Психология террориста: Почему люди начинают убивать ради идеи

В своем блестящем обзоре психологической литературы о террористах Викторофф признает, что террористы могут быть «очень разнообразны в психологическом отношении. Какими бы ни были заявленные цели и группа идентичности террориста, его, как и каждого из нас, мотивирует комплекс личных психосоциальных переживаний и характерных черт»{324}. Викторофф полагает, что террористов отличают четыре черты.

● Высокая аффективная валентность[21] (способность к восприятию чего-либо как хорошего или плохого) в отношении идеологии.

● Личная заинтересованность – например, острое переживание угнетения, унижения или преследования; ярко выраженная потребность в идентичности; желание славы или мести или стремление к выражению внутренней агрессии (в отличие от подавляющего большинства тех, кого отличает ярко выраженная аффективная валентность).

● Пониженная когнитивная гибкость, пониженная терпимость к двусмысленности и повышенная склонность к ошибкам атрибуции (предвзятости мышления, когда, к примеру, для объяснения собственного поведения используют одни критерии, а для поведения окружающих – другие).

● Способность подавлять как врожденные, так и усвоенные моральные ограничения, направленные против причинения вреда невинным жертвам, под воздействием врожденных или приобретенных факторов, индивидуальных или групповых сил – возможно, под влиянием вышеуказанных черт{325}.

Викторофф рассматривает эти черты в качестве возможного предмета будущих исследований. В свою очередь, Рэнди Борум обобщил несколько теоретических подходов в контексте имеющихся данных о терроризме и пришел к выводу, что большинство моделей насильственного экстремизма складываются под влиянием трех факторов:

● развитие антипатии по отношению к целевой группе;

● поиск оправданий и наделение себя правом на совершение насильственных действий;

● устранение социальных и психологических барьеров, которые могли бы препятствовать насильственным действиям{326}.

Важно уметь идентифицировать эти факторы. Порой бывает трудно понять, как они связаны друг с другом, но это уже другая задача. Викторофф тщательно подбирает слова – и правильно делает. Если мы говорим о том, что вышеперечисленные черты характеризуют террориста, это еще не значит, что мы можем точно определить, присущи ли они потенциальным новобранцам изначально, или же их следует считать продуктом приобретенного опыта. Для понимания мотивации, сложившегося к настоящему времени, это означает следующее. С одной стороны, наших знаний еще недостаточно, чтобы сформулировать удовлетворительные ответы на актуальные вопросы, и в ближайшем будущем ситуация вряд ли изменится. С другой стороны, возникает вопрос: если бы у нас были более точные данные, удалось ли бы нам лучше объяснить неясные и запутанные процессы, связанные с мотивацией? Возможно. Мы просто не можем каждый раз, сталкиваясь с очередной проблемой, прикрываться фразой: «Необходимы дополнительные исследования».

И все же даже самому ревностному исследователю терроризма непросто предложить всеобъемлющий обзор работ на тему мотивации. Самые серьезные обзоры по-прежнему страдают тем, что Корнер и ее коллеги называют предвзятостью и неполнотой{327}. Возможно, было бы лучше рассмотреть другие вопросы, на которые мы могли бы ответить, продолжая наше долгое исследовательское путешествие. Впрочем, это можно рассматривать как очередную отговорку. Нельзя постоянно твердить, что все очень сложно, и ждать, что читатели воспримут это без возражений. На определенном уровне мотивация, конечно, имеет значение: важно идентифицировать различные факторы, стимулирующие радикализацию, а затем превращающие ее в действие. Выявляя эти факторы, мы начинаем осознавать, какую роль во всем этом играют обиды. Мы обращаем внимание на то, как эти обиды возникают и культивируются. Необходимо понять, почему и как определенные группировки привлекают потенциальных новобранцев, поскольку это имеет большое значение для профилактических мероприятий. Эти знания могут быть использованы для снижения привлекательности терроризма и информирования общества о стратегиях, используемых террористическими группировками для радикализации и вербовки. Таким образом, понимание мотивации имеет значение в самом прямом смысле. Бьорн Илер, норвежский борец за мир, выживший во время массового расстрела, устроенного Андерсом Брейвиком в 2011 году, говорит об этом так: «Хотя это в принципе иррационально и понять нечто настолько бессмысленное просто невозможно, все равно важно разобраться в том, почему преступник сделал то, что он сделал, и оправдал преступление перед самим собой, даже если я знаю, что для большинства это не имеет никакого значения»{328}. Эти факторы играют важную роль в политическом контексте, имеющем отношение к постановке стратегических целей и распределению ресурсов. Они пригодятся в контексте судебного расследования для решения таких вопросов, как ликвидация террористической сети, планирование и проведение допросов, а также обнуление или снижение привлекательности террористической деятельности. Например, социологическое исследование Бли, посвященное воинствующим правым расистам, выявило некоторые интересные различия между входящими в группировку мужчинами и женщинами. В отличие от «самолюбования», которое присутствует в рассказах мужчин о своей деятельности, женщины описывают участие в последней «как тяжкое бремя, ответственный шаг, вынужденное обязательство»{329}. Некоторые члены группировки признавались, что именно обременительная ответственность стала главной причиной, по которой они не призывали других присоединиться к движению (что резко контрастирует с рассказами некоторых джихадистов, приведенных в предыдущих главах){330}. Информация о подобных проблемах и их влиянии на радикализацию и вербовку способна, как только что было показано, несколько умерить энтузиазм у тех, кто поначалу стремился вступить в ряды террористов. Мы можем как минимум согласиться с тем, что расшифровка мотивации (по крайней мере, как представляется в настоящее время) напрямую зависит от ее интерпретации. В данном случае уместно воспользоваться советом Стивена Кинга и не тратить время на «чтение между строк и поиски сквозной линии. Здесь нет линий – только фотоснимки, и большинство из них размыты»{331}. Исследования терроризма с позиций психологии ведутся уже полвека, но до сих пор даже самые подробные работы на эту тему позволяют понять мотивацию террористов лишь отчасти. Общие дескрипторы мотивации (например, используемые для описания идеологически мотивированного действия), как ни странно, гораздо лучше подходят для этой цели, чем более сложные или тщательно продуманные описания, которые почти не имеют отношения к реальности и не приносят никакой пользы.

Но существует и более радикальный вариант действий. Мы могли бы полностью отказаться от изучения мотивации или, по крайней мере, уделять ему меньше внимания. Этот вариант может показаться весьма сомнительным, если не безответственным, поэтому в качестве информации к размышлению я открою вам неприятную правду. Даже если бы мы пришли к единому мнению относительно того, что конкретно мотивирует отдельно взятого террориста (в том числе если речь идет о громких судебных делах, в материалах которых можно черпать информацию), понимание мотивации вовсе не означает, что нам удастся предсказать, кто будет вовлечен в террористическую деятельность (или, если выражаться точнее, почему на этот путь вступают очень немногие). То, что сами террористы говорят о мотивации, и наше мнение как наблюдателей о том, что их мотивирует, – все это выходит за рамки их или наших представлений, и именно поэтому озабоченность так называемыми структурными факторами (внешними условиями), порождающими терроризм, не помогает решить проблемы, которые мы здесь рассматриваем. Праведный гнев, вызванный несправедливостью, притеснением, внешней политикой, – широко распространенная и абсолютно оправданная реакция на несовершенство этого мира. В этом смысле радикализация – действительно нормальная, здоровая и справедливая реакция на несправедливость и неравенство. На самом деле это рациональное и правильное стремление – захотеть что-то сделать, почувствовать необходимость действовать, а не просто болтать о проблемах. Тем не менее мысли и эмоции – далеко не то же самое, что попытки защищать ущемляемое сообщество с оружием в руках, не говоря уже об убийстве невинных людей во имя высокой цели. Предсказать, кто конкретно будет вовлечен в террористическую деятельность, – задача невыполнимая. Мы не сможем ее решить. Наверное, следует сказать, что эта задача не имеет решения. Мы, ученые, можем спорить о едва уловимых различиях между, скажем, более полными или неполными описаниями процессов, но, чтобы получить реальные результаты, лучше было бы признать, что наши возможности ограниченны, а не ходить вокруг да около в поисках ответов, которых, возможно, мы никогда не получим.

Более того, изучая мотивацию, мы можем в итоге найти объяснение, которое удовлетворит нас на какое-то непродолжительное время, – в отличие от глубокого понимания, основанного на доказательствах. Но все сказанное еще не означает, что исследование мотивации террористов – бессмысленное занятие. Изучение мотивации возможно только в том случае, если мы задаем более правильные, более точные вопросы. Предсказать, кто будет вовлечен в терроризм, скорее всего, невозможно, но можно узнать, как к нему приходят, какие пути приводят к экстремизму, как работают вербовщики, как террористы совершают теракты и что они при этом испытывают. Эти вопросы, если мы ответим на них правильно, позволят получить ценные практические знания. В долгосрочной перспективе эти знания будут иметь большое значение для политики и практики борьбы с терроризмом{332}. Судебные психиатры Джеймс Нолл и Рональд Пайс, в частности, утверждают, что выявление мотива важно только в конкретном контексте. Критикуя реакцию властей на массовые расстрелы, они осуждают так называемую «ритуальную охоту за ‹…› мотивами».

[Эти] упражнения не более чем бесплодные спекуляции, пустая трата ресурсов. Когда поиски мотивов ведут СМИ, им почти всегда не хватает данных, чтобы получить осмысленный результат. Более того, в ходе этих упражнений редко удается отыскать какую-либо полезную или действительно важную информацию, которая помогла бы снизить вероятность массовых расстрелов в будущем. В итоге мы почти всегда узнаём немногим больше того, что и так знаем уже много лет: преступники, совершающие массовые убийства, – это, как правило (хотя и не всегда), злобные, чем-то или кем-то обиженные, эмоционально нестабильные или социально изолированные люди, желающие отплатить за свои обиды или отомстить за предполагаемое оскорбление, отказ или унижение{333}.

Профиль массового убийцы, представленный судебными психиатрами, напоминает профиль террориста – на первый взгляд подробный и универсальный, но на самом деле недостаточно конкретный, чтобы преступника можно было отличить от законопослушного гражданина. Понятие «мотив» для Нолла и Пайса имеет гораздо большее значение в контексте уголовного права. Они считают, что лучше сосредоточить внимание на определенных предупреждающих знаках и придумать, как уведомлять о них соответствующие органы{334}. Авторы опираются на отчеты ФБР о массовых убийцах, рекомендующие отмечать подозрительное поведение, предшествующее нападению, – такое, как, например, угрозы. Если эти сведения вовремя передать в соответствующие инстанции, можно предупредить общественность об опасности. Кроме того, впоследствии о таком поведении будет сообщено властям. Возможно, в этом есть смысл. Национальный центр оценки угроз при Секретной службе США проанализировал 41 случай насилия в школах за период с 2008 по 2017 год{335}. Общий профиль нападавших школьников составить не удалось. Не был сформирован и более или менее достоверный профиль, с помощью которого можно было бы предсказать, в какой именно школе может произойти нападение на учащихся. Однако, в отличие от упоминавшейся выше работы Пола Гилла о террористах-одиночках, в ходе анализа экспертам удалось обнаружить в поведении школьников до нападения определенные закономерности, которые можно использовать для выявления потенциальных преступников и предотвращения подобных случаев. Нападавшие школьники, как правило, были обижены на одноклассников или школьный персонал, дома у них было огнестрельное оружие и свободный доступ к нему, а в анамнезе значились психологические или поведенческие проблемы. В личных делах нападавших были зафиксированы неоднократные дисциплинарные взыскания, к тому же они были зациклены на насилии и экстремизме, и причины таких предпочтений были неясны{336}. Специалисты из Национального центра оценки угроз также отметили, что незадолго до нападения поведение каждого из этих школьников вызывало беспокойство, и большинство из них так или иначе давали знать окружающим о своих намерениях{337}. Вооружившись этими знаниями, мы сможем вовремя информировать людей и научим их выявлять потенциальных экстремистов в нормальных, повседневных условиях. Психологи Рэнди Борум и Терри Паттерсон подчеркивают, что внимательные наблюдатели способны в итоге предотвратить нападение{338}. Кроме того, как и Гилл, получивший поразительные результаты, аспирантка Айка Алтей и ее коллеги из Ратгерского университета, анализируя судебные дела террористов-одиночек, обнаружили, что «большинство террористов раскрывают свои намерения, когда подготовка к теракту близится к завершению»{339}.

