можно повышать качество собираемой информации, создавая базы точных и прозрачных данных. Мы сделали и это. Викторофф заключает: «Нужна новая модель, учитывающая множество действующих сил, достаточно хорошо описывающая реальность и свободная от противоречий, – иными словами, требуется единая теория, которая позволит анализировать терроризм на всех уровнях и объяснять примеры террористической деятельности»{654}. В обзоре литературы, выполненном в 2021 году (через 16 лет после исследования Виктороффа) психологом Анхелем Гомесом и его коллегами, указано, что многие модели, представленные ранее в научной литературе, помогают лучше понять факторы, способствующие вовлечению в терроризм, но не объясняют, как эти факторы влияют друг на друга{655}. Это легче сказать, чем сделать. Задача усложняется, поскольку нам предстоит еще много работать, чтобы подтвердить то, что уже известно. Мы не сможем добиться серьезных результатов, если не будем вкладывать значительные силы и средства в исследования, о которых я писал в предыдущей главе, ведь мы должны взять как можно больше интервью у преступников-террористов. Пришло время сделать это.

Надеюсь, когда-нибудь нам это удастся. А пока мы продолжаем бороться с проблемой, и главное сейчас – прийти к согласию относительно сложности терроризма как явления, причем согласию научно обоснованному, удовлетворяющему требованиям ученых, не подверженному критике и понятному для политиков. Регулярно появляющиеся мрачные, пессимистические прогнозы относительно ситуации с исследованиями феномена терроризма вновь и вновь не сбываются. Обзоры литературы, как и их авторы, доказывают, что для пессимизма нет оснований{656}. Напротив, в интервью, которые Джон Моррисон взял у 43 экспертов в области терроризма для своего подкаста «Поговорим о терроризме» (Talking Terror), ученые выразили оптимизм по поводу того, что нас ждет в будущем{657}. Исследования терроризма, возможно, переживают свой золотой век{658}. Да, нам предстоит пройти долгий путь, напоминает Моррисон, но я приведу здесь слова, которые приписывают Ван Гогу: великие достижения – это просто «результат нескольких мелких достижений»{659}.

Предлагая сравнивать терроризм с торнадо, я не пытаюсь привести еще одну яркую аналогию – многообещающую, но бесполезную. Преимущество этой аналогии заключается в том, что она наглядно показывает: проблему терроризма не следует считать особенной. Обращаясь к другим областям науки, я не выступаю за междисциплинарное мышление. Я лишь хочу использовать чужие идеи, чтобы творчески развивать свои. Я знаю, как опасно зацикливаться на стереотипных подходах и больше ценить те объяснения, которые моя дисциплина дать не может. Исследователи всегда рискуют использовать штампы и избитые фразы, преследуя собственные корыстные интересы, – как, впрочем, и террористы. Как же развивать психологический подход к изучению терроризма, не только привлекая больше психологов, но и учась мыслить по-новому? Не уверен, что ученые именно это имели в виду, когда призывали к междисциплинарным исследованиям, но для более серьезного изучения проблемы терроризма необходимо более четкое определение границ и понимание их важности и релевантности (то есть опять-таки поиск ответов на вопросы «Как?» и «Где?»). Вероятно, нам удалось бы быстрее достичь своего рода «дисциплинарного смирения» (представителей всех научных дисциплин), если бы мы договорились о том, на изучении каких аспектов рассматриваемого феномена следует сосредоточиться тем или иным дисциплинам. Мы, психологи, вряд ли сможем предсказать, где зародится торнадо, но у психологической науки по сравнению с большинством других дисциплин есть существенное преимущество – она позволяет узнать, как люди ведут себя, когда видят торнадо; почему и чем их привлекает это природное явление; почему они реагируют на него по-разному. Что же касается тех, кто осмеливается приблизиться к смерчу, то психология помогает понять, почему они почти (или совсем) не способны контролировать силу, с которой на них обрушивается ураган.