Выводы

Неспособность составить четкий и внятный профиль террориста не следует считать свидетельством безрезультатности всей проделанной исследовательской работы. Эта неудача, по сути, и есть результат. Аналогично неспособность прийти к согласию по поводу точного «химического состава» мотивации террористов не означает, что последняя не играет никакой роли и все наши усилия, направленные на ее изучение и объяснение, бессмысленны. Однако поиск мотивации террориста подчиняется той же логике, что и создание профиля террориста. Даже если мы получим то, что, как полагаем, нам нужно (например, более качественные данные), все равно наши возможности будут ограниченны, пока мы не научимся задавать более конкретные и целенаправленные вопросы. Только в этом случае мы сможем приблизиться к конечной цели наших исследований – научиться предотвращать и пресекать теракты, вместо того чтобы вести дискуссии общего характера о мотивации – по общему признанию, весьма туманной. Я не предлагаю отказаться от поиска мотивов террористов, но мне бы хотелось, чтобы мы более ясно представляли себе, что делаем и какое значение имеют наши действия.

Вот уже много лет исследователи пытаются разграничивать различные виды терроризма путем их категоризации. Это помогает выяснить, чего хотят разные группировки, то есть понять их мотивацию. ФБР, например, относит теракты, совершаемые противниками абортов и защитниками окружающей среды, насилие на расовой и этнической почве, а также «анархизм и антиправительственный экстремизм» к категории внутреннего терроризма{340}. Изучение террористов в рамках этой категории поможет получить информацию о целях группировки, но вряд ли прояснит индивидуальную мотивацию одного отдельно взятого террориста. Даже если мы назовем террористическую группировку «джихадистской», то все равно не получим ответа на вопрос, почему молодые люди хлынули в Сирию или Афганистан; выражение «совершить джихад» ничего не объясняет. Можно предположить, что каждый из этих «туристов» разделяет по крайней мере некоторые ценности определенной террористической группировки и что он мечтает о том, чтобы строго соблюдались законы шариата; но это ничего не говорит о том, почему этот человек покинул свой дом и присоединился к группировке, о которой он, возможно, мало что знает. Типология не всегда хорошо работает на индивидуальном уровне и, к несчастью для ученых, не слишком информативна. Мы должны понять, как террористы формируют представление о собственной мотивации, то есть что они говорят о своих действиях и стратегиях, чтобы нормализовать их и рационально объяснить себе и окружающим, почему делают то, что делают или уже сделали.

Итак, почему они это делают? Ответить на этот вопрос трудно. Но сделать это очень важно: получив ответ и осмыслив его, мы сможем понять, в каком направлении двигаться в поисках решения проблемы. Как ни странно, террористы не делают тайны из мотивации. Они не стесняясь рассказывают, почему делают то, что делают. Мы можем проверить, подтвердить и вычислить все названные ими причины их выбора. Имеет место сочетание факторов, важных и не очень: человек видит, что вокруг царит несправедливость, – и в его стране, и в других странах, и в его собственной жизни, и в жизни угнетенных, обездоленных и бесправных. Сталкиваясь с несправедливостью, мы либо боремся с ней, либо нет. Те, кто выбирает терроризм, чувствуют, что обязаны не только говорить, но и действовать. Они рассматривают насилие как оправданную реакцию на действия угнетателей. Они обнаруживают, что и другие разделяют их взгляды (или помогают рационализировать последние). Одни новобранцы впервые открывают в себе склонность к терроризму, когда знакомятся с идеологией, не только помогающей понять окружающий мир, но и заставляющей почувствовать, что их эмоции, праведный гнев и возмущение вопиющей несправедливостью, которую они видят повсюду, дают им право сделать еще один шаг вперед. Другие попадают под влияние идеологии, уже вступив в ряды террористов по своей воле или под влиянием вербовщиков, – в этом случае идеология становится клеем, связывающим новобранцев с их группировкой, миссией и новообретенной целью. Кроме того, есть много личных причин, о которых большинство террористов предпочитают не говорить. Новобранцы оправдывают свое участие в террористической деятельности тем, что служат делу, которое важнее их собственной жизни, и исполняют долг, которым гордятся и к исполнению которого стремятся. По большому счету новобранцы вступают на путь терроризма, потому что верят, что их ждет лучшая жизнь. Они верят, что новая роль поможет им достичь большего, а в группировке они найдут единомышленников, с которыми можно будет воплотить мечты в жизнь.

Специалист по джихадизму Аарон Зелин в своем блестящем исследовании тунисских иностранных боевиков предупреждает, что «комментатора, который пытается показать, что мобилизация джихадистов вызвана только одной конкретной причиной, не следует принимать всерьез»{341}. Несмотря на множество факторов, играющих в этих процессах немаловажную роль, радикализация и мобилизация на действие – этапы личного пути. Мы придаем большое значение тому, насколько широко может распространяться влияние этих факторов, поскольку знаем о событиях и эмоциях, которые этим влиянием управляют, – сталкиваясь с несправедливостью, мы нередко думаем и чувствуем то же, что и террористы. Но вербовка может основываться на глубоко личных причинах, и некоторые террористические группировки достигли больших успехов в вербовке, потому что признают ценность индивидуального подхода к каждому новобранцу. Главная ошибка, которую мы совершаем при изучении радикализации, заключается в том, что мы зацикливаемся на качествах новобранцев вместо того, чтобы рассматривать процессы, которые привели их в группировку, или каналы, по которым осуществлялась вербовка. Вербовщики, как правило, имеют в своем арсенале множество инструментов. Они будут использовать все: от романтики приключений до самопожертвования во имя благородной цели или личного искупления. Перед всеми вербовщиками стоит одна и та же задача: сподвигнуть кандидата в террористы на определенные действия. И они делают для этого все возможное – даже если приходится убеждать новобранцев, что они сами заинтересованы в том, чтобы совершить требуемые действия.

Как мы узнали из этой и предыдущей глав, новобранцы (если рассматривать, к примеру, только «Исламское государство») очень разные. Одни религиозны, другие нет. Одни готовы ехать в Сирию или Ирак, чтобы принять участие в боевых действиях, другие предпочитают жить в уединении и спокойствии. Среди новобранцев есть и женщины, и мужчины. Большинство из них молоды, впечатлительны и жаждут острых ощущений любого рода. Им, как правило, чуть больше 20 лет (хотя некоторым на момент ареста исполнилось 34 года). У них разное происхождение. Многие из них чувствуют себя дома не в своей тарелке. Они находятся на том этапе, когда человек пытается найти свое место в мире. Они признаются, что испытывают внутренний конфликт и пытаются с ним бороться – к примеру, стараются примирить внутри себя ценности Запада и мусульманского Востока. Мы не знаем, действительно ли они так себя ощущают или просто научились так мыслить под воздействием пропаганды «Исламского государства».

Что вербовщики ищут в потенциальных кандидатах в террористы? Набожность, благочестие? Готовность пожертвовать собой ради высокой цели? Определенные навыки? Вряд ли новобранцев выбирают только за их убеждения и принципы. Бытует мнение, что в экстремистских организациях полно параноиков. Члены группировок опасаются, что в их ряды проникнут шпионы, к тому же дает о себе знать усталость от каждодневной рутины – у вербовщиков просто нет ни времени, ни желания возиться с теми, кто, несмотря на благие намерения, может оказаться, мягко говоря, неподходящим кандидатом. Кроме того, не стоит забывать, что в большинстве группировок имеет место и мелкое соперничество, и зависть, и нерешительность, и недоверие. Научиться говорить красивые слова сможет любой новобранец, но выйдет ли из него эффективный террорист? Об этом вербовщик может только гадать, если у него недостаточно опыта в подборе кандидатов. Писатель и бывший специальный агент ФБР Томас Штренц изучил множество громких терактов (а также попыток терактов), совершавшихся в 1980-х годах, главным образом в аэропортах. Он был удивлен плохой подготовкой исполнителей: «У меня сложилось впечатление, что командиры думали, что посылали на задания команды настоящих террористов-смертников, – по крайней мере, им казалось, что исполнители терактов достаточно хорошо подготовлены для выполнения поставленных перед ними задач. Но перед лицом смертельной опасности все боевые качества членов группировки, включая специальные навыки, дисциплину и самоотверженность, рассеивались как дым»{342}. О характере, масштабах деятельности и эффективности вербовщиков известно совсем немного, и поэтому наши знания о том, как на самом деле происходит вербовка, довольно ограниченны. Информация, полученная из конфискованных личных дел участников движения «Исламское государство», позволяет с уверенностью утверждать, что вербовщики группировки использовали эту картотеку для своеобразного «поиска талантов», – по сути, они выявляли новобранцев, имеющих определенные навыки, которые можно было бы применить для решения конкретных задач{343}. Однако в разных когортах это почти всегда приводит к разным результатам. Изучая дела о терактах в Великобритании, исследователь Дональд Холбрук обнаружил, что новобранцы, которые все больше вовлекались в террористическую деятельность и в связи с этим собирали экстремистские материалы, «приступали к этапу планирования теракта без предварительного поиска специального контента по изготовлению бомб, огнестрельного оружия или других инструкций или рекомендаций, имеющих отношение к участию в террористической деятельности»{344}.

Как мы уже писали в главе 1, терроризм отличается от других форм насилия тем, что у него есть идеологическое измерение. Но это не значит, что так называемые личные мотивы не имеют значения. Речь идет о том, что за террористической деятельностью всегда стоит нечто большее. Мы нередко преувеличиваем роль идеологии и полагаем, что она поможет разгадать мотивацию террористов. Порой так и происходит, но чаще всего идеология не проясняет мотивацию, а просто маскирует те факторы, которые в реальности способствуют вовлечению новобранцев в террористическую деятельность. Террористы рационализируют, реабилитируют и узаконивают свою деятельность различными способами. Они считают, что их жестокость необходима, поскольку это единственный способ добиться долгожданных перемен. Имеет место и оборонительная позиция – террористам кажется, что они действуют во имя всеобщего блага. Важна и срочность – они считают, что надо действовать, и действовать как можно скорее, иначе враг станет таким могущественным, что его уже не удастся победить. Главный вопрос, связанный с радикализацией, заключается в следующем: приводит ли (и как именно приводит, когда и где) радикальное мышление к радикальным действиям? Мы должны как минимум отличать радикализацию от мобилизации (то есть образ мыслей от образа действия), потому что большинство радикалов никогда в жизни не будут совершать теракты.

Изучая мотивацию террористов и анализируя использование идеологии для оправдания отвратительных актов насилия, мы невольно представляем себе солдат с промытыми мозгами, которые фанатично служат какой-либо цели и готовы во имя нее взяться за оружие. Но истинные причины, вынуждающие человека вступить на этот путь, не всегда удается выудить из малопонятных идеологических манифестов. Иногда эти причины можно обнаружить, просто посмотрев вечерние новости. Исследование радикализации, несмотря на определенные ограничения, подтверждает существование общих факторов. Предполагается, что ее исследование поможет понять, как именно все эти факторы взаимодействуют друг с другом, превращая обычных людей в террористов. Выявив общие причины, не так-то просто обнаружить факторы риска, – иными словами, если нам известны ингредиенты, это не значит, что мы сможем с точностью предсказать, что из них получится. Выявление общих факторов не позволяет точно предсказывать, кто вероятнее всего будет вовлечен в террористическую деятельность. Такой подход нельзя назвать научным. По крайней мере, в настоящее время понимание мотивации террористов зависит в основном от интерпретации.

Глава 4

Как мыслят террористы?

Скорее всего, между ‹…› [исламистами] и христианскими фанатиками-экстремистами нет существенной разницы.

Айла Шбли{345}

Под конец 2020 года уставшая и разобщенная Америка столкнулась с неоднозначными результатами президентских выборов. По-прежнему всюду сеял хаос COVID-19. Американцы задавались вопросом: почему многие их сограждане отказываются носить маски в общественных местах? В качестве возможных причин такого поведения называли и принадлежность к определенным политическим партиям, и трайбализм, и теории заговора, расплодившиеся в интернете, и безразличие к тем, кто потерял близких, и апатию перед лицом серьезной угрозы общественной безопасности. Почему люди не обращали внимания на то, что число жертв страшной болезни растет? В качестве ответа психолог Пол Словик предложил точную и одновременно пугающую формулировку: «Чем больше людей умирает, тем меньше мы переживаем по этому поводу»{346}. По его мнению, это связано с тем, что смерть по природе своей безлична и нам сложно понять и осознать ее.

Одно из проявлений противоречивости терроризма как явления заключается в том, что его последствия носят как глубоко личный, так и обезличенный характер. Экспрессивное, преувеличенно драматичное освещение теракта в СМИ усиливает в нас чувство личной незащищенности перед лицом очень маловероятного события, а исполнителям теракта и их сторонникам он представляется обезличенным актом насилия. В сентябре 2021 года Салах Абдеслам предстал перед судом Франции. Его обвиняли в организации терактов в Париже в 2015 году, в которых от рук джихадистов погибли 130 человек. Абдеслам так сказал о терактах: «Мы объявили войну Франции, мы напали на Францию, нашей целью было гражданское население. В наших действиях против этих людей не было ничего личного»{347}. Исследователь Джулия Эбнер отмечает, что многие экстремисты наблюдали онлайн за нападением Брентона Тарранта в Новой Зеландии так, как будто это была компьютерная игра{348}. Первый комментарий интернет-пользователей, смотревших прямую трансляцию нападения Тарранта, был такой: «Даешь рекорд!» В более широком смысле «геймификация» терактов и террористов уже стала устойчивой тенденцией в восприятии терроризма XXI века. Анализируя случай Патрика Крузиуса, Грэм Маклин поясняет: «По-видимому, высокий персональный статус, приобретаемый в онлайн-среде после попадания в „таблицу лидеров“, стимулирует своеобразную конкуренцию между некоторыми пользователями; каждый следующий теракт подпитывает жестокий спектакль, прославляющий отвратительные акты насилия, героизирующий преступников и дегуманизирующий их жертвы»{349}.

Эбнер, со своей стороны, пытается ответить на вопрос: правда ли, что онлайн-аудитория Тарранта не догадывалась, что на самом деле происходит? Неужели интернет-пользователи до конца не осознавали, что он делает? Реакция пользователей на онлайн-трансляцию Тарранта напоминает реакцию на Джохара Царнаева, совершившего теракт в Бостоне, – после ареста у него появилась «целая толпа обожательниц», некоторые даже развернули кампанию в его поддержку. Одна из фанаток заявила: «Он такой же, как и все мы. ‹…› Другие убийцы-психопаты, которых мы видим по телевизору, и выглядят в точности как психопаты и убийцы, но [Джохар] совсем другой»{350}. Через два года после взрыва в Бостоне группа в Facebook «Джохар Царнаев невиновен» насчитывала более 14 000 подписчиков{351}. Среди легионов его последователей популярна фраза: «Слишком красив, чтобы быть виновным»{352}.

Допустим, мы осознали, что все эти события происходят в реальности, и что из этого следует? Если мы признаём рост смертности от COVID-19, значит ли это, что нас волнуют пострадавшие от этой страшной болезни? Пробудит ли это эмпатию и заставит ли носить маски в общественных местах? А терроризм? Если мы уясним себе, что террористическое насилие – это реальность, откажемся ли мы в нем участвовать или поддерживать его? Одно вытекает из другого, и, если мы сочувствуем жертвам терроризма, логично предположить, что мы вряд ли будем поддерживать тех, кто совершает насилие, – или все-таки будем? В предыдущих главах мы писали о том, кто и по каким причинам вовлекается в терроризм. Но даже детальное изучение мотивации террористов не объяснит нам, как и почему один человек по собственной воле убивает другого. Чтобы понять, почему происходит убийство и каким образом развивается способность к нему, по-видимому, потребуется совершенно другой подход. В предыдущей главе мы назвали несколько веских причин, по которым следует различать, пользуясь терминологией психолога Макса Тейлора, широкие факторы вовлечения в террористическую деятельность и более узкие факторы, приводящие к задействованию, то есть к участию в терактах{353}. Полученные знания, возможно, помогут разгадать загадку коллективных действий террористов (то есть понять, почему среди тех, кто готов действовать, так мало тех, кто на самом деле действует), но это не значит, что с их помощью нам удастся ответить на вопрос, как человек учится (или его учат) убивать снова и снова. Скажем проще: одно дело – испытывать возмущение, стремиться помочь угнетенным и мечтать о героической борьбе и подвигах, но совсем другое – заставить себя убить человека, используя пистолет, нож, пилу или бомбу. Никакие теории и знания о радикализации не приблизят нас к пониманию того, как человек учится отнимать жизнь у другого человека. Будем надеяться, что данная глава поможет в этом разобраться. Только изучение менталитета террористов – моделей мышления, связанных с участием в террористическом поведении, – позволит понять, как террористы совершают акты насильственного экстремизма.

Дегуманизация противника

Давайте для начала рассмотрим вопрос, поднятый Маклином в ходе анализа действий стрелка из Эль-Пасо, а именно вопрос дегуманизации. Считается, что террористы учатся дегуманизировать своих жертв, чтобы было морально легче планировать, совершать и оправдывать убийства. Террористическая пропаганда и учебные пособия дают множество рекомендаций для будущих новобранцев – в частности, относительно того, как следует относиться к противнику, на которого снова и снова наклеивают незамысловатый ярлык и называют «врагом» или «изменником»{354}. Движение «Исламское государство» регулярно размещало в сети публикации на английском и арабском языках, в которых противника демонизировали, подробно описывая военные преступления вражеских государственных деятелей и восхищаясь показательными казнями захваченных врагов. Такого рода материалы решают множество задач, в том числе привлекают потенциальных новобранцев из читательской аудитории. Но это, образно говоря, обоюдоострый меч. С одной стороны, такой материал может понравиться широкому кругу сторонников движения, которые не прочь так или иначе, прямо или косвенно поучаствовать в террористической деятельности. С другой стороны, подобные публикации могут быть адресованы и более узкой группе кандидатов, которые намерены примкнуть к террористическому движению именно потому, что хотят убивать людей. Можно ли сказать, что террористические группировки таким образом выявляют тех, кого привлекает убийство как таковое? Или их публикации воздействуют на читателей как-то иначе? Независимо от того, как воспринимает послание террористов широкая аудитория, основополагающий принцип рассматриваемого движения – уделять пристальное внимание тому, как именно преподносится убийство. При описании убийства террористические группировки довольно часто делают упор на лишениях и жертвах, которые потребуются от новобранца. Так потенциальным кандидатам в террористы дают понять, что убийство само по себе отвратительно, и тем самым убеждают их в том, что они не садисты. Новобранцы могут утешать себя тем, что «жертва», которую они приносят, становясь добровольными убийцами, будет воспринята как свидетельство их преданности общему делу. Некоторые группировки прямо указывают, какова цена вступления в их ряды. В учебном пособии «Аль-Каиды» подчеркивается, что участники этого движения «должны решать свои задачи», и в то же время потенциальных новобранцев предупреждают о необходимости адаптироваться к различным «психологическим травмам, вызванным кровопролитием, арестом [и] тюремным заключением»{355}. Но следует помнить, что именно эти трудности и испытания и привлекают будущих террористов.

Впрочем, одно дело – пропаганда, и совсем другое – реальность. Руководства и манифесты террористов могут показаться не более чем абстрактной фантазией, особенно если читать их просто из любопытства, в качестве весьма своеобразного личного хобби. А вот ужасные, изощренно жестокие способы, которыми террористы «Исламского государства» расправлялись со своими жертвами, свидетельствуют о том, что у палачей не было проблем с адаптацией к требованиям, связанным с поставленной перед ними задачей. Можно предположить, что вербовщики обеспечивали постоянный приток в «Исламское государство» кровожадных новобранцев, или свою роль сыграло что-то еще, и если мы узнаем, что именно, то поймем, как террористы учатся убивать. Психиатр Х. Х. А. Купер в работе 1977 года, посвященной психологии террористов, утверждает, что террористы должны усердно работать над собой, чтобы, как говорят психологи, полностью реализовать свой потенциал{356}. «Серьезный терроризм ‹…› – занятие не для любителей», – добавляет ученый{357}. Вне соответствующего контекста то, что на первый взгляд кажется похвалой в адрес новобранцев, готовящих себя к психологически тяжелой работе, одновременно представляет собой ответ на вопрос, как террорист должен работать над собой, чтобы делать то, что он делает. Не обязательно рассматривать эти вопросы как взаимоисключающие – они заставляют нас изучать способы, с помощью которых террористы рационализируют и оправдывают перед собой (и перед нами) свои действия.

Рассмотрим это более подробно на конкретном примере. В апреле 2015 года на пропагандистских каналах «Исламского государства» были опубликованы несколько фотографий, сделанных крупным планом, которые, как и ожидалось, сразу привлекли внимание западных СМИ. Фотографии были сделаны в Сирии, в районе Хомса, находившемся в то время под контролем ИГ. На одном из снимков двоих мужчин с завязанными глазами – пленников ИГ – ведут на казнь. Вокруг собралась толпа любопытных, чтобы посмотреть, как этих несчастных, обвиненных в мужеложестве, публично забросают камнями. Ранее в качестве наказания террористы сбрасывали геев с крыш зданий. На этот раз четверо боевиков ИГ намеревались забить этих людей камнями до смерти{358}. С одной стороны, фотографии напоминают бесчисленное множество других предсмертных изображений, которые распространяли в сетях сторонники ИГ по всему миру{359}. Пленники выглядят неестественно спокойными – вероятно, боевики давали им транквилизаторы, чтобы они достойно вели себя перед казнью. Но на этих снимках запечатлен еще один момент, который невольно привлекает внимание. Один из боевиков положил руку на плечо пленника, пока они шли к месту казни. Перед тем как сбить несчастных с ног, террористы, приводившие приговор в исполнение, обнялись со своими пленниками. При этом жертвам было сказано, что их грехи прощены{360}.

Была ли это всего лишь жестокая игра, вселяющая в несчастных ложную надежду? Может быть, боевики таким образом пытались внушить пленникам, что их ждет благородная смерть? Одна из версий гласит, что сторонники ИГ использовали снимки как доказательство того, что террористам не чуждо сострадание. Обнимая казнимых, боевики стремились показать, что они не бессердечные убийцы и глубоко сочувствуют несчастным в последние минуты их жизни. Учитывая то, что произошло потом, а также деятельность ИГ в целом, в это трудно поверить. Если принять происходящее за чистую монету, можно сделать вывод, что такое поведение как-то не вяжется с дегуманизацией в общепринятом смысле. Дегуманизация по определению означает, что преступникам нет до их жертв никакого дела{361}. Дегуманизация, как считалось ранее, подразумевает, что у преступника отсутствуют нравственные ограничения и поэтому он способен совершить насилие. Согласно этой логике, преступники должны проделать большую внутреннюю работу и научиться смотреть на свои жертвы как на людей, не имеющих абсолютно никакого значения{362}. На интуитивном уровне это понятно. Люди часто дегуманизируют других, чтобы оправдать свое негативное отношение к ним и соответствующее поведение. По мнению исследователей Нура Ктейли и Эмиля Бруно, если представители одной группы чувствуют, что другая группа их дегуманизирует, они начинают вести себя по отношению к ней агрессивно{363}. Кроме того, чем меньше мы знаем о других людях, тем легче их дегуманизировать (об этом же говорит и Пол Словик). Чтобы остановить дегуманизацию, надо всего лишь лучше узнать тех, кто не похож на нас, – это самый простой и эффективный способ{364}. К чему ведет дегуманизация, хорошо известно. Это одна из главных причин массовых убийств, зверств и, в более широком смысле, коллективного насилия{365}.

Но исследователь геноцида и психолог Йоханнес Лэнг призывает нас ознакомиться и с другой точкой зрения на этот вопрос. Привычное для нас понимание дегуманизации, по его мнению, может исказить восприятие коллективного насилия. По мнению Лэнга, «процесс морального оправдания меняет у преступников восприятие насилия как такового. Такие оправдания нередко основаны на утверждениях о характере и намерениях целевой группы, которые не имеют смысла, если мы говорим о дегуманизации»{366}. Иными словами, популярные определения дегуманизации, заключает Лэнг, приводят к неверным выводам. Смысл насилия для преступника заключается в том, чтобы обладать властью над объектом насилия{367}. Что это означает применительно к нашему примеру с ИГ? Если принимать репортаж о казни за чистую монету, то поведение террористов выглядит не как отрицание человечности, а скорее как ее утверждение. Палачи, с одной стороны, охотно исполняют приговор, а с другой – проявляют к потенциальным жертвам искреннее сострадание в последние минуты их жизни. Вместо того чтобы дегуманизировать свои жертвы, боевики открыто демонстрируют человеческое отношение к ним. Такие преступления не похожи на традиционный теракт со взрывом заминированного автомобиля, когда террористы могут и не видеть ущерба, причиненного их действиями. Казни ИГ, подобные той, о которой мы рассказали, напротив, далеко не безличны – они носят интимный характер. Именно этот человеческий аспект, полагает Лэнг, и делает насилие насилием{368}.