Выводы

Сегодня терроризм – далеко не одиночный торнадо. Мы становимся свидетелями быстрого формирования множества смерчей – переплетающихся друг с другом, образующихся в самых неожиданных местах и причиняющих гораздо больший ущерб, чем можно было бы себе представить. Торнадо подхватывают мужчин, женщин и детей. Одних стихия лишь слегка задевает, других подхватывает и уносит, и они оказываются далеко от родного дома. Отдельные жертвы стихии выживают, но большинство гибнут. Одних смерч убил рядом с их домом. Эти люди не охотились за ним и не искали его. Торнадо застал их на пороге собственного дома. Возможно, дом был недостаточно прочен и поэтому не защитил их, и смерч подхватил их и унес. Другие специально приезжают издалека, чтобы увидеть торнадо вблизи и на собственном опыте ощутить его мощь и разрушительную силу. Они готовы рисковать, хотя знают, что вихрь затянет их, а потом выбросит и они, скорее всего, разобьются насмерть. Те, кто выжил, возвращаются и снова ищут торнадо. А кто такие профессиональные иностранные боевики, если не фанатичные охотники за ураганами? Вот уже полвека мы пытаемся понять, что отличает немногих избранных, гоняющихся за грозной стихией. Но поиск ответа на вопрос, почему они это делают, вряд ли поможет понять, почему возникают смерчи. Возможно, после всего, что уже было сказано и сделано, этого не следует бояться. Не надо пытаться объяснить абсолютно всё – тем более что сделать это в одиночку невозможно. Психология в настоящее время не может, и вряд ли когда-нибудь сможет, объяснить феномен терроризма. Те из нас, кого интересуют охотники за ураганами, должны решить другую задачу: описать, понять и объяснить, как, почему, где и когда немногие избранные готовы рисковать жизнью, чтобы на несколько мгновений стать частью чего-то более мощного и страшного, чем им кажется, – и они гоняются за стихией до тех пор, пока не становится слишком поздно. Если мы сможем это сделать, у нас будет гораздо больше возможностей применить полученные знания на практике. Сейчас наша цель – описание явления. По сути, речь по-прежнему идет об ответах на вопросы «Кто?», «Как?», «Где?» и «Когда?», и «ответы на эти вопросы дают материал для построения теорий и объяснений»{660}. Как и торнадо, терроризм непредсказуем. Его последствия отчасти зависят от того, что мы предпринимаем для минимизации его влияния на нас. Но зачастую мы бездействуем до тех пор, пока не станет слишком поздно. Тогда мы приходим в себя, подсчитываем потери, оплакиваем погибших и восстанавливаем разрушенное. Простых ответов не существует, но кое-что мы можем сделать. Мы можем научиться замечать предупреждающие знаки. Можем предотвратить теракт. Можем лучше защититься. Можем проинформировать общественность об опасности.

Как бы нам ни хотелось поскорее найти решение проблемы, научные исследования требуют времени. В любой области человеческой деятельности могут понадобиться годы работы и много усилий, чтобы понять то, что задним числом будет казаться очевидным. Кто сегодня сомневается в том, что между курением и раком легких существует прямая связь? Тем не менее изучение этого вопроса продолжалось несколько десятилетий и включало масштабные систематические исследования. Были задействованы сотни тысяч (даже миллионов) испытуемых, а ученые трудились изо всех сил, чтобы найти ответы на важные вопросы. Пробелы в исследованиях терроризма, указанные и мной, и многими другими специалистами, когда-нибудь будут ликвидированы. А пока нас ждут многообещающие исследования. Ученые уже приступили к лабораторным экспериментам, которые помогут получить ответы на интересующие нас вопросы. Как считает специалист в области коммуникаций и эксперт по терроризму Курт Брэддок, перед нами «море возможностей»{661}. На фоне всего этого исследователи сегодня сталкиваются с новыми серьезными проблемами, которые, если их не решить, будут препятствовать дальнейшему прогрессу. Мы живем в эпоху тотального неверия, а также недоверия к доказательствам, экспертным знаниям и государственным институтам и, кроме того, задыхаемся под лавиной дезинформации, – во всяком случае, в Соединенных Штатах это уже привело к кризису системы здравоохранения. Ученые будут сталкиваться с новыми препятствиями не только в ходе исследований, но и при их интерпретации и донесении до общественности, и их доводы не всегда будут восприниматься с пониманием.