Существуют и другие интерпретации этого примера. Возможно, подобное отношение к жертвам не имеет ничего общего с состраданием и связано прежде всего с тем, что пленники в данном случае – ценный «сценический реквизит, задействованный в спектакле»{369}. Казни, проводимые ИГ, напоминают хорошо подготовленные постановки – боевики уделяют огромное внимание режиссуре, монтажу и работе оператора. Они стремятся не ударить в грязь лицом – критически настроенная аудитория должна видеть, что они хорошо делают свое дело. Однако такая тщательная подготовка «спектакля» характерна не только для террористов. Альберт Пирпойнт казнил несколько сот заключенных, пока в 1965 году в Великобритании не отменили смертную казнь через повешение. Поговаривали, что вечером накануне казни Пирпойнт внимательно изучал «размеры и телосложение обреченного „клиента“ через глазок в двери камеры и старался прикинуть, какой длины должна быть веревка, чтобы осужденный мучился не слишком долго. ‹…› Если веревка будет слишком короткой, жертва будет задыхаться в агонии»{370}. Можно ли считать подобную педантичность проявлением сострадания к заключенным-смертникам? Или Пирпойнт заботился только о том, чтобы хорошо делать свою работу?

Мы можем задать еще несколько вопросов. В литературе, посвященной терроризму, довольно часто высказывается предположение, что террористы не чувствуют себя виноватыми в том, что делают со своими жертвами{371}. На первый взгляд это кажется вполне логичным – зачем террористам делать то, что они делают, если они при этом будут чувствовать себя виноватыми? Но на самом деле они чувствуют себя виноватыми. Тема вины постоянно звучит в воспоминаниях террористов. В качестве примера приведем мемуары Шона О'Каллагана. В книге «Осведомитель» (The Informer), изданной в 1999 году, он рассказывает о своем участии в деятельности Временной Ирландской республиканской армии и последующем решении выступить против этого движения{372}. Важный вопрос: как террористам удается чувствовать себя менее виноватыми? В своей работе о дегуманизации Лэнг пишет, что в современных исследованиях на эту тему сместились акценты: ученые стараются понять, какие аргументы приводят преступники и как логически обосновывают свои действия{373}. Чтобы разобраться в том, как преступники воспринимают насилие как таковое и какие шаги предпринимают, чтобы постепенно обрести внутреннюю решимость, надо найти другой (и потенциально более точный) метод изучения акта убийства, отмечает Лэнг. Рассматривая в качестве примера психологию офицеров СС, служивших в нацистских концлагерях, Лэнг делает вывод, что причины их внутренней готовности к убийствам гораздо более тревожны и серьезны, чем те, которые предлагаются в рамках различных теорий дегуманизации. Лэнг считает, что массовые убийства действительно могли казаться нацистским преступникам чем-то обыденным и нормальным, но связано это было с привыканием и десенсибилизацией преступников, а вовсе не с тем, что они стремились непременно дегуманизировать своих жертв{374}. Ланг иллюстрирует эту мысль словами Франца Штангля – коменданта нацистских лагерей смерти в Собиборе и Треблинке. Когда биограф спросил его, видел ли он в своих жертвах хоть что-то человеческое, Штангль рассказал, как научился бороться с внутренним дискомфортом. В отличие от палачей ИГ Штангль признался: «Я старался никогда не разговаривать с теми, кто должен был умереть. Это было выше моих сил»{375}.

Психолог Герберт Кельман утверждает, что попытки понять такие действия с точки зрения врожденных качеств преступников не приведут к желаемым результатам. Анализируя психологию массового насилия, Кельман искал ответ на следующий вопрос: можно ли считать, что нацисты, совершавшие массовые убийства, были склонны к садизму? Эту версию он считает совершенно неубедительной и добавляет: «Конечно, некоторых комендантов и охранников концентрационных лагерей можно назвать настоящими садистами, но тогда как объяснить сам факт создания концлагерей, в которых эти изверги могли давать волю своим садистским фантазиям?»{376}

Всегда существует опасность слишком увлечься изучением психологии преступников. Казни, совершенные палачами ИГ, и их изощренная по жестокости режиссура имели одну очевидную особенность: боевики ИГ совершали убийства на открытом воздухе, поскольку им требовалась определенная свобода действий. Этот сценарий открывал преступникам больше возможностей, а жертвы, вероятно, чувствовали себя еще более беспомощными. То же самое происходило и в нацистских концлагерях – это следует из сохранившихся отчетов. Лэнг пишет: «Испуганные и растерянные люди, осужденные на смерть, быстрее подчинялись приказам. Их повиновение, в свою очередь, вызывало отвращение у охранников, и морально им было гораздо легче убивать своих жертв»{377}. Мы не должны по умолчанию приписывать эти качества всем без исключения преступникам. Но не стоит считать, что насильственный экстремизм по определению подразумевает, что террорист не должен видеть в своих жертвах ничего человеческого. Обретение контроля над ситуацией и действиями окружающих – идет ли речь о нацистских концлагерях, Альберте Пирпойнте или «Исламском государстве» – связано главным образом с идеей рутинизации, которая, по мнению Кельмана, выполняет две важнейшие функции. Рутинизация избавляет человека от необходимости принимать решения, и ему «гораздо легче избежать возможных последствий для психики, поскольку он сосредоточивается на деталях своей работы и не задумывается о том, что делает»{378}. Как же развивается десенсибилизация? Вряд ли ей способствует потребление идеологического контента, каким бы убедительным и заманчивым он ни казался. Ответить на этот вопрос можно так: необходимо учитывать не только то, чему учат новобранцев, но и то, как именно их учат действовать в рамках террористического движения. Следует обратить внимание на роль практики в формировании «спирали приверженности» (согласно определению Тейлора) в террористических группировках, которое имело место на протяжении всей истории терроризма{379}.

Практика, практика и еще раз практика

Тем, кто вступает в ряды террористов, приходится преодолевать множество трудностей. Если новобранец отправился в другую страну, чтобы присоединиться к движению, последствия его действий очевидны. Его ждут суровые испытания – возможная разлука с семьей, напряженные тренировки и необходимость подчиняться приказам и делать то, на что он изначально не давал согласия. С трудностями новоиспеченные террористы справляются по-разному. Одни с головой погружаются в идеологию, другие начинают злоупотреблять алкоголем или наркотиками – там, где это возможно. В Пакистане, как мне удалось узнать, многим детям и подросткам, завербованным талибами, давали марихуану, чтобы успокоить их нервы перед терактом. Если человеку предстоит участвовать в жестоком насилии, он нередко прибегает к помощи алкоголя или наркотиков как до, так и после совершения злодеяния. Такое поведение наблюдается и в террористических, и в преступных группировках. Но относиться к убийству как к чему-то несерьезному, совершаемому под воздействием химических веществ – значит игнорировать сам процесс убийства и жестокую реальность происходящего. Американский журналист Тео Паднос призывает исследователей посетить страны, где свирепствует терроризм, отмечая, что действительность быстро заставит их отбросить подобные теории: «Если провести несколько дней в [Сирии], станет ясно ‹…› что ни одна из враждующих сторон не нуждается в наркотиках или даже в деньгах, чтобы истреблять врагов»{380}. Изучая поведение заключенных-террористов в Северной Ирландии, психиатры Х. А. Лайонс и Хелен Харбинсон обнаружили, что только около 10 % террористов из выборки при совершении убийства находились в состоянии алкогольного опьянения – в отличие от обычных преступников, больше половины которых убивали своих жертв под воздействием алкоголя{381}. В работе, посвященной анализу деятельности «Исламского государства», журналисты Майкл Вайс и Хассан Хассан исследовали актуальность книги «Управление жестокостью» (The Management of Savagery), изданной в 2004 году и имеющей огромное стратегическое значение для джихадистов всего мира. Они указывают, что автор, Абу Бакр Наджи, предупреждает читателей: одно дело – учиться разбираться в вопросах веры, читая тексты, и совсем другое – изучать их на практике. Вайс и Хассан поясняют: «В какой-то момент Наджи начинает поучать читателя – по его мнению, „книжное“ обучение ведению джихада приводит к тому, что молодым моджахедам трудно бывает постичь истинное значение этого понятия». Исследователи приводят цитату из книги: «Тот, кто участвовал в джихаде, знает, что это насилие, жестокость, терроризм, запугивание [людей] и массовые убийства. Я говорю о джихаде и вооруженной борьбе, а не об исламе, и не следует путать эти вещи»{382}.

К терроризму приходят те, кто делает упор на действии (надо что-то делать, а не заниматься болтовней). Отыгрывание (выражение эмоций через действие) – это то, что отличает террориста от обычного радикала. Авторитет террористических группировок отчасти строится на том, что они готовы участвовать в реальных действиях, имеющих реальные последствия. С точки зрения верующего, акцент на действии – чаще всего просто вопрос практики. Выражение «сообщество практиков» может показаться странным термином, научным жаргонизмом, но в нем содержится ключ к пониманию того, как террористы учатся убивать и как в процессе обучения меняют (или особым образом настраивают) свое мышление. Этот термин относится не только к терроризму. В более общем случае «сообщество практиков» – это дефиниция группы людей, которые «разделяют интерес или страсть к тому, что делают, и, регулярно взаимодействуя, учатся делать это как можно лучше»{383}. В качестве примера можно привести «группу художников, ищущих новые формы самовыражения; команду инженеров, работающих над решением общих задач; компанию учащихся, утверждающих свою идентичность в школе; сообщество хирургов, изучающих новые методы работы»{384}. Стоит подчеркнуть, что обучение в приведенных примерах происходит через сотрудничество, и это критически важно. Это социальная деятельность, которая выходит за рамки формальных, структурированных способов обучения (то есть традиционного одностороннего обучения и образования), с помощью которых люди обычно приобретают знания.

Норвежский антрополог Карстен Хундейде{385} развил эту идею и предположил, что в прежних моделях сообщества практиков не учитывались качества, необходимые для того, чтобы стать глубоко преданным «инсайдером». Рассматривая в качестве примера детей, участвующих в боевых действиях (так называемых детей-солдат), Хундейде предложил метод, который помогает понять, как происходит превращение новобранцев в опытных бойцов и какие психологические качества проявляются (и достигают высшего проявления) в процессе этого превращения, – иными словами, как развивается связанное с этим процессом мировоззрение или модель мышления. Хундейде выделяет несколько этапов. Первые шаги, которые делают новички, включают в себя регулярный позитивный контакт с другими членами группировки. Потенциальный новобранец делает несколько шагов в правильном направлении и вознаграждается поддержкой и одобрением. Группировка старается положительно подкреплять каждый шаг новичка – новобранцу дают понять, что он часть сообщества, что его присутствие для всех очень важно, что его ценят и даже любят. Новобранец должен доказать делом свою лояльность к группировке – таким образом он дает понять, что готов учиться, и одновременно делает встречные шаги в ответ на поощрение со стороны более опытных членов группировки. Новичок должен постоянно сигнализировать последним, что теперь он тоже входит в сообщество, а для этого ему необходимо перенять определенный стиль поведения и маркеры идентичности, указывающие на его преданность группировке. Это могут быть изменения в стиле одежды (например, ношение униформы) и использование сленга, принятого в группировке. По мере того как новобранцы из разряда сторонников группировки переходят в разряд участвующих в ее деятельности, они овладевают терминологией из «словаря насилия» и «словаря мотивов»{386}. Эти изменения иллюстрирует разговор писательницы Сейвард Дарби с бывшей сторонницей превосходства белой расы. Говоря о своей собеседнице, Дарби отмечает: «Ей не очень нравилось использовать выражения, принятые у расистов, но она все равно делала это, потому что хотела вписаться в сообщество. Слово „черномазый“ не сходило у всех с языка»{387}.

Самое важное при знакомстве с новым мировоззрением, по мнению Хундейде, – переопределение прошлого. Оно помогает новобранцу быстрее усвоить ценности группировки. К примеру, в группировках боевиков новобранцам прямо говорят, кого они должны считать врагами и почему. В своей диссертации 1973 года, посвященной насилию без моральных ограничений, Кельман пишет об этом так: «Если сначала причислить группу людей к определенной категории, а затем исключить эту категорию из человеческого сообщества, то преодолеть моральные ограничения, препятствующие убийству этих людей, будет гораздо легче»{388}.

Переосмысление прошлого может включать в себя и принятие теорий заговора. Психолог Анни Стерниско и ее коллеги отмечают, что некоторых людей теории заговора привлекают из-за содержания, а другие, как ни странно, находят в них своеобразное утешение{389}. Проиллюстрируем эту точку зрения: содержание конкретной теории заговора (например, «большая ложь» о том, что демократы украли у Дональда Трампа победу в президентских выборах 2020 года) может найти отклик у определенной группы (в данном случае – сторонников Трампа), поскольку благодаря этой группе данное сообщество может продолжать верить в собственное влияние в обществе, значимость и силу и одновременно вырабатывать негативный взгляд на группу противников (в данном случае это демократы). Кроме того, как предполагают Стерниско и ее коллеги, некоторые тяготеют к теориям заговора и по другой причине: когда окружающий мир кажется враждебным и мы не уверены в себе и не находим своего места в жизни, теории заговора помогают чувствовать себя в безопасности и якобы лучше контролировать ситуацию и лучше понимать происходящее в мире{390}.

Те, кто верит в теории заговора, как правило, враждебно настроены к противникам таких теорий{391}. Социальный психолог Майкл Хогг говорит о прототипах категорий – атрибутах, которые подчеркивают и усиливают как сходство людей внутри определенной категории, так и «различия между людьми, принадлежащими к разным категориям». Прототипы категорий, по мнению Хогга, определяют, как должны вести себя люди, относящиеся к данной категории. Проще говоря, «мы соглашаемся с тем, что „мы“ – такие, а „они“ – этакие»{392}. Какой именно мотивационный путь ведет к теориям заговора, не имеет значения – последствия всегда одни и те же и сводятся к следующему: «выявление враждебных неподконтрольных нам сил; поиск врагов, на которых можно излить свою ненависть; отмежевание группы сторонников от остальных и иногда легитимизация насилия»{393}. Писатели Джейми Бартлетт и Карл Миллер уточняют, что далеко не все теории заговора связаны с пропагандой насилия, а те, которые можно считать таковыми, не могут сами по себе привести своих сторонников к насильственным действиям. Однако теории заговора наносят вред не только отдельным людям. Они сеют недоверие у членов той или иной группы и их сторонников к правительству, и наоборот, что, в свою очередь, значительно облегчает задачу вербовщиков террористов{394}.

Чтобы взращивать в себе преданность группировке, террористы-новобранцы должны не просто копировать выражения и стиль поведения более опытных ее членов. Новичкам надо проявить себя, а жертвы и трудности – важные маркеры, доказывающие, что процесс идет успешно. Они могут включать в себя и постепенное отдаление от друзей и семьи, и разрыв всех прежних связей. Этот шаг демонстрирует лояльность и показывает группировке, что новичок серьезно относится к своим обязательствам. В дальнейшем лояльность подтверждается не только значимыми, серьезными шагами, но и тем, что Хундейде называет ежедневными коллективными практиками, ритуалами, простыми повседневными делами, которые со временем становятся рутиной. Внутренняя дисциплина способствует погружению в эту новую жизнь, и некоторых новобранцев вскоре может ждать серьезное испытание: чтобы проверить их на лояльность, им могут предложить совершить экстремальный поступок – например, казнить пленного врага. Новобранца, доказавшего свою преданность делу, ждет повышение статуса и уважение товарищей. Во многих случаях, отмечает Хундейде, на каждом этапе потенциальными новобранцами руководят харизматичные авторитетные фигуры, которые постепенно продвигают их от периферии к центру группировки.

Процесс превращения новобранца в преданного участника деятельности группировки – это, по сути, наглядная демонстрация социального обучения на основе тесного сотрудничества в сообществе практиков. В 2007 году эксперт по терроризму и организованной преступности Майкл Кенни объяснил, почему концепция сообщества практиков помогает лучше понять террористов. Он, в частности, отмечает: «Недостаточно, по примеру многих, просто констатировать тот факт, что ‹…› террористы учатся»{395}. Если мы сделаем это, считает он, то не уделим должного внимания процессу, который, собственно, и меняет поведение. Террористическое мышление не возникает просто так, из ничего. По мнению ученого, необходимо внимательно изучать «неформальное обучение, тренировки „на рабочем месте“ ‹…› и выполнение боевых заданий»{396}. Кенни пишет, что члены британской экстремистской группировки «Аль-Мухаджирун» знакомили новобранцев со своими «нормами и практиками путем неоднократного взаимодействия новичков с более опытными боевиками»{397}. В таких условиях новобранец быстро учится, копируя поведение более опытного товарища. Гэвин Макиннес, основатель движения Proud Boys, в интервью 2017 года пояснял, что вступление в группировку (по крайней мере, на начальном этапе) было многоступенчатым процессом. Новички подвергались необходимым испытаниям и поднимались на следующую ступень. Подъем на одну из ступеней предполагал участие в довольно странном обряде инициации: новобранца избивали до тех пор, пока он был способен перечислить «пять вариантов сухих завтраков». Для достижения более высоких ступеней требовалось, чтобы новобранец «был арестован или вступил в жестокую схватку за правое дело»{398}.

В работе 2016 года мы с Максом Тейлором применили модель Хундейде, пытаясь разобраться в том, как «Исламскому государству» удалось превратить тысячи детей из пассивных сторонних наблюдателей в активных боевиков, глубоко преданных своему делу. Мы изучили опыт этих детей и предложили собственную шестиступенчатую модель процесса их вовлечения в терроризм:

1. Совращение. Дети проявляли любопытство и попадали под влияние пропаганды ИГ. Они могли присутствовать на публичных мероприятиях ИГ, во время которых их «вознаграждали» – им могли позволить, например, поучаствовать в церемонии поднятия флага или занять лучшие зрительские места для просмотра казней или видеозаписей последних.

2. Школьное воспитание. ИГ фактически взяло под контроль местные школы, и дети не только получали знания в соответствии с программой, но и подвергались воздействию пропаганды ИГ и вербовщиков, стремящихся выявить детей, склонных к выполнению определенных заданий или участию в деятельности группировки.

3. Отбор. ИГ отбирало некоторых детей и предоставляло им в качестве «привилегии» возможность посещать специальные лагеря, где их обучали различным приемам ведения военных действий, причем на этом этапе детей нередко изолировали от семьи.

4. Подчинение. В процессе активной военной подготовки дети подчинялись суровой дисциплине, а также подвергались все более жесткой ресоциализации; в новобранцах воспитывали психологическую стойкость, а также наказывали их за слабость или ссоры друг с другом.

5. Специализация. Дети, демонстрирующие склонность к выполнению определенных заданий (к примеру, к вербовке других детей или боевым действиям), проходили дополнительную специальную подготовку.

6. Перевод в боевые подразделения. После окончания учебы в лагерях дети становились полноправными членами группировки и выполняли боевые задания вместе с другими детьми или взрослыми боевиками. Эти задания нередко включали в себя экстремальные действия – пытки, изнасилование или убийство пленных, которые нередко записывались на видео и использовались в качестве пропаганды{399}.

В отличие от вербовки взрослых новобранцев постепенное вовлечение в группировку детей и воспитание в них преданности ИГ осуществлялось регулярно и продуманно. Конечно, истории вступления в группировку у всех разные, и используемые методы не всегда хороши для новобранца. В 2017 году трое британских джихадистов въехали на автомобиле на Лондонский мост и сбили двух пешеходов, которые в результате погибли. Затем нападавшие зарезали еще нескольких прохожих. Было установлено, что один из нападавших, Хурам Батт, регулярно просматривал в интернете экстремистские публикации – от фотографий актов насилия до проповедей радикальных религиозных деятелей{400}. В докладе главного коронера Соединенного Королевства указано: «Можно ли сделать из просмотра этих материалов какой-то вывод о его мышлении и намерениях – вопрос спорный»{401}. В заключение главный коронер рекомендовал министру внутренних дел Великобритании серьезно рассмотреть вопрос о признании незаконными «наиболее откровенных материалов, прославляющих или поощряющих терроризм»{402}.

Рассматривая в предыдущей главе мотивацию террористов, мы убедились, что в приведенных примерах вовлечения в террористическую деятельность проявляются определенные качества, присущие всем террористам. Несправедливость, которую террорист наблюдает по отношению к угнетенной группе, подпитывает его праведный гнев. Эта интенсивная эмоциональная реакция, в свою очередь, пробуждает желание действовать, отвечать на несправедливость насилием, которое представляется как справедливая оборонительная реакция. Террорист осознаёт, что участие в террористической деятельности сопряжено с серьезным риском, возможно, даже с гибелью, но такая деятельность дает ему и некоторые преимущества, которые можно получить в качестве награды. Выявление факторов, способствующих радикализации, также заставляет признать, что одно дело – придерживаться радикальных взглядов, и совсем другое – действовать. Непонятно, почему лишь немногие из радикалов выбирают экстремизм, но мы знаем, что одни сами упорно ищут возможность присоединиться к группировке, а другие всего лишь оказываются в нужном месте в нужное время. Однако развитие террористического мышления – это кульминация огромной работы, которая требует усилий и реальных действий, а не только разговоров. Некоторые меняют свой образ мыслей под влиянием сообщества практиков.

Чтобы лучше понять это, можно опереться на знания из других областей. Психолог Рэнди Борум утверждает, что пролить свет на процесс «обращения» новобранца помогут социологические и психологические исследования процесса перехода в другую религию{403}. Он особо выделяет семиступенчатую модель обращения в другую веру, разработанную Льюисом Рэем Рэмбо. Автор модели делает акцент на том, как «отношения, ритуалы, риторика и роли взаимодействуют и усиливают друг друга»{404}. Психолог и колумбийский эксперт по терроризму Маурисио Флорес-Моррис выделил еще несколько факторов, способствующих привлечению потенциальных новобранцев. Некоторые из них связаны с самой группировкой – например, ее ценностями, этикой и принципами. Флорес-Моррис показывает, как по мере вовлечения в террористическую деятельность новобранцы обнаруживают преимущества пребывания в группировке. Знакомство с престижными ролевыми моделями помогает новичкам связать определенные личностные черты или качества с членством в группировке. Эти качества включают в себя ответственное поведение, хорошую физическую форму и способность сопереживать обездоленным{405}. Члены группировки также признаю́т ценность и привлекательность «братства и самопожертвования ради общего блага и проявляют интерес к социальным проблемам»{406}. Это можно сказать, в частности, об участниках американского движения The Base. В августе 2019 года несколько участников движения в выходные собрались в Силвер-Крик, штат Джорджия. Там проводились коллективные мероприятия, на которых собравшиеся учились обращаться с огнестрельным оружием, работать с веревкой и оказывать первую помощь. Кроме всего прочего, по неясным до сих пор причинам участникам движения продемонстрировали «языческий ритуал принесения в жертву козла»{407}.

Все начинается с мелочей

Как и в случае бесед с членами многих других террористических группировок, беседа Маурисио Флорес-Морриса с бывшими колумбийскими партизанами показала, что вовлечение новых участников происходило постепенно. Новобранцам сначала предлагали выполнить несложные задания и только после этого привлекали их к решению более серьезных задач. Первые тестовые задания включали кражи различных товаров ради общего дела, распространение пропагандистских материалов или рисование граффити. В сомалийской группировке «Аш-Шабааб» желающие стать террористами-смертниками должны были не только пройти серьезную подготовку и обучение, но и записаться в лист ожидания{408}. Изоляция потенциального новобранца от семьи для воспитания у него психической стойкости – практика, характерная не только для «Исламского государства». Колумбийские группировки приказывали новобранцам прибыть на службу в другое место либо заставляли их поверить, что их семьям грозит опасность, если новобранцы не покинут родной дом{409}. Флорес-Моррис обнаружил, что колумбийские вербовщики регулярно проверяют потенциальных кандидатов. Он подробно описывает этот процесс:

Сначала человека приглашают вступить в группировку, а после этого предлагают ему (или ей) выполнить несколько тестовых заданий – например, рано утром встретиться с незнакомцем в укромном месте – так, чтобы домашние ничего не заподозрили. Встреча обычно планируется под мостом, и у посыльного надо взять сверток, в котором нередко можно обнаружить ручную гранату. В момент передачи свертка на сцене неожиданно появляется еще одно действующее лицо – как правило, это тоже член группировки. Чтобы спрятать оружие и не вызвать подозрений у прохожего, новобранцу приходится реагировать быстро. Партизан внимательно следит за реакцией новобранца, чтобы понять, способен ли тот правильно вести себя в подобной ситуации{410}.