На страницах этой книги я перечислил множество проблем, сопутствующих изучению террористов. Хочу закончить на оптимистичной ноте. Вспоминая о 25 годах, которые я посвятил изучению феномена терроризма, не могу не отметить, как далеко зашел прогресс. У ученых уже давно вошло в привычку сетовать на трудности, возникающие в процессе работы, и вечно сокрушаться из-за неполноты данных, дефицита финансирования, нехватки специалистов, слабой поддержки со стороны государства и т. д. Хватит сетовать! Сегодня нам грех жаловаться. За последние два десятилетия масштаб исследований в области терроризма, объем финансирования и других ресурсов, а также количество экспертов намного выросли. Думаю, те из нас, кто занимается этой проблемой довольно долго, вряд ли смогли бы предсказать устойчивый рост, масштаб, а главное – высокий уровень современных исследований. Качество доказательств – как уже полученных учеными, так и теми, которые исследователи получают в настоящее время, – сейчас выше, чем когда-либо. Следствием этого является повышение стандартов работы, ожидаемых и требуемых от исследователей. Ученые стали гораздо охотнее делиться своими предположениями, методами и данными. Это свидетельствует о готовности сделать информацию общедоступной. Обсуждение профессиональных вопросов стало гораздо более конкретным и содержательным – в частности, ученые подчеркивают важность соблюдения этических норм при исследовании терроризма, а также стараются разработать методы защиты от опасностей, связанных с проведением таких исследований. Ничего подобного раньше не было.

Несколько лет назад я прочитал статью исследователя терроризма Барта Шурмана, в которой он, как и я когда-то, размышляет о тенденциях в области изучения феномена. Шурман сетовал, что в течение долгого времени эта область была, по его выражению, «событийно ориентированной», то есть исследования, как правило, следовали за текущими событиями и кризисами{662}. Этого, наверное, следует ожидать при изучении терроризма. Каждый крупный теракт, такой как события 11 сентября 2001 года, или последующая волна терроризма будет привлекать особое внимание к проблеме, ставшей злободневной. Опять же, почему мы должны ожидать чего-то другого? Недостаток такого подхода (на который Шурман указывает в своем обзоре) заключается в том, что мы зацикливаемся на сегодняшних проблемах и не замечаем того, что ждет нас «прямо за горизонтом»{663}. Эта же тенденция имеет место и в области финансирования исследований терроризма. Спонсоры, как правило, охотнее поддерживают наиболее актуальные (по их мнению) исследования, чем те, которые (по мнению специалистов по терроризму) помогут предотвратить проблемы в будущем. В итоге мы можем оказаться неготовыми к грядущим вызовам.

Тем не менее во всем и повсюду уже видны признаки прогресса в исследовании терроризма. На страницах этой книги особое внимание я уделял изучению террористов. Это позволяло мне делиться своими размышлениями о психологических исследованиях терроризма. Уолтер Райх, чья книга «Истоки терроризма» (Origins of Terrorism), вышедшая в 1990 году, внесла огромный вклад в исследование феномена с точки зрения психологии, предупреждал: психологи нередко убеждают себя, что их дисциплина имеет ряд преимуществ по сравнению с другими{664}. Тем не менее спустя 30 лет после выхода книги ирландские психологи Орла Линч и Кармел Джойс в критическом обзоре работ, посвященных изучению террористов, пришли к выводу, что большинство таких работ «являются плодом имитации бурной деятельности и их результаты были бы легко оспорены и даже опровергнуты, если бы их попытались опубликовать в серьезных психологических журналах»{665}. Терроризм существует гораздо дольше, чем психологическая наука, но психология стремительно наверстывает упущенное. В 2017 году мне довелось редактировать специальный выпуск журнала American Psychologist – официального рецензируемого журнала Американской психологической ассоциации. Вместе с коллегой Нилом Шортлендом мы собрали самые интересные, последние на тот период, исследования о терроризме, чтобы продемонстрировать не только то, что уже сделано, но и возможности, открывающиеся перед учеными. Подобные масштабные обзоры были сделаны и в области других дисциплин{666}. Вспомним, что писали криминологи Скотт Декер и Дэвид Пируз: серьезный анализ исследований бандитских группировок за последние 100 лет поможет в изучении терроризма{667}. Исследователи отмечают, что вопросы, затрагивающие групповые структуры, маргинализацию, взаимодействие членов группы и выход из роли, на основе данных членов бандитских группировок изучаются масштабно и давно. Криминологи также признают, что, хотя специалисты исследуют банды уже долгое время, эксперты до сих пор не пришли к «полному и окончательному консенсусу»{668}. Они считают, что прорыв в исследовании банд произошел, когда ученым удалось объединить несколько методик и начать работать с несколькими источниками данных, что позволило использовать так называемую триангуляцию, то есть (в терминах Декера и Пируза) «описание группы с нескольких точек зрения и более тщательный анализ надежности и валидности информации»{669}. С этим утверждением соглашаются и другие криминологи{670}. Повторюсь: вполне возможно, мы поймем, что важнее узнать, кто становится террористом и какой тип террористической деятельности этот человек выбирает, чем рассуждать о терроризме и террористах как об абстрактных категориях, скрывающихся за этими ярлыками. При этом более широкий взгляд на проблему позволил бы нам узнать, к примеру, станет ли для террориста участие в том или ином виде террористической деятельности ступенькой к чему-то более серьезному{671}.