Террористические группировки по определению должны действовать тайно. Нелегальное положение обрекает их на полуподпольное существование. Исследователи уделяли пристальное внимание процессу адаптации террористических организаций к таким условиям на протяжении десятилетий. Принятие руководящих решений, основанных на имеющихся разведданных, сбор денег, поиск других ресурсов и защита от проникновения в группировку шпионов – все это создает проблемы, которые обостряются, если кроме всего перечисленного еще и пытаться внушить потенциальным новобранцам, что участие в деятельности группировки даст им массу преимуществ. Место действия тоже имеет огромное значение. Террористические движения, будь то подпольная организация типа ИРА, которая действует на улицах Белфаста, или масштабное «благочестивое сообщество» «Исламского государства» с его многоуровневыми структурами гражданского управления, предполагают существование в экстремальной среде{411}. Британские исследователи Натан Смит и Эмма Барретт в течение многих лет изучали психологию поведения в экстремальных ситуациях. В статье 2019 года они подчеркивают, что специалистам по борьбе с терроризмом нередко приходится работать в очень опасных условиях. Авторы статьи отмечают, что антитеррористическая операция конкретного типа сопряжена с определенными проблемами. Например, во время проведения разведывательных операций люди «испытывают нехватку жизненно важных ресурсов, страдают от отсутствия элементарных удобств и находятся в ограниченном личном пространстве и/или подвергаются воздействию физических факторов стресса, таких как экстремальная температура или большая высота»{412}. Слежка – это наблюдение за кем-то или чем-то в течение длительного времени, и в целом это очень утомительная работа{413}. В своем обзоре литературы в The Journal of Forensic Psychiatry and Psychology Дэниел Келер указывает, что участие в террористической организации – очень опасная штука, вызывающая стресс и почти со стопроцентной вероятностью приводящая к смертельной конфронтации{414}. Для начинающего террориста жизненно важно уметь избегать травм (как физических, так и психологических). Мы знаем, что террористические движения используют пропаганду в социальных сетях, фильмах, онлайн-журналах и т. д. Но каждый террорист занимается еще и «перекладыванием вины» – так британский эксперт по конфликтам Морис Тагвелл называет прием, помогающий преступнику переключить внимание на действия противника и таким образом оправдать собственные действия{415}. Этот прием, по мнению Тагвелла, позволяет террористу превратить «психологическую ответственность в ценный ресурс»{416}. Профессор Пол Уилкинсон, один из основоположников исследований терроризма, однажды сказал о террористах, что те «говорят на другом языке»{417}. Как преступники рационализируют и нормализуют отвратительные поступки, можно объяснить с помощью процесса нейтрализации. Нейтрализация часто применяется теми, кто нарушает закон. Этот процесс меняет мышление таким образом, что преступник начинает чувствовать себя более комфортно, готовясь совершить противозаконное действие{418}. В своей новаторской ранней работе американские криминологи Грешем Сайкс и Дэвид Маца описали пять приемов нейтрализации:

● отказ от ответственности («У меня не было другого выбора, я должен был сделать то, что сделал»);

● отрицание нанесенного ущерба («Своими действиями я не причинил вреда, о котором вы говорите»);

● отрицание вины перед жертвой («Вред, который я причинил жертве, она заслужила»);

● осуждение осуждающих («Вы таким образом пытаетесь снять с себя вину за собственные действия»);

● ссылка на высокие соображения («Я сделал это ради общего блага»){419}.

Некоторые из этих приемов хорошо просматриваются в действиях террористов, а другие перекликаются с приемами, представленными в работах по методам нейтрализации{420}.

Преодоление трудностей и эффективность террористической деятельности

Смит и Барретт утверждают, что исследования эффективности террористической деятельности в широком диапазоне экстремальных условий (например, в горах, в космосе или в пустыне) помогают прояснить, как террористы борются со стрессом, адаптируются, управляют эмоциями и принимают решения в условиях борьбы с терроризмом. Но помогут ли результаты этих исследований понять, как террористы справляются с трудностями, с которыми неразрывно связана их деятельность? Патрик Крузиус в своем манифесте, опубликованном всего за несколько минут до начала стрельбы в Эль-Пасо, рассказывает, как он принял решение совершить теракт: «Я потратил совсем немного времени на подготовку. Всего лишь месяц, а может, и того меньше. Я должен сделать это, пока у меня не сдали нервы». Другие, по-видимому, справляются с психологическими проблемами прекрасно. Журналист и писатель Джоби Уоррик наглядно показал, как иорданский врач Хумам аль-Балави стал тройным агентом{421}. Под видом сотрудничества с американскими официальными лицами Балави удалось спрятать бомбу, а затем в 2009 году взорвать ее внутри объекта ЦРУ в Афганистане, в результате чего погибли он сам и еще девять человек.

Важно тщательно анализировать такие примеры. Может быть, недолгая подготовка Крузиуса свидетельствует о том, что у него в приоритете были действия, а не бесконечные разговоры и размышления о своих обидах? А может быть, сам факт нападения доказывает, что на самом деле он просто затаил обиду? Размышляя о том, как новобранцы справляются с психологическими требованиями, предъявляемыми к ним как к активным участникам деятельности террористической группировки, мы должны учитывать не только личностную диспозицию, но и окружающую среду. Боевики «Исламского государства» могут свободно передвигаться по захваченной территории, и это резко контрастирует с поведением воинствующего экстремиста, действующего на территории родной страны и вынужденного скрывать свои намерения от друзей, родных и правоохранительных органов. И «Зеленая книга» ИРА (знаменитое руководство, которое выдавали новобранцам), и учебное пособие по боевой подготовке «Аль-Каиды» содержали подробную информацию о том, как должны вести себя боевики из этих организаций. В учебном пособии «Аль-Каиды» указано, что разные роли сопряжены с разными трудностями, при этом особенно важна роль командира, поскольку тот «обладает бо́льшим объемом информации» и «его трудно ‹…› заменить»{422}. Авторы пособия предупреждают, что «вербовка агентов – самое опасное задание для рядового боевика», поскольку он сильно рискует и может попасть в плен или погибнуть{423}.

Так как же члены террористических группировок справляются с психологическим давлением? Несколько лет назад я и моя коллега Мэри Бет Алтье ездили на встречу с женщиной, которая участвовала в деятельности нескольких насильственных правых группировок в Соединенных Штатах. Сара (имя изменено) одно время входила в группировку скинхедов, чье участие в насильственном экстремизме было бурным и зачастую неорганизованным. Каждый день ей приходилось бороться с растущим разочарованием: она была вынуждена взаимодействовать с людьми, которых втайне презирала. Взрыв в Оклахома-Сити в 1995 году, по словам Сары, окончательно отрезвил ее и заставил порвать с терроризмом. Сара вспоминала: когда ей попались на глаза фотографии обезображенных тел, извлеченных из-под обломков федерального здания имени Альфреда Марра, она спросила себя: «Что ты делаешь?» Но, опасаясь, что товарищи-скинхеды заметят ее негативный настрой, она решила поскорее продемонстрировать преданность делу. Сара рассказывала: «Я поставила перед собой цель – завербовать как можно больше новичков и, так сказать, действовать более жестко и чаще ввязываться в драки ‹…› потому что чувствовала, что надо как-то проявить себя, поскольку они видели, что я дрогнула»{424}.

Пример Сары я привожу каждый раз, когда рассказываю студентам о жизни в условиях насильственного экстремизма, потому что он иллюстрирует очевидное противоречие. Со стороны могло показаться, что решение Сары чаще затевать драки и активизировать усилия по вербовке новобранцев свидетельствовало о ее самоотверженности и преданности общему делу. Можно было бы даже предположить, что ей отчаянно хотелось занять лидирующие позиции в группировке. Однако в душе у нее постоянно шла борьба – она изо всех сил старалась победить растущее разочарование. Сара пришла к выводу, что единственный способ не дать себя разоблачить – удвоить усилия, и это решение окончательно загнало ее в тупик. Опыт Сары – классический пример самосокрытия, то есть утаивания от окружающих информации, которая кажется нам «негативной или тревожит нас»{425}.

Ученые давно определили психологическую цену такой скрытности на различных примерах, изучая подростков, хранящих секреты от родителей; взрослых, скрывающих свою сексуальную ориентацию; страдающих психическими заболеваниями; разведчиков, боящихся разоблачения; и некоторых страдающих онкологическими заболеваниями, тщательно скрывающих, что все еще курят{426}. Психологические исследования показывают, что сокрытие информации или собственной личности приводит к серьезным последствиям. Его результатом может стать замкнутость, снижение когнитивных способностей и физической выносливости{427}. Смит и Барретт отмечают, что полицейские, работающие под прикрытием, и тайные информаторы иногда действуют под вымышленными именами и чувство отчуждения может привести к тому, что человек будет ощущать себя отрезанным от остального мира и всеми отвергнутым{428}. Исследователи ссылаются на Аймена Дина, осведомителя МИ-6, который вспоминал: «Работа в буквальном смысле сделала меня больным. У меня нет социальной жизни – ни друзей, ни коллег. Все думают, что я джихадист»{429}.

В то же время научно доказано и другое: если раскрыть секрет, это принесет немалую пользу, поскольку позволит испытать катарсис{430}. Таким образом, становится понятно: если что-либо стараются скрыть, для этого должно быть разумное внутреннее обоснование. В учебном пособии «Аль-Каиды» содержатся конкретные рекомендации наставникам, обучающим новобранцев скрытности и маскировке{431}. Если принять во внимание психологическое давление, описанное Сарой и другими экстремистами, невольно возникает вопрос: почему людей тянет к такой жизни? Фантазии и идеализированные представления новобранцев о терроризме чаще всего не соответствуют суровым будням террористической организации, о которых уже многое известно. Аарон Зелин в исследовании, посвященном тунисским иностранным боевикам, описывает разочарование, которое испытывают женщины-новобранцы. В качестве примера он приводит историю одной из них. Эта женщина жаловалась на то, что ее поместили в «общежитие, где надзиратель ‹…› жестоко обращался с ней и детьми ‹…› отказываясь давать им памперсы и лекарства»{432}. Зелин предупреждает, что к подобным жалобам следует относиться критически, поскольку они нередко имеют корыстную цель – представить дело так, будто женщин против воли втянули в террористическую деятельность и нещадно эксплуатировали, но искусственно созданные трудности, без сомнения, помогают выявлять самых преданных последователей.

Другая точка зрения такова: для самых ревностных сторонников террористических группировок именно в страданиях и заключается главный смысл. Проблемы и трудности, с которыми сталкиваются потенциальные новобранцы, некоторых из них вдохновляют и привлекают. Ринальдо Наззаро, лидер неонацистской террористической группировки The Base, рассказывал: «Я уволился с работы. Научился тратить на жизнь меньше денег. Переехал в Россию, где все дешевле. ‹…› Каждому из нас приходится корректировать свои планы в соответствии с обстоятельствами. Но, вообще говоря, идея состоит в том, чтобы отсеять все лишнее. Это требует финансовых жертв, иногда довольно ощутимых»{433}. В истории терроризма немало таких примеров. Вспомним строки из стихотворения Уильяма Батлера Йейтса «Пасха 1916 года», посвященного мученикам ирландского республиканского движения: «А вдруг им было дано // И смерти не замечать?»[22] Американский ученый армянского происхождения Хачик Тололян высказывает мнение, что стихотворение Йейтса «вписывает [мучеников] в сказания о прошлом и будущем, которые почитаются там, где носят зеленое, и где, как следует из этих строк, жертва и воскресение Христа, которые мы празднуем на Пасху, означают спасение»{434}. Именно возможность пожертвовать собой ради великой цели и привлекает борцов за светлое будущее.