Я завершаю эту книгу словами профессора Дэвида Кларка – психолога, который преподает в Ноттингемском университете в Англии: «Изучать логичное, упорядоченное и зачастую тривиальное поведение относительно легко. Более того, относительно легко работать над серьезными проблемами, разглагольствуя ни о чем и не стремясь представить убедительные результаты. Но надо быть умнее и пытаться, как говорится, брать лучшее из двух миров, то есть проводить тщательные и убедительные исследования масштабных реальных проблем, которые зачастую кажутся лишенными логики, неупорядоченными и с трудом поддающимися исследованию»{672}. Для ученых, занимающихся проблемой терроризма, это по-настоящему серьезная и достойная задача, не так ли?

Благодарности

Эта книга – плод сотрудничества со множеством людей, которые помогали мне в работе. Огромное значение имели поддержка и знания Макса Тейлора. Благодарю моих коллег из Университета штата Джорджия, в том числе Гейба Куперминка, Катарину Мередит, Тони Лемье, Кэрол Уинклер и Шамиеку Шайн. Я благодарен за настоящую дружбу и поддержку Барри Кофлану, Джо Рейнкемайеру, Луизе Пигман, Курту Брэддоку, Мику Уильямсу, Грэму Стивену, Линну и Ионе Питтс, Брайану Свордсу, Кэтрин Перкинс, Дарину Шнуру, Нейту Энтони и команде Вествью. Когда я нуждался в передышке, Дэн Пайпер и братья Рейнкемайер вытаскивали меня в самые удивительные места. Ребята, вы никогда не сделаете из меня настоящего рыбака, но спасибо за ваши усилия. В книге я ссылаюсь на опубликованные исследования, проведенные совместно с десятками коллег. Благодарю Макса Тейлора, Курта Брэддока, Пола Гилла, Джона Моррисона, Мэри Бет Алтье, Эмму Леонард Бойл, Дэниела Келера, Гэри Лафри, Ларри Рубина, Тора Бьорго, Дипака Гупте, Орлу Линч, Майкла Бойла, Стевана Вайна, Челси Деймон, Хайди Эллис, Саида Абди, Рона Шутена, Барта Шурмана, Нила Шортленда, Катерину Папатеодору, Катарину Мередит, Майкла Кенни, Джесс Мортон, Мика Уильямса, Джессику Стерн, Эмили Корнер, Джеймса Сильвера, Шона Уолшу, Сюзетт Аббашиано, Билла Эванса, Сэма Хантера, Дж. М. Бергера, Ари Фодемана, Дэниела Снука, Эндрю Силка, Дональда Холбрука, Скотта Кляйнманна, Джейми Халила, Мартину Цойтен и Ноэми Бухана.

Грэм Вуд помог проработать некоторые идеи, касающиеся «Исламского государства». Марку Фэллону я благодарен за то, что он поделился со мной своим исследовательским опытом. Эшли Пауэрс предоставила мне материалы о Джоне Уокере Линде. Мишель Гроссман помогла получить доступ к платформе программы AVERT для проверки некоторых идей, представленных в набросках книги. Прашанса Диксон и Приям Джоши помогали отбирать источники информации и формировать примечания. Ким Локк щедро поделился со мной ключевыми необходимыми материалами. Джон Уайман, Мэтт Коллиер, Монд Мугия и другие сотрудники отдела поведенческого анализа ФБР (работавшие там ранее и работающие в настоящее время) позволили ознакомиться с их опытом в этой области и предоставили возможность апробировать новые идеи. Очень полезны были советы Эммы Барретт, Рика Лего, Джона Пикарелли, Аджмала Азиза, Росса Оуэнса и Майкла Брауна. Я благодарен моему редактору Кейлин Кобб, Моник Брионес из издательства Columbia University Press, а также двум анонимным рецензентам, прочитавшим черновик рукописи и сделавшим ценные замечания.

Я не смог бы написать эту книгу без неустанной поддержки моей семьи. Джей, Лхоцзе и Нуптсе помогают уже самим фактом своего существования. Что касается Бо, благослови его Господь, то и он старается помогать изо всех сил. А вот Крис помогает даже больше, чем ей кажется.