Для участия в террористической деятельности необходима как минимум психологическая устойчивость. Это качество помогает справляться с травмирующими событиями и быстро принимать решения в конкретной ситуации (в контексте таких видов спорта, как альпинизм, это означало бы следующее: «продолжать идти вверх или отказаться от восхождения на вершину при неблагоприятных условиях»){435}. С другой стороны, спортивный психолог Патрисия Джекман и ее коллеги отмечают, что психологическая устойчивость может привести к тому, что человек слишком сосредоточивается на конечной цели{436}. Одержимость может стать причиной смертельно опасной ситуации. Скалолазы называют такое состояние вершинной лихорадкой. Альпинисты, с которыми беседовала Джекман, отмечали, что эти риски и вызванные ими проблемы были всего лишь частью тех психологических преимуществ, которые они получали в процессе восхождения. Им все это нравилось{437}. Впрочем, более опытные альпинисты старались меньше рисковать и принимали эффективные меры предосторожности{438}. Можно ли по чертам характера конкретного человека определить, станет ли он участвовать в террористической деятельности? Наверное, можно. Однако, как и в случае с альпинистами, принимая во внимание различие подхода менее и более опытных альпинистов, отмеченное в исследованиях Джекман и ее коллег, мы должны взвесить как личностные характеристики участника террористической деятельности, так и его психологический опыт, связанный с экстремизмом{439}.

Терроризм и психические отклонения

Ученые постоянно обращаются к проблеме взаимосвязи психического здоровья и терроризма. Мы рассматривали ее в предыдущих двух главах. В исследовательской литературе в связи с этим нередко ставится вопрос о том, можно ли утверждать, что участие в террористической деятельности непременно свидетельствует о психическом заболевании. Ответ: нет. Анализируя десятки работ, посвященных исследованию западных иностранных боевиков, побывавших в Сирии и Ираке, социолог Лорн Доусон пришел к выводу, что данные о психическом здоровье террористов «крайне противоречивы и недостоверны»{440}. К сожалению, дискуссии о взаимосвязи терроризма и психических заболеваний часто носят весьма упрощенный характер, и некоторые исследователи полагают, что роль психических заболеваний «сильно преуменьшается» или вовсе не учитывается{441}. И все же в данном контексте вопрос о психических заболеваниях заслуживает внимания. Макс Тейлор давно предупреждал, что психические отклонения могут быть следствием участия в террористической деятельности. Кроме того, эта тема часто поднимается в ходе судебных разбирательств. Данные о наличии или отсутствии у обвиняемого в террористических преступлениях психических заболеваний нередко определяют стратегию защиты. В 2017 году Сара Халими, 65-летняя еврейка, была выброшена из окна своей парижской квартиры и разбилась насмерть{442}. Врач на пенсии и мать троих детей погибла от рук своего соседа Кобили Траоре, который во время нападения кричал: «Аллах акбар!» Прокуратура утверждала, что Траоре действовал под влиянием идей антисемитизма. Верховный суд Франции постановил, что убийца не может предстать перед судом, поскольку действовал в «приступе бреда», вызванном чрезмерным употреблением марихуаны{443}.

Одним из самых громких судебных дел, связанных с терроризмом и психическими заболеваниями, стало дело так называемого Унабомбера. На протяжении трех десятилетий бывший ученый Тед Качинский терроризировал население Соединенных Штатов. Целью его терактов становились те, кто, по его мнению, активно содействовал техническому прогрессу. В начале 1995 года Качинский отправил в The New York Times письмо, в котором пообещал прекратить теракты, если газета опубликует его манифест, предупреждающий об опасностях индустриализации. Полгода спустя манифест опубликовали и The Times, и The Washington Post{444}. В конце концов Качинского арестовали, но его адвокаты заявили, что он страдает параноидальной шизофренией. Они надеялись преуменьшить вину преступника, поставив под сомнение характер его намерений при совершении предумышленных действий{445}. Качинский был категорически против того, чтобы его считали психически больным, и хотел защищаться самостоятельно, но адвокаты убедили его «позволить им использовать психическое заболевание в качестве смягчающего обстоятельства в случае вынесения смертного приговора»{446}. Несмотря на то что Качинский продолжал утверждать, что психически здоров, судебный психиатр Салли Джонсон диагностировала у него параноидальную шизофрению. Судебное разбирательство оказалось под угрозой срыва, и Качинский наконец согласился на сделку с прокуратурой, чтобы провести остаток жизни в тюрьме.

Салли Джонсон обследовала Качинского в течение четырех дней и пришла к выводу, что у него было два бредовых убеждения. Первое заключалось в том, что общество «контролируется современными технологиями», а второе касалось неспособности преступника вступить в отношения с женщиной, что, по его мнению, было «прямым результатом вербального психологического насилия со стороны родителей»{447}. Джонсон поясняет: «И в самом деле, похоже на то, что интенсивность аффекта и убеждения Качинского, касающиеся воздействия на человека современных технологий, а также описанное им психологическое насилие со стороны родных отражают твердую уверенность последнего в правильности своих взглядов, которые он не собирается менять в результате получения новой информации. Можно считать, что оба его заявления – это проявления обыденного бреда[23]»{448}. Под бредом психиатр понимает «ложное убеждение, основанное на неверном толковании окружающей действительности, которое упорно поддерживается, несмотря на мнение большинства и неопровержимые и очевидные доказательства или признаки, свидетельствующие об обратном. Бредовое мышление возникает в определенном континууме, и иногда трудно отличить переоцененные идеи или опасения от бредового мышления»{449}. Диагноз, поставленный Джонсон, подтверждался следующим наблюдением: Качинский сохранял верность своим убеждениям на протяжении десятилетий, что весьма необычно. Истинные причины его поведения, равно как и переход от навязчивых идей к насильственным действиям, – предмет интерпретации. Правовед Адам Магид отмечает, что существует огромное количество теорий, объясняющих поведение Унабомбера, включая и некоторые из тех, что предложил сам Качинский{450}. Магид утверждает, что Качинский на самом деле был всего лишь «печальным, несчастным человеком, которому никак не удавалось вписаться в общество»{451}. Магид делает вывод: «Доктор Джонсон может считать его взгляды на технический прогресс бредовыми, но можно рассматривать их и как результат поиска козла отпущения. Два разных подхода приводят к разным выводам; параноидальная шизофрения предполагает наличие ряда симптомов и отсутствие самоконтроля, но, возможно, Качинский решил стать Унабомбером из-за личной неудовлетворенности окружающим миром»{452}.

Отличить переоцененные идеи от бредового мышления гораздо проще на словах, чем на деле, и любая попытка обосновать эти различия может вызвать споры. Психиатр Тахир Рахман так определяет крайне переоцененное убеждение: «Это убеждение, которое разделяют и другие люди в культурной, религиозной или субкультурной группе человека. Обладатель убеждения зачастую наслаждается им, укрепляет его и защищает, и такое убеждение следует отличать от навязчивой идеи или бреда. Со временем оно начинает доминировать, становится более отточенным и устойчивым по отношению к внешним вызовам. У индивида формируется сильная эмоциональная привязанность к своему убеждению, и он способен ради него совершать насильственные действия»{453}. Бред, напротив, обычно рассматривается как «фиксированное, ложное и идиосинкразическое убеждение, не разделяемое окружающими»{454}. Но что, если этот бред поддерживается широкой общественностью? В конце 2019 года Энтони Комелло – по некоторым сведениям, мафиози-киллер – признался в убийстве главы мафиозного клана Франческо Кали, объясняя это тем, что тот «был представителем „глубинного государства“ и участвовал в заговоре либералов, стремящихся подорвать авторитет президента Трампа»{455}. Комелло также заявил, что поддерживает теорию заговора QAnon[24]. Все это напоминает события, произошедшие годом ранее, когда Сезар Сайок, ярый сторонник Трампа, разослал политикам-демократам и представителям СМИ несколько самодельных бомб, полагая, что эти люди тоже представляют «глубинное государство». Подобные вопросы часто возникают в суде, когда необходимо выяснить, есть ли у подсудимого психические отклонения. Чтобы построить защиту на невменяемости, требуется установить, действительно ли подсудимый во время совершения преступления «действовал, будучи неспособным к рассуждению в результате психического заболевания, и не мог осознавать характер и качество своих действий или если осознавал, то не знал, что их совершать нельзя»{456}. Как разъясняет психиатр Кеннет Вайс, указанное правило Макнотена (названное так в честь фигуранта судебного процесса XIX века душевнобольного убийцы Дэниела Макнотена), по сути, говорит о неспособности преступника отличать добро от зла, а не о том, что он не в состоянии сопротивляться своим желаниям и порывам{457}. Способность отличать добро от зла может иметь значение, по крайней мере, с точки зрения обвиняемых и их адвокатов. Многим сторонникам бывшего президента Трампа, принимавшим участие в нападении на Капитолий в 2021 году, впоследствии были предъявлены обвинения в совершении уголовных преступлений. Защита, организованная некоторыми из них, попыталась снять с обвиняемых ответственность, заявив, что единственная причина, по которой они участвовали в нападении, заключалась в том, что «их призывал к этому Трамп». Судьи поспешно отклонили этот аргумент, возразив, что если бы это утверждение было верно, то нельзя было бы признать обвиняемых способными выносить суждения и, следовательно, доверять им действовать самостоятельно{458}.

В других случаях все вполне однозначно. Сайок рассылал самодельные бомбы чиновникам и представителям общественности, учитывая их политические предпочтения{459}. Он жил в фургоне, украшенном наклейками и плакатами в поддержку Дональда Трампа и против новостных агентств, таких как CNN. Если верить адвокатам Сайока, он был «суперфанатом» Трампа и считал демократов «не просто потенциально опасными, но неизбежно и серьезно угрожающими его личной безопасности»{460}. Приговаривая Сайока к 20 годам тюремного заключения, судья постановил, что подсудимого нельзя считать «невменяемым в правовом смысле ‹…› [но] он явно был одержимым и страдал паранойей и в этом состоянии, которое усугубилось в результате злоупотребления стероидами, решил совершить преступления, за которые теперь будет наказан»{461}.

Выводы

Ознакомившись с содержанием этой главы и двух предыдущих, можно подвести промежуточные итоги. Можно с уверенностью сказать, что единого пути к терроризму не существует, даже если рассматривать членов одной группировки, не говоря уже о членах разных террористических группировок. Факторы риска вовлечения в терроризм динамичны и значительно различаются даже в пределах одного и того же локального контекста. Наше понимание психологии террористов не укладывается в рамки схематичных профилей. Это связано с тем, что террористами становятся самые разные люди – мужчины, женщины и дети из разных слоев общества, живущие в разных условиях. Они приходят в террористические группировки разными путями, по разным причинам и играют в этих группировках разные роли. Вступившим на путь терроризма часто приходится совершать то, о чем они и не помышляли. Когнитивная и поведенческая последовательность, связанная с вступлением в ряды террористов, пока остается неясной, и сами террористы порой не до конца понимают, почему выбрали этот путь. Одни новобранцы подпадают под влияние идеологии и таким образом делают первый шаг к вступлению в группировку и последующим насильственным действиям, а другие проникаются радикальными идеями уже после совершения насильственных действий. Иначе говоря, последовательность шагов даже членов одной и той же группировки не обязательно является упорядоченной или линейной.

Мы видели, что вступление в ряды террористов влечет за собой множество последствий. С новобранцами происходят любопытные вещи. Тот, кто изначально вступил в группировку по личным причинам и имел собственное мнение по многим вопросам, вряд ли надолго сохранит индивидуальность. Различия между новобранцами постепенно сглаживаются вследствие постоянного взаимодействия членов группировки. Нам мало что известно о том, как происходят эти изменения, но мы знаем, что у людей, вовлеченных в террористическую деятельность, разный жизненный опыт и личностные характеристики. Соответственно, террористическое мышление проявляется у них по-разному. Жестокость, необходимая для участия в насилии, не обязательно появляется сразу. Это выученное поведение, а в некоторых случаях – результат практики. Из данной главы мы узнали, к чему приводит такая практика. В следующей главе попробуем объяснить, почему терроризм – далеко не всегда улица с односторонним движением.

Глава 5

Возвращение в общество

На самом деле большинство из нас начинают понимать, куда направлялись, лишь прибыв в пункт назначения. В этот момент мы оборачиваемся и говорим: «Да, наверное, именно к этому я и стремился все это время».

Билл Уоттерсон{462}

В конце августа 2020 года за убийство 51 человека в Крайстчерче, Новая Зеландия, а также попытку убийства еще 40 человек Брентон Таррант был приговорен к пожизненному заключению без права на условно-досрочное освобождение. Чтобы оценить его психическое состояние, перед вынесением приговора с ним беседовали психиатр и психолог. Оба специалиста пришли к выводу, что Таррант «не раскаивался в своих действиях» и «не выказывал ни малейшего сочувствия к своим жертвам и их семьям»{463}. Более того, Таррант дал понять, что «не желает возвращаться в общество» и «не считает содеянное преступлением». Последнее, по мнению экспертов, «доказывает, что он, скорее всего, снова будет совершать противоправные действия»{464}. Принимая во внимание то, что он сделал, можно сказать, что в этом прогнозе нет ничего удивительного даже для неспециалистов. Но давайте поразмыслим вот о чем: что для такого человека может означать исправление и социальная реабилитация? По каким признакам это понять, на что стоит обратить внимание? Может быть, на раскаяние, стыд или смирение? Увеличатся ли шансы на социальную реабилитацию, если преступник откажется от своих идеологических убеждений? Или, скажем, согласится сотрудничать с правоохранительными органами? И имеем ли мы право всерьез говорить об этом? Как можно верить на слово человеку, чья злоба и одержимость привели к тому, что он опубликовал полный ненависти манифест, а затем убил десятки мусульман? Исправление таких, как Таррант, кажется маловероятным, и принимать такую перспективу всерьез по меньшей мере неразумно.

Можно сказать, что на момент вынесения обвинительного приговора Таррант уже находился на стадии дистанцирования, но не дошел до стадии дерадикализации. Это взаимосвязанные, но в то же время разные по сути процессы. Исследователи терроризма изучают их уже более десяти лет. Иногда эти процессы начинаются одновременно, иногда в разное время. В научных кругах давно ведутся споры о том, стоит ли рассматривать истинную реабилитацию как результат дистанцирования, дерадикализации или и того и другого. Сначала выясним, что означают эти термины. В контексте терроризма дистанцирование – прерывание процесса участия в террористической деятельности. Оно может быть вызвано разными причинами, и его результаты у разных людей будут разными. У одних террористов дистанцирование наступает одновременно с арестом, обвинением и лишением свободы, у других – только вследствие смерти (в результате самоубийства или гибели от рук противников). Но самое главное в дистанцировании – изменения в действиях террориста. Коротко говоря, дистанцирование означает, что индивид больше не занимается террористической деятельностью.

Дерадикализация подразумевает изменения в душе преступника, или, выражаясь научным языком, изменения его модели мышления. Когда террорист перестает верить в то, чем занимается группировка, наступает так называемое психологическое дистанцирование. Ослабевает преданность «правому» делу, исчезает эмоциональная вовлеченность в деятельность группировки. Террорист больше не приемлет экстремистских убеждений и не поддерживает их (при условии, конечно, что был их ярым сторонником). Все террористы проходят стадию дистанцирования, но только немногие переходят к стадии дерадикализации. В целом дерадикализацию можно рассматривать как процесс, в ходе которого меняются взгляды террориста и он перестает демонстрировать верность идеалам группировки и самой группировке. Иными словами, дерадикализация – это разрушение террористического мышления, на формирование которого когда-то было потрачено так много времени и сил.

Почему эти процессы тесно взаимосвязаны и в то же время отличаются друг от друга? Тому есть три причины. Во-первых, террорист может сначала отойти от активной террористической деятельности и только потом изменить мышление, то есть перейти к стадии дерадикализации. К примеру, находясь в местах заключения, осужденный террорист постепенно осознаёт, что не только не может продолжать участвовать в терактах физически, но и не желает иметь никакого отношения к деятельности группировки или движения в целом. Он вдруг понимает, что с него довольно, ищет другие возможности и занятия и поэтому начинает психологически дистанцироваться от группировки. Для такого дистанцирования тюрьма в каком-то смысле обеспечивает идеальные условия{465}. Писательница Элисон Джеймисон взяла несколько интервью у бывших членов итальянской подпольной леворадикальной организации «Красные бригады», и беседы показали, что в местах заключения у бывших боевиков появилась возможность «критически переосмыслить прошлое и проанализировать личную и коллективную ответственность и таким образом подготовить почву для реабилитации и последующего освобождения»{466}.

Во-вторых, террорист может отойти от дел, но не вступить на путь дерадикализации. Если человек порвал с террористической деятельностью, это не обязательно означает, что он, как говорится, повернулся спиной к движению и не одобряет его целей и методов борьбы. Члены группировки дистанцируются от терроризма по разным причинам, и чаще всего отбывающие срок террористы остаются преданными сторонниками движения. В некоторых случаях террористические движения предоставляют рядовым членам возможность покинуть группировку целыми и невредимыми. Если учесть, что все группировки заботятся об организационной и оперативной безопасности, становится понятно, что подобные «отпуска», которые периодически предоставляются членам группировки, имеют большое значение для предотвращения выгорания и помогают сохранить ценный человеческий капитал.

В-третьих, террорист может перейти к стадии дерадикализации, не порывая при этом с терроризмом. При этом он может оставаться активным и даже фанатичным членом террористической группировки и в то же время испытывать глубокое разочарование в ее деятельности. Такие террористы, по сути, уже дерадикализировались, но еще не отошли от дел или не смогли этого сделать по каким-то причинам. Вспомним пример Сары из предыдущей главы – она разочаровалась в движении задолго до того, как решила из него выйти. Страх мести за предательство и отсутствие перспектив вне группировки (в том числе доступа к основным жизненным ресурсам) вынудили женщину остаться в группировке, хотя она уже поняла, что давно перестала быть тем преданным борцом, каким была когда-то. Но если вступление в группировку имеет определенные плюсы и минусы, то же самое можно сказать и о выходе из нее. Террористы, покинувшие группировку, обретают психологическую свободу, избавившись от жестких рамок террористического движения, но в то же время лишаются тесных товарищеских отношений с другими членами группировки.

Под дерадикализацией также понимают растущее число программ, принимаемых во всем мире и нацеленных на снижение риска повторного вовлечения бывших боевиков в террористическую деятельность. Такие программы включают в себя целый комплекс мероприятий – психологическое консультирование, профессиональное обучение, а в некоторых случаях и восстановительное правосудие, то есть встречи с теми, кто потерял близких или иным образом пострадал от террористического насилия. Точный рецепт эффективной реабилитации пока еще только пытаются создать, но в тюрьмах и других местах принудительного содержания по всему миру многочисленные соответствующие программы уже привлекают внимание и дают надежду. Некоторые программы вызывают скептицизм и насмешки над постоянно меняющимися методами реабилитации, но многие представляются весьма перспективными.

Отказ от террористической деятельности

Процесс дистанцирования – важный для понимания элемент поведения террориста. В течение многих лет дистанцированию уделялось недостаточно внимания – возможно, потому, что ученые сосредоточились на изучении процесса вовлечения людей в террористическую деятельность. Долгое время ошибочно считалось, что терроризм – улица с односторонним движением. Это казалось вполне логичным. Ведь порой гораздо проще вступить в сумеречный мир терроризма, в котором человек каждую секунду рискует быть схваченным или погибнуть, чем повернуть назад. Но с середины 2000-х годов значительно возросло число научных исследований, посвященных тому, как и почему происходит выход из террористических группировок{467}. Появился даже специальный научный журнал, посвященный дерадикализации. Когда об «Исламском государстве» стало известно во всем мире, писатель Грэм Вуд выразился так: «Мы мало знаем [об ИГ], это и понятно: ИГ – закрытое сообщество, и мало кому удалось побывать в нем и вернуться»{468}. Тем не менее вскоре все изменилось – десятки тысяч бывших участников движения вернулись в свои родные страны или попали в лагеря для военнопленных. «Исламское государство» во многих отношениях было уникальным движением[25], но большинство террористических организаций рано или поздно прекращают свое существование. В результате разгрома, как правило, возникают новые угрозы безопасности и другие проблемы теперь уже для тех стран, из которых когда-то вышли сторонники террористического движения, а ученые при этом получают ценный материал для исследований.

Ученые считают, что процесс и опыт выхода из террористической организации отличаются некоторым разнообразием. Дистанцирование бывает внезапным или постепенным. Когда террорист хочет порвать с терроризмом, поводом для резкого разрыва иногда может послужить конкретное событие. В других случаях дистанцирование происходит медленно, шаг за шагом: террорист взвешивает все за и против и старается выбрать правильное время и место для решающего рывка. Выход из организации бывает добровольным – террорист решает уйти по собственному желанию и в конце концов уходит, а бывает и принудительным – к примеру, террориста арестовывают полицейские или исключают из организации за какие-то проступки, а может быть, он просто заболевает или получает травму. Роберт Уайт и Терри Уайт как-то заметили, что карьера террориста заканчивается арестом или гибелью{469}. Это примеры резкого разрыва с террористическим прошлым, причем второй вариант – окончательный и бесповоротный. Но террористические группировки довольно часто позволяют боевикам взять тайм-аут. Возможно, такой «отпуск» предоставляется только избранным, но в любом случае его цель – предотвратить своего рода профессиональное выгорание. Члены группировки почти на 100 % уверены, что те, кого отпустили «отдохнуть», непременно вернутся и, следовательно, в скором времени к движению снова присоединится еще более эффективный оперативник{470}. Исходя из этого, можно сказать, что дистанцирование бывает краткосрочным, долгосрочным или окончательным. Пытаясь выяснить, как и почему индонезийские джихадисты покидают свои группировки, политолог Джули Чернов Хван обнаружила, что в некоторых случаях дистанцирование может быть «условным»{471}. Почти половина опрошенных ею джихадистов были мобилизованы в ходе конфликта между местными общинами. Но при определенных условиях бывшие боевики вполне могут снова стать участниками боевых действий – к примеру, если на общину нападут враги{472}. Важно разобраться, что способствует возвращению бывшего террориста к террористической деятельности. Для безопасной и успешной реинтеграции бывших террористов следует рассматривать ситуацию в более широком контексте и учитывать совокупность внешних условий – иначе говоря, пользуясь терминологией Сары Марсден, необходимо акцентировать внимание не только на «внутреннем изменении» преступника{473}.

Почти все, что мы знаем о дистанцировании, за редким исключением касается поведения отдельных террористов{474}. О том, как группировки способствуют или препятствуют выходу боевиков из организации, известно гораздо меньше. В некоторых группировках террористов удерживают определенные факторы. В отличие от ИРА, в которой террористам позволялось периодически покидать группировку, Андреас Баадер, как утверждают, говорил новобранцам группы Баадера–Майнхоф, что из организации можно выйти только «ногами вперед» (то есть основание для выхода – только смерть), и добавлял: «Тот, кто вступил в организацию, должен быть сильным, должен держаться до последнего. Слабакам у нас не место»{475}. Анализ личных дел «Исламского государства», проведенный исследователями из Центра по борьбе с терроризмом при Вест-Пойнте, показал, что боевикам разрешалось покидать ИГ только в том случае, если им удавалось убедить командиров, что для этого есть серьезные основания{476}. Исследователи обнаружили, что в числе основных причин выхода из организации участники движения чаще всего указывали «отъезд на лечение» или «семейные обстоятельства». В таких случаях членам группировки предоставляли отпуск, после которого террорист должен был вернуться на территорию ИГ с новыми членами семьи. Любопытно, что в одном из дел говорилось о «сложной ситуации», в которой оказался один из боевиков, а по поводу другого было указано, что он «не способен проявлять терпение» и, видимо, поэтому ему разрешили покинуть группировку{477}. Вспомнив выводы из изложенного в предыдущих двух главах, сформулируем интересную мысль. Теоретически можно было бы извлечь из рассмотренного исследования необходимую информацию и создать психологический портрет идеального террориста. Однако известно, что каждый, кто становится террористом, сталкивается с определенными проблемами – это неизбежно случается с теми, кто встает на этот путь. Даже самые преданные делу новобранцы не могут предсказать, как они будут справляться с трудностями, участвуя в деятельности группировки и выполняя новые обязанности, и что с ними в итоге произойдет. Михаэль «Бомми» Бауманн, основатель немецкого «Движения 2 июня»[26], в мемуарах так вспоминал о происходивших с ним изменениях: